в моей смерти прошу винить Ойкаву Тоору

В мире среднестатистического японца, замкнутом работой, домом и редкими посиделками в баре с коллегами, есть целых два Ойкавы Тоору — может, конечно, больше, но какова вероятность? — один из которых лучезарно улыбается с рекламных баннеров, расслабленно закидывает ногу на ногу на развороте модного журнала или рекламирует в инстаграме новый косметический бренд, а другой пишет скандальные и разоблачительные статьи в желтом журнале. В мире Ойкавы Тоору целых две жизни, и ни одна из них не делает его счастливым. Кутаясь в свет софитов, как в брендовое пальто, Ойкава улыбается в камеру, уводя взгляд куда-то вверх. Прячет руки то в карманы, то небрежно поправляет челку. Каждый жест отточенный, но выглядит естественно. Камера любит Ойкаву. Это не взаимно. На показах и презентациях он бывает чаще, чем дома. Стабильно обедает в каких-то вычурно дорогих ресторанах, потому что любая встреча — это потенциально новый контракт. Нужно улыбаться, даже когда твой рот забит сашими, и усердно делать вид, что тебе ни на что не хватает времени. Его и правда не хватает. Ойкава Тоору знает все. На светских раутах болтают разное: где-то напридумывают, где-то приукрасят, а где-то скажут правду. Главное — вовремя понять. Ойкава хорошо разбирается в людях — он наблюдательный, — и банальным кокетливым жестом для отвлечения внимания его не провести. Когда люди лгут, они всегда пытаются закрыться, спрятаться за неуместными движениями или увести взгляд, будто боятся, что их прочитают. И Ойкава читает. Иронично, но люди, которые уверены, что хорошо врут, — совершенно не умеют этого делать. Подобные вечера — тот еще маскарад, разве что без нелепых костюмов. Здесь только коллекция масок на любой вкус, и сам Ойкава попеременно примеряет одну из своих, не чувствуя себя счастливым ни в одной. Это просто работа. Нюансы, за которые тебе заплатят. Сейчас или через пару лет. И совсем необязательно деньгами. А поздней ночью, когда все возвращаются по домам и снимают свои маски, начинается настоящее представление, за которым Ойкаве действительно нравится наблюдать. Жизнь как она есть. Прекрасная в своих красках искренности, сумбурности, грязи и чистоты. Чужая душа — потемки. Чужая жизнь — за зашторенными окнами в приглушенном свете ночника. В чужую душу никак не заглянешь, а шторы можно отодвинуть. Ойкаве нравится наблюдать за чужими жизнями. Это не похоже на какой-то фетиш — плевать он хотел на то, кто с кем занимается сексом, — ему нравится слушать разговоры за поздним ужином, видеть, как гримасничают дети, пытаясь привлечь внимание вечно занятых родителей, нравится чувствовать чужие эмоции во время жаркой перепалки. Ойкаве нравятся чужие жизни. Только подглядывая за кем-то, он чувствует себя живым. И никакой это не вуайеризм. Никто ведь не считает себя извращенцем, когда смотрит кино.

***

Ойкава — улыбчивый мальчик. Он звонко смеется над шутками сверстников, потирая ушибленные во время игры коленки. Это так здорово — проводить время с друзьями, ни о чем не думать, сидя на нагретых солнцем лавочках во дворе школы. Ойкава очень внимательный. Он умело находит подход к каждому, непринужденно держится в любой компании, всегда активный на уроках и очень любознательный. Учителя часто хвалят его, а друзья постоянно зовут гулять. Но Ойкава всегда улыбчиво отказывается, рассказывая как много у него накопилось дел. Впереди у него еще два урока, занятие в клубе любителей фантастики и долгая дорога домой. Он никогда не ездит домой на автобусе. Ему совсем не хочется терять лишний час свободы. Ойкава часто меняет маршруты, изучая новые переулки родного городка, иногда заходя в тупик. Но это только подогревает интерес. Он часто заглядывает в чужие окна, наблюдая за тем, как течет чужая жизнь. Узкие кварталы уходят вниз по пригорку. От горячего асфальта веет жаром. И вообще, как-то душно для мая, наверное, вечером будет дождь. Ойкава не любит дожди. Под ливнем так хорошо не погуляешь. В самом конце квартала стоит его дом. В самом конце квартала заканчивается его свобода. Для кого-то дом — маленькая крепость, для Ойкавы — личная тюрьма. Жизнь Ойкавы расписана в графиках до мелочей. Подъем, завтрак, школа, дополнительные занятия, домашнее задание, ужин, чтение, сон. У него нет права на шаг в сторону. И так каждый день: подъем, завтрак, школа, дополнительные занятия, домашнее задание, ужин, чтение, сон. На выходных не поспишь до обеда, не увидишься с друзьями, не поиграешь в мяч, не сходишь в кино. Подъем, завтрак, внеклассные занятия, общение с семьей, чтение, сон. Да и друзей у него толком нет. Только одноклассники. Потому что в его график — подъем, завтрак, школа, дополнительные занятия… — никак не вместить поездку на велосипедах с друзьями в горы. Даже спустя семнадцать лет Ойкава помнит этот график. Подъем в семь ноль-ноль, завтрак в семь двадцать, автобус в семь сорок пять, школа с восьми до четырнадцати ноль-ноль, час до дома — час скоротечной свободы, — сделать домашнее задание до восемнадцати тридцати, затем полчаса на ужин, три часа на чтение и сон. Ровно в двадцать два ноль-ноль. Его отец — контрол-фрик. Жизнь, расписанная посекундно, под рукой всегда три ежедневника — на каждого по члену семьи, — болезненная мания к перфекционизму, бесконечные попытки загнать реальность в рамки и каждого вписать в них. В десять лет сложно это осмыслить. Осознание, что твой папочка — еще тот псих, приходит не сразу. Примерно в то время, когда начинаешь понимать, что такое происходит не во всех семьях. Кто-то скажет: это всего лишь особенность характера, зачем перегибать? Ойкава тоже хотел бы спросить у отца, зачем было перегибать с собственными детьми? — Это акценту… акцентру… акцентуация, — говорит Макки, лопая розовый пузырь жвачки. Макки — единственный друг Ойкавы в старшей школе. Единственный, кому Ойкава все рассказал. — Я в интеренете про такое