Гнется вереск к земле

«...Не должен находиться у тебя проводящий сына своего или дочь свою чрез огонь, прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, вызывающий духов, волшебник и вопрошающий мертвых; ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это, и за сии-то мерзости Господь Бог твой изгоняет их от лица твоего; будь непорочен пред Господом Богом твоим...» Библия.

— …Но тех, кто ходят темной ночью в лес, тех находит страшная злая ведьма. Она утаскивает детей к себе в дом, там разрывает их на куски и жарит! — Эвелия сделала страшные глаза, вскинула руки, и тень от них заплясала на облупившейся стене.  — Ведьм не существует, — недоверчиво протянула Селина и зарылась носом в подушку. — Ты все врешь!  — А вот и нет! — показала язык Эвелия.  — А вот и да!  — А вот и нет!  — А вот и...!  — Почему вы еще не спите? — мать девочек зашла в комнату. Пламя свечи двигалось на ее лице, выхватывая черты лица, заостряя их, смазывая и меняя. Катарина чувствовала с каждым днем, что сил остается все меньше — ну, как-никак, ей уже двадцать пять, годика через четыре и умирать можно. Половины зубов у нее не хватало, ногти загноились, ноги постоянно опухали, а поясница ныла. Последние два года им вовсе тяжело пришлось. Умерла соседка, тридцатилетняя Лорна, оставив после себя девчонку лет пяти — рыжую, как огонь, белокожую, бойкую. Муж как начал на уши приседать: «Катарина, возьмем девочку, она же с голоду помрет без нас, на улице оставлять нельзя». Она, дура, и согласилась, повелась на слова, мол, у Селины хотя бы сестренка будет. Да и, что греха таить, трудно было Катарине с одной дочерью, а все остальные дети, как лет пять назад чума была, подохли. Решила, что большой беды не будет, если пригреют сироту. Ага, как же. Это отродье жрет больше, чем приносит, да еще и дурному дочку учит — кому она нужна такая? Ладно, была бы покорная, ласковая, так нет же! Как-то раз Катарина ей пощечину дала — девчонка так взглянула, что аж холод до костей пробрал. Больше ее и не трогала, только гоняла по дому, как проклятую, чтоб хоть какая-то польза была. А потом пришел этот год. После зимы беда случилась: все посевы померзли, вся деревня осталась без крошки хлеба. Весну как-то пережили, лето перетерпели, но теперь наступил сентябрь, и они начали голодать. Катарина видела, как волосы Лютера поседели, исчез живот, а у Селины ввалились щеки, она совсем стала худенькая, прозрачная. Женщина смотрела на Эвелию, и ее брала злость. Вот ведь, дает ей порцию такую же, как и Селине, девчонка голодать и худеть должна, а Эвелия только краше становится! Румянец на щеках всегда играет, волосы густые, шелковые, губы алые. Катарина сравнивала приемыша и свою дочку, качала головой, даже плакала от злости втихомолку. У Селины волосы тусклые, выпадают, а у этой копна. У Селины кожа прозрачная, серая, а у этой щеки румяные. Селина на солнце просвечивает, а эта крепкая, шустрая! Муж снова собирался в лес — проверить хотел, может, в силки кто попал. Катарина подошла тихонько, тронула за плечо:  — Слышь, отведи это отродье в лес.  — Чего? — удивился Лютер и даже нож отложил.  — Что-что, совсем глухой стал, — рассердилась Катарина. — Хлеба в доме совсем не осталось, а эта сучка за троих жрет.  — Да ты в своем уме, дура? — Лютер замахнулся, но не ударил. Кишка тонка у него — жену ударить. — Как так можно, ребенка в лесу бросить?  — Да какой она ребенок, — зашептала Катарина. — Ты видел, она этот лес знает вдоль и поперек, бегает там, еще и Селину тащит. Нет бы работать, хоть какая-то польза была, так она гуляет, играет, в лес ходит. А ты ее волосы видел? Красивая растет, а волосы рыжие. Дурной знак. Ведьма она, сердцем чую.  — Ведьма? — он задумался. Ведьм Лютер боялся, больно суеверным был. — Нехорошо все-таки, Катарина, — неуверенно протянул он. Женщина, почуяв слабину, рванулась в бой.  — Дома есть нечего, а она чужая кровь. Неужто ты для нашей дочки хлеба жалеешь, а для этой всегда найдется? Подумай, у нас лишнего рта не будет, хоть кушать станем досыта! А с нее, ведьмы, еще и станется потравить нас всех! Муж сжал губы, нервно взъерошил жидкие волосы. Он был слабым, ведомым, да еще и трусоватым. Катарина могла бы парой слов его уговорить, сама ведь знала, кто на самом деле хозяин в семье.  — С собой ее возьми, — посоветовала она, — попроси поискать силки. Сам фонарь задуй и дойди до дома по памяти. А если боишься, что не найдешь, хлебные крошки бросай — ты сможешь до дома дойти, а она не найдет.  — Ладно, — хмуро согласился Лютер. — Иди, в дорогу мне подготовь все, а я ее разбужу.  — Да не спит она, — зло скривила губы Катарина. — Селине сказки рассказывает. Лютер прошел к спальне девочек, прислушался.  — … А когда наступает ночь, из леса вылезают страшные-страшные существа. Одни из них костлявые и длинные, с огромными желтыми когтями, которые раздирают детей в клочья, а другие с острыми зубами, с которых еще капает кровь…  — Эвелия, — позвал Лютер. Девочка обернулась, а он увидел, как ее огненно-рыжие волосы лижут белые плечи. В ее карих больших глазенках танцевало неверное пламя свечи.  — Да, папа? Лютера пронзило острое чувство вины перед семилетней девчонкой. Он-то сердцем к ней прикипел, хорошая она была, ласковая — Селина все одна да одна, а Эвелия и обнимет всегда, и слово доброе скажет. Селина тоже повеселее стала, как этот огонек у них в доме появился.  — В лес со мной пойдешь, — сурово сказал Лютер. — Помощь мне нужна. Одевайся.  — Но, папа, детям в лесу нельзя ночью! — Селина подскочила на кровати. — Там монстры злые, и ведьмы еще, и звери, и…  — Нет никаких монстров, — нетерпеливо оборвала ее Эвелия, спрыгнув с кровати и быстро натягивая на себя платьице и тощую жилетку на заячьем меху. — Не будь дурочкой. Да и к тому же я с папой буду! Она широко улыбнулась и взяла Лютера за руку. Ее ладошка была маленькой и горячей.  — Засыпай, Селина, — доверительно обернулась к девочке Эвелия. — А мы с папой придем и принесем нам покушать. Может быть, целый кролик в силки попал! А может быть, даже олень!  — Олень не поместится в силки, — обиженно заворачиваясь в старое выцветшее одеяло по самый нос, возразила Селина. — Но я буду ждать.  — Спокойной ночи, — Эвелия на цыпочках подошла к кровати и звонко поцеловала сестру в лоб. — И не бойся, на самом деле ведьм и чудовищ не существует. Она дунула и погасила свечу. Комната погрузилась во мрак.

***

Когда Эвелия поняла, что заблудилась, она даже почти не испугалась. Во-первых, в лесу был папа. Он ее обязательно найдет. А еще скоро должно было наступить утро, и тогда она легко выберется из леса. Поэтому Эвелия села под деревом и начала ждать. Время шло. Она чувствовала, как у нее онемели ноги, а пальцы вообще не двигались. Хотелось есть. Но самым страшным было то, что ей очень сильно захотелось спать. Она старалась держать глаза открытыми, но чувствовала, что вот-вот заснет. Прикорну на минутку, — решила она, устраиваясь под деревом поудобнее и пряча озябшие ладошки под жилетку. – А потом встану и найду дорогу. Конечно же. Но не успела она даже глаза закрыть, как услышала вдалеке чей-то голос.  — Эвелия! Эвелия, где ты? — чуть хрипловатый голос сестры она бы везде узнала. Сон слетел с нее так быстро, что она легко вскочила на ноги.  — Селина! — закричала громко, кажется, на весь лес. — Селина!  — Иди на мой голос! И Эвелия побежала. Уворачиваясь от когтистых, жестких веток, спотыкаясь об коряги и корни, она бежала и кричала, чтобы сестра ее не потеряла, пока не врезалась прямо в нее.  — Селина! — она протянула девочке руку и помогла подняться. — Откуда ты здесь?  — Я в окно вылезла, — Селина поправила темные волосы и вытащила из них веточку. — Я же не могла оставить тебя в лесу!  — А папу ты не встретила? — спросила Эвелия и заметила, что на сестре ничего, кроме тонкого платьица, вовсе и нет.  — Нет, — стуча зубами, откликнулась Селина. — Папа домой пришел, когда я убежала. Эвелия изумленно посмотрела на лицо сестры, которое было едва видно в темноте.  — Папа не пошел искать меня?  — Нет, он сказал мне, что ты потерялась, но завтра утром вернешься, — Селина пожала худыми плечиками. — А как я могла тебя до утра тут оставить?  — Спасибо, — Эвелия стащила со своих плеч жилетку и накинула на сестру. — Пойдем, поищем дом. Конечно же, девочки понятия не имели, в какой стороне их домишко, и так стоявший чуть на отшибе их деревни. Но, взявшись за руки, она зашагали туда, где было хоть немного светлее. В эту ночь их судьба полностью изменилась, и об этом они тоже не знали. Не знали они и то, что Катарина, утром приготовившая из остатков лошади и полусгнивших овощей рагу, нашла и хлеб, и вино, а потом решила устроить праздничный завтрак. Но родная дочка, которая должна была быть в постели, пропала. Катарина подняла крик. Лютер, понявший, что Селины нигде нет, впал в яростное отчаяние — он был уверен, что это кара Господня за то, что они с женой погубили живую кровь. Сойдя с ума от горя, он убил жену и остался в домишке один — безумный, голодный, в слезах и боли. Жители деревушки нашли его через неделю. Он катался по полу, залитому