как кошка с белкой

Глубокой морозной зимой даже в тёплой квартире и объятиях мирно посапывающего в затылок Минхо оказывается как-то слишком холодно. Джисон кутается в кофту посильнее, вытягивает из-под ног одеяло и укрывается по самые уши, не особо беспокоясь о том, что теперь оно прикрывает все лицо Ли. Он дрожит, и что-то ему подсказывает, что дрожь эта не из-за внешней температуры. Привыкший к одиночеству Хан чувствует себя донельзя странно, когда с университета его начинают забирать на машине пару раз в неделю, когда сам он едет после затянувшихся пар в клинику к Крису и Минхо и проводит там время до закрытия за книжками, сидя в кругу собравшихся вокруг пушистых животных, когда отряхивается от их шерсти, чтобы не пачкать салон кроссовера Минхо — это до того непривычно, что периодически передергивает от странного чувства внутри. Ему кажется, что перемены к лучшему. Думает: не всегда же в одиночку сидеть дома и только лишь в университет выходить, правда же? Но что-то противное все равно грызёт изнутри, когда он в очередной раз сидит на переднем сидении и рассматривает точеный профиль, лисьи глаза и пушистые волосы Минхо, сосредоточенно ведущего машину по вечернему городу. Иногда хочется вернуть все обратно, чтобы не съедало изнутри желание оказаться дома и забыть все произошедшее, как страшный сон. И отношения с Минхо — не то чтобы полноценные, чуть более, чем дружеские, — загоняют его в тупик. При каждой встрече волнение накатывает комом к самому горлу, а сказать что-то лишнее страшнее, чем оказаться запертым в лифте на трое суток без еды и воды. Минхо взрослый, Минхо просто до пугающего красивый, Минхо умный, самостоятельный и все-все из этого вытекающее, так что не вышедший из подросткового возраста Джисон чувствует себя слишком неуверенно и волнующе, только лишь предвкушая их встречу. А когда они видятся, теряется и вовсе. Язык будто приклеивается к небу, а ему остаётся только дышать нервно и надеяться, что никто этого не заметит. Ещё Минхо и сам не уверен. Тут психологом быть не надо, чтобы заметить это. У Джисона складывается впечатление, будто они, как два подростка, сошлись, даже не зная своих чувств, будь они дружескими, любовными или вовсе никакими. Будь они отношениями между спасателем и жертвой, и все это лишь синдромы — термины, дела до которых нет никому из них. Откатить время назад хочется все больше и больше с каждым днём, с каждой неделей и месяцем их странных, чуть более, чем дружеских и явно не достающих до любовных отношений, лишь бы не начинать их вовсе. И не то что бы Джисону с Минхо слишком не нравится. У него все ещё трясутся руки от его появления, взгляда отрывать не хочется — сердце заходится в бешеном ритме, а предвкушение прикосновений клокочет где-то в глотке. И бабочки в животе — они приятные, не такие, от которых хочется избавиться. И Джисон все ещё по уши влюблён, а Минхо — а Минхо все ещё спасатель, даже сам этого, наверное, не осознавший. В их совместном странном ритме проходит три месяца. Они — лишь намёк на отношения, как прелюдия или, быть может, как конец. Хочется целовать, хочется обнимать, хочется держать за руку и позволить себе поговорить о чем угодно, но Джисон так и не узнал ни любимый цвет Минхо, ни предпочтения в еде, ни в музыке. Тот для него — белый лист, и единственные известные о нем факты — наличие машины, работы, любовь к животным и принадлежность к анимагам. И это, пожалуй, большое и жирное «все» в их отношениях. — Тебе холодно? — Минхо бубнит, так и не отодвинувшись от его загривка, и сильнее сжимает руки, обёрнутые вокруг талии. Он тёплый, от него приятно пахнет, а в его руках хочется лежать вечно, но. Но Джисону жуть как неловко признаться даже в том, что его рука затекла, а спина уже вспотела