читал. Защитная реакция на какое-то событие в прошлом. Или типа того. Там написано, что эта… ну, хрень эта может даже перерасти в психопатию. — Макки качается на стуле. Ойкава думает, что когда-нибудь он упадет. Через десять лет Макки подсядет на кокаин, а Ойкава, как и его отец, превратится в чертового психа. Но пока Ойкаве двенадцать и вокруг него — неизведанный мир. Совсем незнакомый, но такой желанный. Он с упоением слушает, как одноклассники ходят в кино после школы, как вместе играют в компьютерных клубах, как ездят в горы на велосипедах и жарят сосиски на палочках. Однажды он даже набирается смелости и спрашивает у отца, можно ли ему также? Отец просто отвечает — нет. На этом разговор заканчивается. В пятнадцать он все чаще мечтает свалить из дома. По дороге домой все также заглядывает в окна, но на детскую шалость это уже не тянет. Иногда он так долго смотрит в чужие окна, что его начинают замечать и грозятся вызвать полицию. Ойкаве приходится менять маршруты, снова и снова. Как-то на него даже пожаловались отцу, за что тот лишил его телефона на неделю, и Ойкава был уверен, что сойдет с ума, если хоть чем-то не займет свои мозги. Он учится еще усерднее, читает больше книг по психологии и психиатрии, различает ложь с полуслова и может выболтать из человека любую информацию. Ойкава научился врать лучше всех, с кем когда-либо был знаком. Он врет отцу, что подает документы в Киото, пока сам хранит в нижнем ящике стола грант из медицинского университета. Когда-нибудь он станет отличным психиатром и спасет человека от ошибок, которые совершал его отец. В меде учиться сложнее, чем Ойкава себе представлял. Во-первых, потому что он наконец получает свободу, о которой так мечтал. Во-вторых, потому что через месяц отец узнает о вранье Ойкавы, заехав в гости к сыну в Киото. Отец лишает его всего финансирования, и Ойкаве приходится искать подработку, чтобы оплачивать маленькую квартирку возле университета и хоть какое-то пропитание. Но это была свобода. Свобода от графиков, однодневной рутины, от вечного контроля отца. Это свобода выбора, и никто не поймет, насколько она может быть прекрасной, пока не лишится ее. У него появляются друзья, с которыми можно ходить в кино или в бар, или просто пройтись по улицам после вечерней подработки, не ограничиваясь ни временем, ни маршрутами. Кто-то точно скажет, что отец по-своему заботился о них с сестрой, но Ойкава знает, что заботился отец лишь о себе. Кстати, теперь он может это подтвердить. В конце концов, психоанализ — это основа основ. Дело катится к третьему курсу, а Ойкава катится к отчислению. Слишком много подработок, слишком мало времени на учебу. Жизнь снова пытается затолкать его в свои графики, но Ойкава бежит от них, планируя все так, как удобно ему. Только ему одному. Подработка моделью для небольшой студии не сильно привлекает, но за нее платят хорошие деньги, да и время выбираешь удобное лично тебе. Это подкупает. Ойкава приходит на профессиональную съемку впервые, даже не догадываясь, что простая подработка на пару часов превратится в дело, которому он отдаст свою жизнь. Снова. Его отчисляют на четвертом курсе. Ойкава просто не приходит на экзамены, потому что в Майами проходит показ мод, на котором у него четыре выхода. У него контракт с крупной студией, почти миллион подписчиков в инстаграме, съемки по всему миру и огромные суммы на счетах. Пару раз в шутку он даже посылает журналы отцу, с обложки которых обворожительно улыбается всем своим поклонникам. Отец ничего не ответил. Это не вписывалось в его график. Два года суматошной жизни. Новые контракты и бесконечная попытка угнаться за каждым шансом вырваться из закостенелой повседневности, которая призраком старого дома все еще висела где-то неподалеку. Ойкава бросается на свободу, как оголодавший сирота на миску супа. Как утопающий хватает ртом воздух, боясь снова погрузиться под воду. Как тот, кто никогда не знал, что такое свобода, и пытается пресытиться ей. Почему никто ему не сказал, что крупные контракты требуют соблюдения строгих графиков? Ты снова отдаешь свою жизнь, только теперь вместо отца — менеджеры. Сегодня в три встреча в ресторане, потом съемки до семи. Завтра интервью, съемки и репетиция. Послезавтра презентация и показ. Потом тоже наверняка что-то есть, Ойкава не знает. Не хочет знать. Жизнь снова превратилась в бесконечное рабство. Рабство времени, места, а теперь и манеры общения — не забывайте улыбаться, Ойкава-сан, здесь могут быть потенциальные клиенты, — от которой Ойкаве с каждой встречей становилось все более тошно. Он любил улыбаться, пока это не стало его обязанностью. Ойкава думает: «Макки бы назвал это инфантилизмом. Постоянно жаловаться на жизнь и никак ее не менять». А как поменять жизнь, когда ты известен почти на весь мир? Ты больше не маленький мальчик Ойкава Тоору, перед которым открыты все пути. Ты — супермодель. Добро пожаловать в отвратительный мир обязательств. И снова все по кругу: графики, графики, графики и контракты. Чертова заевшая пленка, в которой Ойкава ощущает себя статичным стоп-кадром. На одном из вечеров он встречается с Ушиджимой Вакатоши — отголоском далекого детства. Мальчик из параллельного класса, который всегда странно поглядывал на Ойкаву, чем вызывал интерес и одновременно раздражение. Почему так сложно подойти и заговорить? Зачем стоять и молчать? А он и сейчас стоит и молчит. Смотрит, рисует что-то глазами на чужом лице, а Ойкаве до того скучно, что он сам начинает разговор. — Ушиджима-сан, я прав? — он в этом не сомневается. — Да, Ойкава Тоору. Я тоже тебя сразу узнал. Ойкава думает: «Ну да, ты ведь буквально нигде не мог меня видеть», но вслух отвечает: — Неожиданная встреча. Какими судьбами? — Мое агентство — один из спонсоров вечера. — Он, как и в детстве, немногословный. Что-то никогда не меняется. И для Ойкавы тоже. А все что было потом — тот еще цирк.