кровью, ходил на карачках и доедал труп жены. Соседям осталось только зарезать его, но никто не удивился — голод был страшный, и не такое происходило. Они были уверены, что Лютер съел обеих девочек и жену, поэтому Селину и Эвелию искать не стали. А дом подпалили с четырех сторон и сожгли. Кара Божья нам, за грехи наши, — вздыхали люди, расходясь с пепелища, над которым еще висел дым. Они не знали, настолько правы. Это и была кара. Вот только отнюдь не Божья. Селина и Эвелия больше никогда не увидят своих родителей. Но об этом они тоже не догадывались. Они брели по темному лесу, спотыкаясь, плача, растирая ладонями по грязным лицам слезы, но шли, чувствуя, как холод и страх пробирают их до костей. Единственное, что гнало их вперед — свет, который становился все ближе. Селина упала на землю. И не смогла подняться.  — Я больше не могу, — прошептала она. — Я не могу идти.  — Нам осталось немного, — Эвелия присела рядом с сестрой и сжала ее ладонь. — Давай, вставай, у нас получится.  — У меня ноги не идут, — зеленые глаза Селины тускло блестели в лунном свете.  — Помнишь, я тебе песню пела? — Эвелия заставила сестру сесть. — Помнишь? Но кто знает, чем обернутся холода и потери для того, кто умел верить… И кто знает, когда над водою взойдет голубая звезда для того, кто умел ждать… Тонкий дрожащий голос выпевал старинные слова под вой ветра и шелест деревьев. Им обеим показалось, что они дома — мама с папой спят, а в их комнатке тепло, горит только одна свечка, а они сплелись под одеялом руками и ногами, и Эвелия, привычно перебирая темные волосы сестры, поет тихо, чтобы не услышала мама. Селина никогда не могла уснуть, если Эвелия ей не пела. Ставни стучат от жуткого ветра, за окном вьюга, а им тепло. Они были всего лишь детьми, которым нужно было хвататься за любую мелочь, только бы встать и найти дорогу. – Идем, — Эвелия помогла Селине встать, и они снова зашагали — медленно, но упорно. Шли они, казалось, целую вечность. Обе расцарапали ноги и руки в клочья, изорвали платья. Свет был все ближе. Наконец, деревья расступились и их взглядам открылся старый большой дом, выглядящий богато и величественно. Девочки в жизни не видели такой красоты. – Но это не наш дом, — растерянно протянула Эвелия, когда они вышли на край леса.  — Все равно, — решительно отозвалась Селина. — Пойдем, хотя бы погреемся, дорогу спросим. Когда они подошли ближе, то поняли, что все здесь было сделано из сладостей. У девочек разгорелись глаза. Крыша дома была мармеладная, вместо дыма из каминных труб струились клубы взбитых сливок, окна из леденцов, а оконные рамы из цукатов. Дверь была из крепкого, тускло блестящего шоколада, а стены — пряничные, украшенные глазурью. Эвелия протянула было руку, чтобы отломить кусочек, но Селина предусмотрительно шлепнула ее по ладони.  — Сначала постучимся и попросим разрешения. Нехорошо есть чужой дом, — рассудительно сказала она. Эвелия посмотрела на сладости тоскливым взглядом, но кивнула. Она три раза громко постучала в дверь. Секундное молчание, и из дома донесся женский голос:  — Кто там в такую темную ночь?  — Мы заблудились! — крикнула Эвелия. — Мы очень замерзли и не можем найти дорогу. Пожалуйста, можно у вас погреться? Из-за двери не доносилось ни звука, но потом дверь распахнулась. На пороге стояла высокая женщина. Волосы ее, черные и волнистые, с нитями серебра, струились по покатым плечам. Простое синее платье спадало на обнаженные ноги. Ее огромные черные глаза пытливо взглянули на сестер.  — Бедные девочки, вы совсем продрогли, — ее брови сдвинулись, она выглядела злой и встревоженной. — Как же вас выпустили родители? Сестры переглянулись, не зная, что сказать.  — Папа сказал, чтобы я пошла в лес помочь ему, а я заблудилась, а потом он пришел домой и сказал, что я сама дорогу найду, — нескладно принялась объяснять Эвелия. – Мы во-он там живем, на другом краю леса, у нас самый маленький дом, поэтому есть нечего, мама злится всегда, а папа пошел проверять силки в лесу, может быть, чтобы кролик попался, сказал мне поискать, а сам ушел в другую сторону и я его потеряла, а потом он не отзывался.  — Какой ужас! Бедные девочки, как же так можно с родными-то детьми... Ох, да что это я, на пороге вас держу, — женщина раскрыла дверь шире. — Заходите, там все и расскажете. Девочки радостно бросились в дом, не заметив, как помедлила женщина, прежде чем закрыть дверь. На ладони у нее вспыхнули синие искры, и она незаметным движением длинных пальцев прогнала их во тьму. Да, то была кара. Но вовсе не Божья.