Глава пятая.
7 августа 2019 г., 14:13
Это волна меня сбила с ног — Разнесла о камни, разорвала на части, И изранив ракушками, швырнула в песок. Есть ли что-нибудь, что в моей власти? Fleur.
— Мы точно все убрали? — Эвелия бегала по дому вверх-вниз, пытаясь замаскировать и засунуть куда-нибудь все, что отдаленно напоминало о магии. — Ты понимаешь, что если они догадаются… Мы точно все убрали?! Селина флегматично откусила от яблока и перелистнула еще одну страницу. — А ты на все книги наложила заклинание? А котлы убрала на задние полки? А травы? А..? Селина с громким хрустом откусила еще раз. — А спальни ты уже им подготовила? А если они спросят, откуда у нас такой большой дом? А если… Селина с интересом вчиталась в строчки заклятия защиты от огня. — Да почему ты такая спокойная?! — возмущенно завопила Эвелия, остановившись прямо перед сестрой. Селина с глубоким вздохом отложила книгу и наконец-то взглянула на Эвелию. — Эви, я просто знаю, что ситуация у нас под контролем. Нам не нужно бегать или суетиться, потому что все, что могли, мы убрали или наложили заклятия. Легенда у нас есть. И, не спорь со мной, теперь то, что они будут жить с нами, крайне удобно. Ведьм они в нас не видят, а у нас источник информации всегда под рукой, несмотря на то, что в деревню мы выходить не будем. — Но они же чертовы охотники на ведьм, Селина! — Эвелия присела на корточки перед постелью и пристально взглянула в глаза сестре. — Как тебе вообще ума хватило пригласить их? — Это очень удобно, — Селина снова отвела взгляд. — Мы будем знать обо всем, что происходит. — Но это же не вся правда, да? — Эвелия обхватила белыми пальцами лицо девушки, заставляя посмотреть. — Я же знаю тебя, Селина. Мы все друг другу рассказывали раньше. В чем дело? — Ни в чем, — Селина рывком высвободилась из чужих рук, встала, отряхнув платье. — Иди, прихорашивайся. Нам скоро идти, а там твой Ганс — ты же на него глаз положила. — Ага, — раздалось за спиной у Селины, и она обернулась. Эвелия, хитро прищурившись, глядела на сестру. — Что? — раздраженно воскликнула Селина. — Что опять? — Все дело в том, что тебе Ганс тоже понравился, да? — возликовала Эвелия. Ох, сестрица, уж точно не он. Селина расхохоталась до слез в глазах. — Да ты что, дурочка? — она ласково взъерошила Эвелии волосы, которая тотчас надулась. — Ганс? Да я легче жабу съем. — Да ну, по-моему, он именно такой, каким должен быть мужчина, — рассудительно сказала Эвелия и взяла в руки гребень. — Он сильный, умный и чуть грубоватый. — Много ты в мужчинах понимаешь, — улыбнулась Селина, глядя на то, как сестра расчесывает густые кудри. — Понимаю, — неожиданно серьезно кивнула Эвелия и замолчала. Селина же тихо вышла на улицу, вдохнула пьяного лесного воздуха, запах хвои и трав ударил в голову. Трава была мягкой, мокрой, щекотала ее лодыжки, а в лесу была такая тишина, что на мгновение Селине мучительно захотелось лечь на эту влажную землю и лежать, пока травы и цветы не прорастут сквозь ее неподвижное тело. Ганс и правда был хорош. И с Эвелией они были похожи, такие же взбалмошные и взрывные. Но глаза Дарси, древние и темные, как сама земля, как деревья в их лесу. Она была сама природа, необузданная и неторопливая, и Селина понимала, что пропадает, что падает в эту бездну только что обретенной любви. Любви?.. Селина обернулась к дому, убедилась в том, что сестра не выйдет в ближайшее время и присела на землю. Коснулась длинными, узкими ладонями влажной, взрыхленной земли, закрыла