***

Щелчок затвора теряется за плеском воды. В объективе двое. Молодой высокий парень в коротких плавках демонстративно играет мышцами на груди, заводит руки за спину, разминая широкие плечи, и с разбега ныряет в бассейн под одинокие аплодисменты. Женщина сидит на плетеном шезлонге, громко смеется, не переставая аплодировать, и ее хлопки в тишине ночи разносятся на много метров. Кто-то из соседей наверняка слышал, но вряд ли удивится. У женщины двое маленьких внуков, может, заехали погостить. Ойкава знает, ее старшему внуку на прошлой неделе исполнилось одиннадцать, и этот высокий незнакомец никак не тянет на младшеклассника. Да и какая бабушка разрешит внукам купаться в десятом часу ночи в бассейне? И осведомлен ли о молодом незнакомце муж этой женщины, который пару дней назад отбыл в длительную командировку? Они не замечают чужого внимания, настроенные только на волны друг друга. В инфернально синих лучах подсветки — так интимно — женщина медленно спускается по лестнице в бассейн, и от нее длинными нитями тянутся волны. Ойкава делает еще один снимок, умело настраивая фокус. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Они совсем близко друг к другу. Женщина, как утопающая, тянет руки навстречу парню, и тот без лишних сомнений притягивает ее к себе. Лучшего кадра не найти. Привычная история, которую всю следующую неделю с желчью на губах будут смаковать читатели еженедельника. Ойкава такие истории не любит. Лезть в чужие постельные дела неинтересно, как и наблюдать за ними. Но это часть жизни — ее грязная и отвратительная часть, — которой Ойкаве так не хватает. Это свобода выбора: изменять или оставаться верным. Ойкава уже не помнит, кто стал его первой «жертвой». Тот политик, что брал взятки от якудза, или помощник прокурора, забывший зашторить окна, когда трахал молоденькую секретаршу. Важной роли, в общем-то, не играет. Просто полгода назад, прогуливаясь вечером по району — единственным свободным вечером за несколько месяцев, — Ойкава по старой привычке засмотрелся в чужое окно, простояв под ним почти час. В этом районе не бывает случайных прохожих или проезжающих машин. Элитный жилой квартал с большими современными домами и старыми родовыми поместьями. На покупку жилья в таком районе у Ойкавы денег не хватит, но снимать здесь небольшой дом — вполне по карману. Здесь тихо, по-своему уютно, но главный плюс — соседи. Почти вся токийская верхушка, для знакомства с которой Ойкава и снимает здесь жилье. В жизни всякие связи могут пригодиться. За первым разом идут второй, третий, пятый. Ойкава не замечает, как стал проводить все свободные вечера, наблюдая за чужими жизнями. Порядочные семьянины, замечательные отцы, покладистые жены, добропорядочные граждане своей страны… В какой-то момент все снимают свои маски, оголяя продажное жадное нутро, голодное до чужих ласк и похоти. Вкус у жизни такой разный. От приторно-сладких улыбок до отвратительно соленых слез. Ойкава любит вкусы чужих жизней, потому что вкус его жизни — пресный. Или у бесконечных графиков какой-то другой вкус? Его первая статья была чем-то вроде дела чести. Случайная сплетня от любовницы одного акционера, которой с Ойкавой поделились на международной презентации новой коллекции украшений, оказалась вовсе не сплетней. Тогда Ойкава просидел почти полночи в кустах под окнами, записывая на диктофон весьма компрометирующий разговор — впоследствии Ацуму передал его полиции, — и сумел сделать пару не совсем удачных снимков. Статью пришлось оставить без фотографий, но диктофонная запись стала отличным доказательством для редакции. Ойкава до последнего сомневался, что статью напечатают — зачем маленькому желтостраничнику впутываться в такие дела? – но братья Мия рискнули, получив с этого свою выгоду. Спустя время дело, вроде как, замяли, но резонанс был ощутимым. Тогда-то Токио и узнал про «второго» Ойкаву Тоору, и с тех пор еженедельник «Твой секрет» стал регулярно выбиваться в топы. Псевдоним Ойкава даже не думал брать. Кому придет в голову, что мировая звезда модельного бизнеса станет писать статейки для желтого журнала? К счастью близнецов, Ойкава знает много секретов. Телефон вибрирует в переднем кармане спортивных штанов. Ойкава вздрагивает