под одеялом и от горячего тела позади. Потому он лишь шепчет в ответ: — Нет, нормально, — прикрываясь тем, что не хочется отрываться от сериала, который они, вроде как, смотрят. Минхо зевает, переворачивается на спину и вытягивает из-под Джисона свои руки, чтобы стянуть с себя одеяло. Он тихонько напевает под нос какую-то мелодию, уходит на кухню, гремит посудой и затихает. Наверное, думает Джисон, искал пепельницу. Когда Джисон видит, как Крис целует Хёнджина прямо перед входом в клинику, ему вдруг становится жутко неловко. Крис ниже, но это ни капли не мешает ему выглядеть на хёнджиновом фоне шире и больше, и он обхватывает чужую талию широкими ладонями, совершенно не стесняясь людей в округе. Они улыбаются сквозь поцелуи, перешептываются, и Крис ерошит отросшие чёрные волосы и чуток их оттягивает, отчего Хван вздрагивает и отстраняется, обиженно надув щеки. Джисон воровато оглядывается по сторонам в надежде, что никто не смотрит, и вытирает вспотевшие ладони об ткань джинсов. Минхо рядом лишь улыбается, глядя на друзей, и совсем ничего не говорит. Потом эта картина преследует Джисона до конца дня, и позже, уже в машине, он не выдерживает. Слишком много мыслей, и выплеснуть их куда-то хочется, поэтому он, набравшись уверенности, спрашивает: — Хён, почему Крис-хён и Хёнджин… — он честно пытается сформулировать мысль, но в голове вдруг становится пусто от того, как Минхо на него смотрит. С прищуром, недоумевающе. — Почему они — что? Вся уверенность испаряется в секунду, стоит только Минхо вернуть свой взгляд на дорогу. Он выглядит недовольным, будто уже понял, о чем Хан хочет его спросить. Но приходится собраться и продолжить: — Почему они так открыто целовались на улице? Минхо вздергивает брови и косится на него, пока они стоят на светофоре. И, пока они не доезжают до дома, он молчит. Джисону становится ощутимо неловко, и это подкрепляет его неуверенность во всем происходящем. Хочется лишь сбежать и вернуться к прошлому, где было одиноко и холодно дома, но комфортно самому с собой и пешими прогулками от автобусных остановок, а не в дорогом салоне автомобиля с человеком, от которого мурашки по коже не только из-за влюбленности. Призрачной, будто бы надуманной и ненастоящей. — Тебя правда это волнует? — после нескольких минут тишины в темном дворе у подъездной двери, наконец, спрашивает Минхо. Джисон хочет лишь выйти из машины и пойти домой, одному, без Минхо. Но он покорно сидит и, набравшись смелости, отвечает: — Да. Разве можно делать такое при всех? Минхо кивает чему-то в своей голове и все так же держит руль. Он смотрит в лобовое стекло — в темное окно напротив, в котором кроме черноты ничего не видно, — и все так же хмурится. — Как я вообще должен это понимать? Джисон снова тушуется. О том, что он вообще завёл этот разговор, жалеет он бесконечно. — Они же оба парни. Разве это нормально? И не то чтобы он имеет в виду что-то плохое. Просто устои у окружающего мира ужасны, и у его семьи — тоже. Он никогда не видел держащихся за руки парней, а на публике — тем более, и все это кажется до жуткого странным. Все взгляды людей, все презрение, открыто читающееся в их глазах, вся ненависть к таким, как они — к таким, как Джисон, — она такая осязаемая, что Хан и представить себе не мог, что кто-то может не обращать на это внимание. — Ты имеешь в виду, нормально ли целоваться двум парням? Минхо выдыхает так, будто пытается успокоиться. Джисону хочется рассказать ему, почему он об этом спрашивает, чтобы не было недопониманий и размолвок, чтобы он не подумал лишнего, но почему-то и слова вымолвить не может. Мнется, будто забыл все слова на свете, и молчит, лишь глупо сжавшись на пассажирском сидении. — Нет, не это. — Что тогда? Джисон сбегает, как делал это