глаза, позволяя силе течь сквозь нее, как вода. Ее губы неслышно шептали старое заклятие, и ощущение смятой травы под ладонями, и воздух тяжелый, дождливый в горле, и Селина подумала, что все должно удасться. — Я в лесах наберу слова, Я огонь напою вином. Под серпом как волна — трава, Я разбавлю надежду сном. На мгновение зажмуриться до огненных кругов под веками, чтобы увидеть, хотя бы на мгновение увидеть… — Тебя творить — Три года не говорить. Чужие руки, вина в янтарно-карих глазах, жаркие поцелуи, распаляющие все внутри, и боль такая, что не вырвать, не спастись, что тьмой поглощает все внутри, пальцы белые и огрубелые на ее груди, огонь, вокруг огонь, и ужас в глазах… Селина со сдавленным криком вырвалась из дымки, опрокинулась на руки. Пытаясь отдышаться, девушка пропустила между пальцев, будто волосы, длинную мягкую траву. Что бы это значило? Огонь, глаза такие знакомые и одновременно чужие… Неужели она ошиблась случайно и заглянула слишком далеко в будущее? Между травинок бегали маленькие жучки и муравьи. Селина завороженно наблюдала за этим крохотным миром, который они, люди, ежедневно давили, не замечая. Она чувствовала себя одной из этих букашек, которые мечутся, суетятся, и не знают, в какой момент на них наступит чужой тяжелый ботинок. Еще недавно ее жизнь была такой простой и спокойной, такой упорядоченной… Почему же теперь все изменилось? — Селина, мы идем? — голос сестры привел ее в чувство, и девушка поднялась. — Идем, я уже давно тебя жду, — крикнула она в ответ.***
Они встретились в том же трактире, где Дарси и Ганс улыбчиво их поприветствовали и теперь уже все вместе они двинулись к дому. Эвелию, как обычно, рвало вперед, она тянула Ганса за руку, показывая любимые места в лесу, и Дарси с Селиной немного отстали. — Вы такие разные с сестрой, — заметила Дарси, вышагивая рядом с Селиной, стараясь подстроиться под ее небольшие шаги. — Точно так же, как и вы с братом, — спокойно ответила Селина. — Но вообще, это ожидаемо — мы же сводные. — Да? — удивилась Дарси. — Мы с Гансом тоже. — Эвелия чем-то похожа на Ганса, — улыбнулась Селина, переходя глубокий ручей по тонкому стволу упавшей сосны. Ее ноги чуть соскальзывали с влажного дерева, и она раскинула руки в стороны, чтобы удержать равновесие. На середине она обернулась, когда поняла, что Дарси не следует за ней. — Все в порядке? — спросила, отбросив с лица мешающие волосы. — Ты такая красивая, — Дарси смотрела на нее неотрывно и спокойно, любуясь так откровенно, что Селину бросило в жар. Она ведь, глупая, и не подозревала, что красива. Особенно сейчас — тонкая, высокая, как тростинка, раскинув руки, рукава спадают до кончиков узких пальцев, темные волосы треплет ветер, зелёные глаза горят, на лице немного грустная, трепетная улыбка, а вокруг лес, стройные силуэты деревьев похожи на ее тонкий стан, журчит вода, и вдалеке слышен смех Эвелии. Селина, росшая вместе с Эвелией, наивно полагала, что красота сестры является абсолютом — что никого красивее или хотя бы равного ей в красоте никогда не найдется. А сейчас Дарси так спокойно, так открыто говорит ей о том, что она красивая. Она — невзрачная, простая, никакая. — Я… — вдруг пересохло в горле. Вдруг пальцы задрожали, ноги ослабели. Селина смотрела и смотрела на Дарси, так жадно, будто напиться ею хотела, будто всю боль и нежность выглатывая. Забыв о том, что стоит над ручьем. Ослабевшие ноги вдруг подскользнулись, девушка взмахнула руками и рухнула в воду. Вынырнула под хриплый смех