от неожиданности — ему редко звонят в такое время, — наощупь находит смартфон и нажимает на кнопку блокировки, сбрасывая входящий звонок. Все менеджеры знают — думают, — что в свободные вечера Ойкава ложится рано, чтобы немного восстановить силы, баланс в организме, что-нибудь еще, он всегда находит подходящие отмазки. Но кто-то настойчиво звонит второй раз. Ойкава наспех убирает камеру в портфель, закидывает его на плечо и, стараясь не шуметь, выбирается из кустов, оставляя парочку наедине. Этих снимков будет достаточно. Он раздраженно вытаскивает по-прежнему вибрирующий телефон и удивленно охает. Ушивака. Чего этому придурку нужно в такой час? — Чего тебе? — спрашивает Ойкава, бегло оглядываясь по сторонам. На улице тихо. Одинокие фонари вдоль асфальтированной дороги освещают путь до конца квартала, где он оставил свою машину. Он больше не работает в своем районе. — Тоору, — Ойкава неуютно ведет плечами от голоса на другом конце провода. — Ты сейчас занят? — Ты время видел? Я сплю. — Ключ от машины лежит в боковом кармане портфеля. Ойкава перекладывает телефон в другую руку и тянется за ключом. — Я слышу твой голос. Ты не спишь. Какая проницательность. — Ты что, пьяный? — Ойкава думает, что ему кажется. Они столько раз пересекались на разных вечерах, но он никогда не видел Вакатоши не то что пьяным, а даже с бокалом шампанского. Но у Ушиваки действительно заплетается язык, и несет он какую-то чушь. — Ты можешь приехать ко мне? Мне нужно тебя увидеть. — Да с чего вдруг? Мы с тобой даже не друзья. — Они и правда не друзья. После их первой встречи на той презентации Ойкава жалеет, что заговорил с ним тогда. С тех пор, стоит Ойкаве появится в поле зрения Ушиджимы, тот постоянно предлагает какие-то контракты, работать на него и еще что-то, Ойкава никогда не слушает до конца. А сейчас что? — Я знаю про твое хобби. — Внутри Ойкавы все холодеет. Этого не может быть. Абсурд. — Я видел, как в школе ты смотрел в чужие окна. Ты смотрел в них так, будто завидуешь. Потом я узнал о скандальном журналисте Ойкаве Тоору и подумал, что это очень похоже на тебя: подглядывать в чужие окна и рассказывать о чужих жизнях. — Ты ни хрена не знаешь обо мне! — Ойкава кричит в трубку, тут же оглядываясь по сторонам. Слишком опрометчиво. — Чего ты добиваешься? — Ничего, — на том конце провода тихий смешок, от которого Ойкава едва не теряет самообладание. — Правда, ничего. Наоборот, хочу кое-чем поделиться. — Господи, Ушивака, ты просто пьян, — Ойкава смеется — почти истерично, — закидывая портфель на заднее сиденье машины. — Давай встретимся на днях и все обсудим? Проспись. — Приезжай сейчас, или завтра о твоем хобби узнает парочка других журналов. Бред. — Ты мне угрожаешь? У тебя даже доказательств нет. — Ойкава заводит мотор, но фары предусмотрительно не включает. Сначала нужно подальше отъехать. — Твое имя — само по себе доказательство. Об этом уже наверняка кто-то думал кроме меня. — Где ты? — Ойкава бросает нервный взгляд в зеркало заднего вида и съезжает с парковки. — Я скину адрес тебе сообщением. Ойкава сбрасывает звонок. Черт.

***

Полупустая парковка лав-отеля немного успокаивает. Значит, гребаный Ушивака не успел созвать пресс-конференцию, пока Ойкава добирался к нему с другого конца города. Он ставит машину на сигнализацию, смахивает со лба пару капель дождя и заходит внутрь. Маленький холл с автоматами ключей, кофе и сигарет. Красная неоновая подсветка тянется под потолком длинной змеей. Душное пространство узких коридоров, к коже тут же прилипает сладко-ягодный аромат дешевых ароматизаторов, от которого кружится голова. Или это нервное. Нужный номер в конце коридора за стеклянными шторами-бусинами, которые цепляются за одежду и вырывают пару волосков с головы. Отвратительная безвкусица. Ойкава не стучится. Сразу открывает дверь, намереваясь с порога высказать все, что думает, но так и замирает с открытым ртом. А что происходит? На столике открыто шампанское и стоят два бокала. Один уже наполовину выпит. Пиджак небрежно валяется на спинке красного вельветового кресла. Ушиджима сидит на краю кровати, упираясь локтями в колени, и прячет лицо в больших ладонях. От привычно уложенных волос не осталось и следа, рубашка