всегда — от своих проблем, от вопросов в голове, от некомфортных ситуаций, от недомолвок. И пересилить себя, вернуться или хотя бы позвонить он не может. Сидит за столом в кухне, пялится на черный экран разбитого телефона, иногда переводит взгляд в окно — вдруг Минхо все еще стоит там и ждет, что он выйдет? Но вокруг сплошная темнота и холод только пришедшей весны, такой же, как в квартире и внутри у Джисона, прямо на уровне грудной клетки. На следующий день он не идет в университет и весь день лежит в кровати, даже не касаясь телефона. Увлекается книгой, читает до победного, пока глаза не начинают болеть, а все позы становятся неудобными и приходится встать, чтобы хотя бы размять спину. Уже близится к пяти вечера, в телефоне — ни одного уведомления, и чувство вины накатывает новой волной, продолжая вчерашние его метания. Даже спустя столько времени ему непривычно, как все изменилось. Рядом, на расшатанной табуретке нет кота с удивительно умными глазами, в котором он почти сразу распознал Минхо, и в холодильнике больше никогда не бывает пусто. Ко всему прибавилось постоянное желание взять в руки телефон, написать, позвонить хёну — лишь бы услышать от него хоть словечко. Эта зависимость от чужих слов и голоса его пугала. Не меньше его пугало неизвестное будущее и молчание, от которого все казалось только хуже. Лучше бы они ссорились, но не молчали — недосказанность всегда была для него гораздо хуже, чем крики и выяснение никому не нужных отношений. Ближе к семи, когда снаружи уже окончательно стемнело, он решает прогуляться. Смотрит в зеркало и ничуть не удивляется своему помятому виду — он весь день провалялся в постели и ничего не поел, так что ничего удивительного в этом не было. Снаружи снова слишком холодно, но это не особо портит настрой. Воздух в квартире, кажется, давит на него и все вокруг словно заставляет его выйти наружу и подумать обо всем в другой обстановке. Но и улица не особо помогает ему проветрить голову. Он думает все о том же: нужно было сказать все, как есть, либо вообще не задавать этих вопросов. Но теперь деваться некуда и время не вернуть, даже если очень хочется, поэтому он лишь выдыхает протяжно холодный воздух, наблюдая за плотным облаком пара. Интересно, сегодня смена Минхо? Он плетется к ветеринарной клинике, даже не отдавая себе отчет, для чего он это делает. По пути успевает еще тысячу раз обдумать всю ситуацию, но понимает: вряд ли он наберется смелости сказать все напрямую. Высказать все свои мысли и сомнения, прийти к какому-то решению. Было бы легче, если бы он сам знал, что делать. В их отношениях нет никаких чувств, и это пугает. Но Джисон влюблен. Кажется, он влюбился в Минхо в первую же встречу, может, позже — в любом случае, слишком давно, чтобы сомневаться в этом. У него дрожат руки в его присутствии, хочется постоянно касаться — трогать все: волосы, щеки, руки. Обнимать крепко, лежать на одном тесном диване рядом, переплетая ноги, чтобы близко-близко, чтобы между ними даже воздуха не было. Хочется целовать — нежно, аккуратно или напористо, чтобы до возбуждения и сильного желания, чтобы закончилось все не только легкими касаниями. Но он все не может решиться, а Минхо — Минхо сомневается, стоит ли. И это видно даже ему, Джисону, неопытному и совершенно не замечающему ничего вокруг в моменты, когда он рядом. И, наверное, после этих слов в машине он точно не захочет этого делать. Когда Джисон подходит к зданию и видит в окне играющегося с котенком Криса, его пыл окончательно поутихает. Если он здесь, значит Минхо — тоже. Они всегда работают в одну смену. Начинать разборки при нем хочется в последнюю очередь, но он уже пришел, к тому же, продрог до самых косточек — температура упала ниже нуля, а его легкая куртка, которую