расстегнута, на шее дорогой удавкой болтается галстук. На тумбочке открытая пачка презервативов. — Слушай, Ушивака… — Ойкава не знает, что сказать. Это совсем не то, что он ожидал увидеть. Ушиджима медленно поднимает голову, встряхивая упавшие на лицо пряди. Он выглядит таким разбитым, что Ойкаве становится неловко. Он точно должен быть здесь? — Тоору, проходи. — Он кажется совсем пьяным. Незаметно покачивается из стороны в сторону, поднимаясь с постели. — Слушай, если ты собираешься меня насиловать… — Глупости, — из груди Ушиджимы вырывается неожиданный смешок. Это так непривычно, что Ойкава начинает сомневаться в собственном рассудке. Лавовые шарики лениво перекатываются, умирая и снова возрождаясь в недрах светильника. В лампе отражается двойник Ушиджимы, стоящий возле кровати и ждущий. Только чего? — Так чего ты хотел? — Ойкаве неуютно стоять под столь пристальным взглядом. Он толкает ногой дверь, и та закрывается с тихим стуком. Ойкава садится на кресло, закидывая ногу на ногу. Быстро достает из кармана пачку сигарет, забирая с прикроватной тумбочки пепельницу. — Хотел увидеть тебя, — на выдохе отвечает Ушиджима, и, кажется, жутко волнуется. — Что, в номере лав-отеля? Серьезно? — Ойкава язвит, оглядывая обстановку номера. Он много чего слышал о таких местах, но лично никогда не бывал. Закуривает, смакуя дым на языке, и стряхивает пепел. — Я здесь был… Неважно. Наверное, стоило выбрать другое место. — Ушиджима садится обратно на постель. Мельком Ойкава замечает, что его ремень расстегнут. — Ты здесь был не один? — Очевидный вопрос. Два бокала шампанского, расстегнутый ремень. Не переночевать же он сюда пришел. — Да. У нас ничего не получилось. Он уже ушел. — Серьезно? Ты позвал меня за тем, чтобы поплакаться, что у тебя не встал? Ушивака, иногда с мужчинами такое случается… — У меня встает только на тебя. — Ойкава второй раз за десять минут замирает с открытым ртом. Сигарета медленно тлеет в пальцах. — Я звучу, наверное, как извращенец. Но ничего не могу поделать с этим. Занимаясь сексом, я представляю тебя. Уже довольно долгое время. — Ладно-ладно, я понял. — Ойкава глубже затягивается, выдыхая дым. Успокоиться не помогает. Он тушит недокуренную сигарету, убирая пепельницу. Раздраженно потирает виски — будто это поможет переварить услышанное, — зажмуривая глаза. В голове никак не укладывается. — Ушивака… Вакатоши, слушай, у нас с тобой вряд ли что-то получится, — вряд ли у Ойкавы хоть с кем-то получится, — у меня жуткие графики, постоянные перелеты, я дома бываю от силы неделю. И это даже не оправдание, а душащая правда, от которой Ойкаве самому хреновей некуда. — Я знаю. Просто подумал, может раз… — несказанное «попробуем» повисает в воздухе неловкостью и ощутимо колет в горле резким отказом. Но он не требуется. Ушиджима и так все понимает. Ойкава думает: «Мне правда жаль», а вслух говорит: — Я пойду. — Нет, погоди, — Ушиджима вздергивается, вытягивая руку вперед. — Посиди еще пару минут. Я просто хочу на тебя посмотреть. Ойкава вздыхает, но остается. Молча смотрит на ленивые пузырьки лавовой лампы, следит за отражением в стекле, стараясь не замечать внимательного взгляда. — Тоору, — Ушиджима ломает повисшую тишину вопросом, — ты гей? — Бисексуал, скорее, — непринужденно отвечает Ойкава, пожимая плечами. — У меня был секс и с парнями, и с девушками. И в обоих случаях я получал удовольствие. — И ты никогда не влюблялся? Для Ойкавы это сложный вопрос. — Влюблялся, но это было очень давно. Я был в старшей школе. Мы никогда не виделись, общались по переписке, но мне этого оказалось достаточно, чтобы привязаться, — Ойкава замолкает на секунду, кивает, будто-то где-то внутри сам себе дает разрешение, и поворачивается лицом к Ушиджиме. — Я понимаю тебя, Вакатоши. Я тоже когда-то мечтал, чтобы мои чувства приняли, но у каждого есть свои обязательства. К сожалению, мы давно уже не младшеклассники, у которых впереди так много открытых дверей. — Я понимаю, — Ушиджима кивает и тянется за бутылкой. Шампанское выливается за края бокала, но он не обращает на это внимания. — Еще увидимся? — Увидимся. Только на этот раз не звони мне посреди ночи, договорились? Ушиджима кивает, соглашаясь. Больше он ему не позвонит.

***

— Не знаю, во что ты вляпался на этот раз, — смешливо тянет Ацуму на том конце провода, быстро щелкая клавишами, — но, походу, тебя обвиняют в убийстве. — Он оставил какие-то данные? — Ойкава затягивается сигаретой — ментол неприятно жется в горле, — урвав почти десять минут перерыва. — Детектив, — Ойкава слышит в трубке шуршание бумаги и раздраженное цоканье Ацуму, — Ивайзуми Хаджиме. Выглядит, как тот самый назойливый коп, от которого так просто не отделаешься. Так что будь осторожнее. — Какой ты заботливый, Ацуму-чан, — смеется Ойкава, стряхивая пепел с тлеющей сигареты. Ацуму фыркает. — Это не забота. Просто бизнес. Твои статьи приносят отличные дивиденды. — Больше вы ничего не сказали? — Ойкава бегло оглядывается, проверяя, нет ли поблизости лишних ушей. — Нет. Да и он не особо настаивал. Может, у него есть еще какие-то каналы, но выглядел он больше заебанным, чем осведомленным. У меня таких мешков под глазами не было даже в самые хреновые дни студенчества. — На заднем фоне эхом раздается недовольный голос Осаму. — Ладно, я тебя предупредил. Остальное в твоих руках. Удачи. — Спасибо. Ацуму сбрасывает звонок. Ойкава пару секунд тупо смотрит на экран телефона, пока тот не гаснет, и прячет его в карман. Ладно, убийство — это действительно что-то новенькое. Ацуму пару раз в неделю стабильно звонит ему, чтобы рассказать о тиражах и продажах, не забывая упомянуть новые судебные иски. Ойкава никогда лично не встречался с юристом журнала, но наслышан о способностях Киты. Журнал уже на протяжении двух лет из всех судов выходит сухим из воды. Интересно, сколько они ему платят? До конца перерыва пять минут. Хватит на еще один телефонный звонок и сигарету. Наверное, стоит бросать. Наверное, когда-нибудь Ойкава задумается об этом чуть дольше, чем на одну секунду, прежде чем закурить. Номер в телефонной книжке приходится искать долго — Ойкава не помнит, какой из пяти номеров у него основной, — а потом еще также долго слушает длинные гудки в телефоне. — Я не могу долго говорить, — без лишних слов предупреждает Акааши, отвечая на звонок в последний момент. — Что-то срочное? — Можешь пробить для меня одного полицейского? — Ойкава закуривает, выбрасывая пустую пачку в мусорку. Больше никакого ментола. — Что-то серьезное? — голос у Акааши привычно спокойный, но Ойкава знает, что это всего лишь видимость. — Планирую это узнать. — Они довольно близкие друзья со времен университета. Тогда у Акааши не было собственной квартиры в Синдзюку, он не гонял на новеньком спортивном сузуки и не был на грани реального срока за киберпреступления. Теперь Акааши «замаливает» свои грехи, работая на полицию. Интересно, а полицейский департамент в курсе, сколько у него денег на офшорных счетах? — Мне нужны его данные. — Детектив Ивайзуми Хаджиме. В трубке повисает тишина, от которой Ойкаве становится не по себе. — Точно, — говорит Акааши, — я и забыл. — О чем? — Ойкаве все это не нравится. — Ивайзуми-сан — детектив из нашего участка. Сегодня утром он спрашивал, как можно тебя найти, но я был слишком занят и забыл тебе позвонить. Он все-таки попал к тебе на съемку? — На съемку? — Ойкава в замешательстве вспоминает утреннюю съемку и странного парня, который пытался вытащить из мусорки его стаканчик кофе. Вот оно что. — Видимо, попал. И как он? — У него самый высокий процент раскрываемости по участку. Во что ты впутался? — Если бы я знал, — Ойкава нервно смеется, затягиваясь истлевшей сигаретой — фитилек дополз почти до половины, — и выдыхает в небо, наблюдая за тем, как расходятся облака дыма. — Дашь его адрес? — Ойкава, он не простак. У тебя не получится переиграть его, — Акааши говорит тише. Видимо, в его пыльный маленький кабинет кто-то вошел. — Я просто поговорю с ним. К тому же, он сам меня искал сегодня. — Я скину данные сообщением. Не забудь про грим. Акааши поспешно сбрасывает звонок. «Во что ты вляпался?» становится фразой этого дня. Ойкава и сам хочет знать, во что. Если хорошенько постараться, съемку можно закончить за тридцать минут. У него есть пара свободных часов перед вечерним интервью для какого-то там блога. Парик и очки в машине. В сумке остались спортивные вещи с утренней тренировки — не стиранные, но это даже к лучшему. У Ойкавы две минуты до начала съемок. Он еще успеет заказать кофе и подумать.

***

В дневном свете лав-отель выглядит совсем непримечательно. Никакого обилия пошлых плакатов и неоновых фигур на окнах, только аккуратная диодная вывеска с названием и напоминалка о парковке на территории. Прошлой ночью Ойкава даже не заметил ее, вбегая на нервах в отель. Черт знает, что его дернуло прийти сюда сегодня, отменив кучу планов — чем немало удивил менеджеров, да и себя тоже, — но Ойкава почему-то чувствовал, что он должен быть здесь. Потому что в ту ночь он был здесь. Он разговаривал с ним. Видел его пьяным и немного разбитым, но живым. В голове до сих пор не укладывается, что это была их последняя встреча. «Еще увидимся?» Да. На том свете, Ушивака. Ойкава должен сам разобраться, что могло случится в тот вечер, ведь он, скорее всего, последний, кто видел Ушиджиму живым. Удивительно, что он до сих пор на свободе. Но детектив Ивайзуми почему-то его отпустил. Наверное, он тоже сомневается. «В моей смерти прошу винить Ойкаву Тоору». — А я думал, что мы друзья, Ушивака. Ойкава оглядывается по сторонам. Место довольно пустынное, сюда редко захаживает обычный прохожий. С одной стороны — старая парковка, закрытая на ремонт, с другой стороны — не особо популярная автомастерская, судя по ржавой вывеске. Отличное место, если хочешь уединиться с кем-то, но не хочешь, чтобы вас заметили. Внутри отеля тихо и темно, как и тогда. Неон под потолком тянется