он надел впопыхах, явно не вписывалась в такую погоду. Он решил зайти и подумать о том, что делать, уже внутри. Крис, как и ожидалось, встретил его ворчанием за легкую одежду, кружкой горячего чая и кучей сладостей, а Минхо все не было рядом. Он в курсе, понял Джисон, и на то хватило лишь одного сочувствующего взгляда. Джисон огляделся: Минхо не было видно в основных помещениях, а со складов не доносилось ни звука. Да и машины его Хан по пути сюда не заметил. — Если ищешь Минхо, у него сегодня выходной, — вечно проницательный Крис с одного взгляда понимает все. Это уже не кажется таким удивительным, как раньше. — Я ненормальный, да? Слезы сами подступают к глазам, когда его крепко прижимают к себе чужие руки. Он утыкается в широкую грудь, шмыгает и старательно прогоняет слезы: моргает часто-часто, щипает себя за бедро, лишь бы не лились так сильно и окончательно не выставляли его немощным беспомощным ребенком в глазах старшего. — Нет, ты нормальный. Просто боишься того, чего бояться не стоит, — у Криса шепот тихий в самое ухо и руки теплые, поглаживающие его по спине сквозь теплую вязаную кофту, выданную им же. Он качается в разные стороны, успокаивая, проводит пятерней по волосам и ерошит, посмеиваясь: — Откуда ты такой на мою голову? Джисон пожимает плечами и позволяет ответному смешку сорваться с губ. Он отстраняется нехотя, снова шмыгает — слезы отступили, и теперь он немного успокоился. — Я не знаю, что мне делать. Он мне так нравится, что страшно становится. В тихой обстановке разговаривать громче кажется преступлением, потому он шепчет тихо, чтобы быть услышанным, но не нарушать царящее вокруг спокойствие. У него в ногах крутится серый кот, ластится и мурлычет, оставляя на черных штанах свою шерсть, и Джисон поднимает его на свои колени. Тот тут же устраивается на них клубочком и прикрывает глаза, замурчав громче. — Ты тоже ему нравишься. Джисон кивает: он знает, хоть иногда бывает в этом не уверен. Но Минхо, несмотря на это, ведет себя слишком отстраненно за исключением редких прикосновений и еще более редких объятий. Так, что создается впечатление, будто Джисон для него не больше, чем младший брат или ребенок на временном попечении. — Как ты переборол это? — Крис вскидывает брови, явно не понимая, о чем Хан ему говорит. Джисон выдыхает. — Ну, стеснение? Не знаю, как это назвать. Вы с Хёнджином выглядели так… спокойно? — Я и не стеснялся. С чего меня должно это волновать? Мы любим друг друга, почему я не должен показывать свои чувства? Джисон лишь пожимает плечами. Он, как и раньше, не может представить себя в такой ситуации: чтобы на людях целовать парня и не бояться людей вокруг и того, что они могут подумать. Но Крис выглядит чересчур спокойно и невозмутимо. Они не понимают друг друга, а кроме него обратиться не к кому — Феликсу, который об отношениях никогда не думал, до этого как до лампочки. И вряд ли он смог бы дать ему дельный совет. — Тебе бы покопаться в себе. Ты просто любишь, ты не должен этого стесняться. Никто не в праве осуждать тебя за твои чувства, а если и осуждают — пусть идут лесом. Они тебе никто и ты не пересечешься с ними больше одного раза. Другое дело — знакомые. Но если они твои близкие, то поймут. А если нет, то вычеркивай их из своего круга общения. Невозможно дружить с теми, кто тебя не принимает, тебе же хуже потом будет. Джисон кивает. Вряд ли он примет это так скоро, но слова Криса звучат разумно. То ли это из-за того, что Крис всегда был для него авторитетом — к нему хотелось прислушиваться, что бы тот не говорил, — то ли из-за того, что он слишком хотел услышать эти слова так долго. И теперь, когда услышал, ему стало гораздо проще. Но поговорить с Минхо все еще казалось слишком сложной задачей, на которую