змеями, и, кажется, теперь душит сильнее. Ойкава идет по коридору на дрожащих ногах. Подходит к той самой двери, нервно облизывает губы и едва не откусывает себе язык от неожиданного: — Преступники всегда возвращаются на места преступлений. Ойкава испуганно оборачивается. Из полумрака соседнего коридора проступают знакомые черты. — Тьфу на вас, детектив, это вы, — тут же затыкаясь. Он же без грима, парика и очков, стоит в своих брендовых шмотках и светит настоящим лицом перед детективом, на которого натыкается уже третий раз за два дня. Не многовато ли? Первый раз у мусорки на студии, второй раз на парковке — Ойкава не мог не узнать такое запоминающееся лицо, — и вот сейчас. Третье свидание обычно заканчивается сексом, а чем закончится их свидание? Арестом? — Вчера на ресепшене мне сказали, что вы меня так и не дождались. Куда вы сбежали с моим стаканчиком? — небрежно врет Ойкава. «Люди, которые уверены, что хорошо врут, совершенно не умеют этого делать». — Можете не притворяться. Я знаю, что вы и ваш полный тезка — это один и тот же человек. — Детектив Ивайзуми машет перед носом Ойкавы ключ-картой от номера, и он отступает на пару шагов в сторону. — На стаканчике из-под кофе были ваши отпечатки, на моей джинсовой куртке отпечатки Ойкавы-журналиста. Каким-то чудесным образом они оказались идентичны. Детектив открывает дверь, жестом приглашая Ойкаву пройти внутрь. — Ладно, вы меня раскусили, — смешливо фыркает Ойкава, продумывая в голове, чем это может для него обернуться. Вмешательство в чужую личную жизнь наказуемо. Стоило задуматься об этом пораньше. И он последний, кто видел Ушиджиму живым. Одно лучше другого. Ойкава чувствует вкус собственной жизни на кончике языка. Горький, а не привычно пресный. — Что вы здесь делаете? — спрашивает детектив Ивайзуми, закрывая за ними дверь. Пространство номера сжимается до одной точки. Той самой, где прошлой ночью сидел Ушиджима. Кровать аккуратно застелена. Никакого шампанского на столике, никаких презервативов на тумбочке. Ничего. Это просто номер, в котором ничего не происходило. — Ушиджима позвал меня сюда, — без задней мысли отвечает Ойкава, остро переживая воспоминания о недавней ночи. — А вчера говорили, что давненько его не видели. — А вы рылись в мусорке, но мы же не говорим об этом, — Ойкава ерничает, нервно пряча руки в карманы брюк. — Это моя работа, — спокойно отвечает детектив Ивайзуми, проходя мимо Ойкавы. Он подходит к окну и распахивает плотные шторы. Номер сразу наполняется солнечным светом, разгоняя полумрак. — И зачем он вас сюда позвал? — Чтобы признаться мне в любви, предложить переспать, а затем услышать мой вежливый отказ, — Ойкава вкладывает в голос максимальное равнодушие, но все это колется, чешется, как шерстяной свитер на голое тело. Все, что было сказано в ту ночь — искренний порыв чувств. Голое признание, на которое Ушиджима, вероятно, решался очень долгое время. И говорить об этом так просто, спустя пару дней, не выходит. — Почему? — Детектив Ивайзуми даже не поворачивается, высматривая что-то в окне. — Что «почему»? — опешив, переспрашивает Ойкава, разглядывая его спину. — Почему отказали? Судя по содержимому кошелька, Ушиджима Вакатоши был богат. Хорошо выглядел, был молод. — А вы часто засматриваетесь на парней, детектив? — Ивайзуми одаривает его недовольным взглядом из-за плеча. — Да и странные у вас критерии. Разве это определяет, нравится человек или нет? — По большей части. Только кажется, что человек руководствуется чувствами при выборе партнера. — А вы у нас комнатный психолог? — Это раздражает. Почему этот детектив всегда ведет себя так самоуверенно? — Я просто много работаю с людьми. — Ивайзуми — детектив Ивайзуми, поправляет себя Ойкава — задергивает шторы обратно, бросает взгляд на лампу, зачем-то мотает головой и снова цепким взглядом впивается в Ойкаву. — Так зачем вы сюда приходили? — Я же сказал... — Вы сказали, зачем вас позвал сюда Ушиджима. А зачем вы пришли, если не готовы были ответить взаимностью на его чувства? Как проницательно, чертов детектив Ивайзуми. — Он сказал, что знает про мое «хобби». — О, так вы называете это хобби? Не знал, что разрушать чужие семьи — хобби. — Ойкава готов взорваться, как лавовый шарик. — Так вы читали мои статьи? Это льстит, детектив, — язвительно выплевывает он, облизывая пересохшие губы. Он давно не был так зол. — Нет. В полиции работает много сплетников, — Ивайзуми — детект… да черт с ним — хмыкает. — Хотя последний выпуск журнала с вашей статьей валяется у меня в машине. Подарок от Мии Ацуму, который искренне заверял меня, что не имеет ваших контактных данных, кроме электронной почты. — Это была моя маленькая просьба. Если бы я распространялся о том, кто настоящий автор статей, погряз бы в судебных исках. — Но вы даже не сменили имя. — Так никто и не догадался. Почти. Вы же повелись, детектив. Ивайзуми снова хмыкает, но уже без самодовольства. — В котором часу вы ушли отсюда? — Ивайзуми открывает дверь, снова пропуская Ойкаву вперед. Ойкава знает, что это психологический прием. Так проще контролировать ситуацию и другого человека, подталкивая его к простым действиям. Ойкава знает о контроле все. — Около одиннадцати. — Сейчас мы это и проверим, — Ивайзуми улыбается, оглядываясь на идущего позади Ойкаву. — Каким образом? — спрашивает он у чужой спины, бегло изучая широкие плечи. Что у полицейских за программа подготовки? — У автомастерской есть камеры, заметил их через окно. И если это не обманка, то обзор как раз будет выходить на парковку. Там мы все и увидим. — Вы все еще меня подозреваете, детектив? — Вы сами явились на место преступления. А вчера соврали мне, что не видели жертву давно. Ойкава непременно бы возразил. Если бы знал чем.