он никак не мог решиться. И сейчас, спустя три дня полного молчания, он совсем опустил руки. Лежащий перед ним телефон с темным разбитым экраном, чернота за окном — та же обстановка и та же пустота внутри. Все это грызло его, навязывало в голову ненужные мысли, от которых на стену лезть хотелось, но решиться набрать номер он все так же не мог, как не пытался. Стоило руке потянуться к телефону, он тут же отдергивал ее назад. А что, если Минхо его разговоры не нужны? Он накручивал себя, как только мог. Отметать все это становилось труднее с каждым новым предположением. Минхо наверняка сейчас от него отдыхает, думалось. Минхо не нужен рядом неуверенный в себе подросток, боящийся показать свои чувства. Минхо наверняка легко найдет себе того, кто не будет стесняться. К тому же, Минхо не гей, и найти девушку ему не составит никакого труда. И, стоило Джисону подумать о том, что пора бы прекращать, экран загорелся. Звонил Минхо. Джисон даже запаниковал, пока брал его в руки и вспотевшими от нервов пальцами отвечал на звонок. В трубке раздалось длительное молчание, а потом Минхо заговорил: — Ты как? — он говорил тихо, на фоне в микрофон слегка задувал ветер и слышались звуки лязга шин об асфальт и шум голосов. Джисон прокашлялся, прежде чем ответить: — Плохо, — он говорил честно. Желания врать не было совершенно никакого, к тому же, он надеялся, что сможет, наконец, сказать хотя бы часть того, что его так гложет. — Я могу приехать? Джисон, переволновавшись еще сильнее, кивнул, пока не понял, что Минхо его не видит. Он исправился, ответил тихим «да» и сжал телефон в руке сильнее. — Я рядом, можешь открывать дверь. Джисон снова кивнул, но вслух озвучивать уже не стал. Вытерев ладони о джинсы, он поднялся к двери. Почему-то было неимоверно страшно от предвкушения разговора. Он понимал, что это неправильно — волноваться от разговоров с любимым человеком, да и трястись в его присутствии и бояться сказать лишнего. Но внутри все еще оставалась надежда на то, что все это можно исправить. Что ему станет комфортнее в обществе Минхо, что они станут проводить время вместе, что он решится, наконец, зайти дальше простых прикосновений. Он, словно маленький ребенок, боялся даже легкого касания губ, а Минхо ничего не предпринимал. Вероятно, ждал, когда Джисон сделает это первым — он был слишком осмотрительным и порой чересчур заботливым, чтобы просто, из своей похоти, не узнав о чувствах Хана, сделать это первым. Но, кажется, его нерешительность в их отношениях не дала ему просто спросить об этом. Минхо медленно поднимался на второй этаж, пока Джисон за приоткрытой дверью ждал его и вслушивался в шаркание кроссовок об бетонный пол. Он прижался спиной к стене, закрыл глаза: сердце начинало заходиться, когда звуки становились громче, и он еле сдерживал себя от того, чтобы захлопнуть дверь и сказать Минхо сквозь нее, чтобы уходил. Может, тогда и придет конец их странным отношениям, и никто не знает, вдруг оно будет к лучшему. Джисон не осмеливался открыть глаза, пока Минхо разувался. Он стоял, запрокинув голову и скрестив руки позади себя, опершись на стену, и считал: один, и Минхо увидит его нерешительность и волнение; два, и он будет колебаться, что ему сделать; три, и он захочет что-то сказать; четыре, и он крепко обнимет вместо слов и упреков. — Прости за мою реакцию, — тихий голос у шеи, и кожа покрывается мурашками. Джисон, наконец, выдыхает и прижимается к Минхо теснее, дышит глубоко и сдерживается, чтобы снова не зарыдать позорно. — Это я должен извиняться. Прости, хён. Я не хотел говорить ничего плохого. Минхо качает головой в разные стороны: ты и так не сказал ничего плохого, все нормально. И отстраняется, берет лицо Джисона в свои руки и смотрит. Они почти соприкасаются