***

Внутри автомастерская выглядит довольно живой. Несколько машин стоят на автоподъемниках с распоротым брюхом, без колес, с открытыми капотами. Пахнет маслом, бензином и разгоряченным металлом. Автомастерская действительно оказывается необычной. Она только для своих — для стритрейсеров. А за главного здесь: — Терушима Юджи, — парень улыбчиво протягивает ладонь, вымазанную маслом. — А, извините, без рукопожатий, — тут же вытирает руку о грязно-желтую штанину рабочего комбинезона. — Чем могу помочь? — Камера видеонаблюдения рабочая? — спрашивает Ивайзуми, убирая жетон в карман. Ойкава внимательно следит за его мимикой и жестами, пытаясь раскусить, что скрывается за этой самоуверенностью. — Обижаешь, шеф. Все рабочее. У нас тут такие «красотки» бывают, что глаз да глаз нужен. А что, завалили кого-то? — Разбираемся, — коротко отвечает Ивайзуми. Как лаконично. С одними треплешься, выставляя себя за доморощенного психолога, а здесь все по делу. Монитор с камерами расположен в непроветриваемом помещении два на два, где они едва помещаются втроем. Воняет быстрорастворимой лапшой, кофе и все еще бензином. Ойкава протискивается между стенкой и Ивайзуми, цепляя того плечом, пробираясь ближе к экрану. Узнать, что случилось прошлой ночью, тоже в его интересах. — В общем, мотать сюда. — Терушима нажимает на стрелку на раздолбанной клавиатуре. — Паузить на пробел. А если нужно увеличить или уменьшить… — Я знаю. Не впервой с камерами работать. — Без проблем, шеф. Тогда я пошел. — Терушима хватает со стола кружку с кофе и бумажный стаканчик с лапшой. — Зовите, если что. — Я могу посмотреть? — Ивайзуми садится на свободный стул перед монитором, принимаясь бесконечно жать на стрелку влево. — Да, только сядьте, не стойте над душой. — Не любите, когда стоят за спиной? — Профдеформация. Обычно я прикрываю спины. — Ойкава ловит тоскливый взгляд Ивайзуми, брошенный в сторону пустых упаковок от лапши. У кого-то тоже ни на что не хватает времени. На мониторе картинка почти не меняется, только время течет назад. Вчерашний день, четырнадцать сорок восемь. В это время у Ойкавы заканчивалась съемка. Одиннадцать ноль семь — завтракал с менеджером перед съемкой. Семь ноль-ноль. Шесть ноль-ноль. Три ноль-ноль. Час ночи. Двадцать два пятьдесят три. Ойкава видит себя на записи. Он выходит из отеля, садится в машину и уезжает. — Про время вы не соврали. — Про все остальное тоже, — Ивайзуми кивает, мол, верю-верю, продолжая мотать запись. Качество не самое лучшее, но парковку и вход видно неплохо. Лиц не различить, но силуэты видны отчетливо. — Вот. В двадцать сорок Ушиджима заходит в отель. Заходит не один. — Он говорил, что до того, как я приехал, у него было с кем-то… свидание. — Может и правда свидание, Ойкава как-то не думал тогда уточнять. — Но у них ничего не вышло, и Ушивака позвонил мне. — Почему вы зовете его Ушивакой? — Ивайзуми отвлекается от монитора, упирается локтем в стол, положив на кулак подбородок. И смотрит. Ему что, правда интересно? — По первым слогам фамилии и имени. Просто забавное прозвище. У него оно с младшей школы. — Так вы знакомы с младшей школы? — Какое это имеет отношению к делу? — Здесь душно, ужасно воняет, и он не готов в таких условиях вспоминать детство — вообще ни в каких не готов, — особенно, когда на него так смотрят. — Никогда не знаешь, какая деталь будет решающей, — Ивайзуми что-то прикидывает в голове, судя по нахмуренным бровям и поджатым губам, и возвращается к просмотру. — Вот. Двадцать один двадцать семь. Парень, который пришел с Ушиджимой, выходит из отеля. Примерно в это же время он мне звонил. — А спустя сорок минут, как оперативно, ваша машина уже на парковке отеля. — Ивайзуми снова хмыкает. Ойкава не сдерживается и закатывает глаза. Мистер-невыносимый-детектив. — Вы выходите из отеля в двадцать два пятьдесят три. — Возвращаюсь домой дописывать статью и спать. Это на случай того, если вы решите еще в чем-нибудь меня заподозрить. — Только если в чрезмерной болтливости. — Вы всегда такой? — Какой? — с искренним удивлением в голосе спрашивает Ивайзуми. — Не-вы-но-си-мый, — тянет по слогам Ойкава, ловя себя на мысли, что он давно так свободно ни с кем не общался. — Нет. Исключительно когда высплюсь, и у меня есть силы и желание разговаривать с кем-то, — Ивайзуми смеется, тихо и хрипловато. У Ойкавы мурашки бегут по спине. — Вы отвлекаетесь, детектив. — Ойкава тыкает пальцем в экран. — Спустя двадцать минут после того, как я уехал, кто-то заходит в отель. Перемотайте чуть-чуть назад. — Двадцать три пятнадцать. — Ивайзуми ставит паузу и приближает изображение. — Пришел со стороны дороги. Пешком кто-то вряд ли сюда пойдет. Скорее всего, где-то поблизости остановилось такси. Ойкава приглядывается к изображению. Этот плащ… — Через двадцать минут он выходит из отеля, направляясь в сторону проезжей части быстрым шагом. ...эксклюзивная коллекция. Весенняя коллекция. Показ в Милане... — Через полчаса выходит еще один человек. Скорее всего, тот наркоша. И скорая спустя пять минут. Дальше историю я уже знаю. …такой плащ есть только у трех человек во всей Японии. И одного из них Ойкава знает лично.