носами, и трепет в кои-то веки не от нервозности, а от приятного, греющего душу волнения как перед первым поцелуем. Впрочем, Джисон и впрямь целует. Немного неловко из-за того, что даже для него это было неожиданно, но аккуратно и нежно, так, что даже у Минхо руки на его щеках ощутимо подрагивают. — Прости меня. Я правда не хотел, я не думал, что тебя это обидит. Он утыкается лбом в чужое плечо, сжимает в руках мокрое пальто на спине, прижимается тесно-тесно, не желая отодвигаться ни на миллиметр. У него в волосах холодая ладонь, перебирающая пряди, и Минхо целует его в щеки, скулы, виски. — Я знаю. Я должен был дать тебе больше уверенности. Они стоят в коридоре всего пару минут, а по ощущениям — час, не меньше, и переходят в гостиную, неловко касаясь рук друг друга пальцами. Минхо слегка улыбается — по-кошачьи довольно, а Джисону так ужасно неловко, но уже не так, как раньше. Хоть и старые чувства не отступают, но теперь приятного трепета чуточку больше, а сердце все стучит-стучит, явно желая его оглушить. — Расскажи мне все, а? — просит Минхо, обнимая его за плечи и целуя в висок. Джисон льнет к нему, прикрыв глаза, и, собравшись с мыслями (запутанными до ужаса, не желающими складываться в одну единую), говорит: — Я не привык забивать на мнение остальных. Привык, наверное, от него зависеть, — он снова мямлит, по-другому не может. — Это ненормально? — Я тоже не сразу пришел к тому, что ты мне нравишься. Мы оба, получается, ненормальные? — у него улыбка заразная, хочется улыбнуться в ответ. Джисон так и делает, а потом тянется ближе к его лицу и снова целует: слишком ему понравилось это ощущение. — Хёнджин и Крис-хён не обращали ни на кого внимание, так что я испугался. На них смотрели, а мне… завидно стало? Не знаю. Я тоже хочу не бояться. Минхо хмурится, смотрит прямо в глаза и проводит рукой по щеке. Они в совершенно неудобной позе, да и диван в том месте, где сидит Минхо, уже протирается — вот-вот покажется пружина, — но они все равно не передвигаются. Слишком интимная обстановка, слишком комфортная, хоть и разговор их для Джисона тяжелый. — Хочешь, поедем на набережную? И я поцелую тебя при всех, — мягкий шепот пробирает до мурашек. Джисон, словно завороженный, смотрит на губы напротив, и мысли из головы выветриваются одна за одной. Он бездумно кивает, когда Минхо придвигается ближе и целует едва ощутимо между словами: — Я поцелую тебя прямо на мосту. Там всегда много людей. Поцелую тебя рядом с кофейней, хочешь? Рядом с той, круглосуточной. Джисон снова кивает. У него горят щеки, хотя вряд ли покраснели, и руки цепляются за воротник чужого свитера слишком сильно в желании притянуть Минхо к себе еще ближе. Он хочет поцелуев на набережной, на мосту и около кофейни — при всех, где людей слишком много. Хоть его и пробирает страхом, и кривящиеся от отвращения лица не выходят из головы, он готов. И к осуждению, и к презрению, и к одобрению — он хочет этого, лишь бы с Минхо рядом.

***

Минхо и правда везет его на набережную спустя неделю в их общий выходной. Он крепко держит Хана за руку, игриво притягивает к себе, когда они над чем-то смеются, и поглаживает его ладонь большим пальцем, успокаивая. Люди вокруг уже не кажутся гиенами, способными наброситься на них, стоит им приблизиться друг к другу ближе положенного, но страх никуда не уходит. — Все хорошо? На набережной у самой воды прохладно, Джисон кутается в куртку посильнее, пьет купленный горький американо в попытках согреться и завороженно смотрит на выпускающего дым из легких Минхо, поэтому не сразу понимает вопрос. — Да. Он врет, потому что ему все еще жуть как некомфортно (меньше, чем раньше, но ненамного), но решает, что лучше соврать и немного подождать. Может быть, дальше будет лучше.