Дарси, расхохоталась громко, заливисто, от всей души, откинув голову. Обеими руками вытерла лицо от сбегающих капель воды и волос, что прилипли к коже, вылезла с трудом, ноги скользили по влажной, жирной земле. — Идем скорее, эти двое нас заждались, — Селина улыбнулась, еще не отойдя от этого странного, непривычного веселья. Схватилась за пальцы Дарси, будто бы всегда хваталась, и это было так легко, что она даже не задумалась — и они, смеясь, побежали в сторону дома, держась за руки. Когда они вошли, Эвелия ворчливо заметила, что Селина вся в траве, грязи, да еще и мокрая, вот откуда ты такая вылезла, а? — Из ручья, — откликнулась Селина и взглянула на сестру своими зелеными глазами, искрящимися весельем и счастьем. И в ту самую секунду Эвелия поняла, что, и правда, Ганс сестре ее вовсе не по нраву. Да и как может быть по нраву тот, кто только отнимает нужного, желанного, любимого? Эвелия прогнала Селину переодеваться в чистое, а сама задумалась крепко, пока заваривала травы. Задумалась о том, как ее всегда спокойная и сдержанная сестра сейчас лучилась светом и любовью, почти как в детстве, и о том, что Селина совсем не понимает того, что происходит. Конечно, Эвелия сама не очень разбиралась в людях пока, а в любви и того меньше, но Ганс ей нравился — нравились его руки и хриплый голос, уверенность и даже грубоватость, его стать и спокойствие, но только нравились. Ей нравился сам Ганс, но чувство это было похоже на легкую, пузыристую влюбленность, но совсем не на то, что плескалось в глазах сестры, когда она смотрела на Дарси. В ее глазах была жажда, мучительная нужда, темная, которая выворачивает человека наизнанку. И Эвелия отстраненно, как будто бы не о них, подумала, что это закономерность — ее сестра всегда была глубже, спокойнее и серьезнее, и совсем не удивительно, что ее первая любовь похожа на болезнь, а первая любовь Эвелии — на праздник. — Эй, Эвелия, а у вас дом просто огромный, — донесся до нее изумленный голос Ганса и девушка, последний раз осторожно начертив в воздухе руну, обернулась, улыбаясь. — Да, папа постарался на славу, — ответила она уклончиво и поставила на стол чашки. — Зови Дарси и Селину, чай я приготовила, а рагу тушится. — Нас звать не надо, — Селина вошла, вытирая мокрые волосы полотенцем, и она уже успела переодеться в домашнее платье — простое, льняное, цвета бледного рассвета. Дарси глядела на нее, не отрываясь. — Я голодная до ужаса, еда там скоро? — девушка аккуратно развесила полотенце на спинке стула. — Да потерпи ты, что ж ты жрешь больше, чем я, хотя худая, как палка, — Эвелия помешала рагу деревянной ложкой. — Просто тебе есть не нужно, тебя твои бока кормят, — показала язык Селина. — А еще я двигаюсь больше. — Ой, нашлась тут молодая козочка, — весело хмыкнула Эвелия и поставила на стол четыре тарелки, в каждую положив по порции рагу. — Налетай, прорва. Они весело застучали ложками. В отличие от Селины, Эвелина и правда умела вкусно готовить, совершеннно непонятно, как она научилась — Тесса всегда готовила при помощи магии, Селина не умела этого вовсе, но у Эвелии получалось готовить так просто, будто бы щелкнуть пальцами. Она могла, не глядя, взять любую приправу, посыпать на глаз, смешать совершенно разные ингредиенты, которые, на первый взгляд, не совместимы, добавить того и сего, не задумываясь, и получалось нечто божественное, даже если в продуктах присутствовала плесень. — Я, конечно, ненавижу понятие брака, но на тебе бы я женился, — активно пережевывая, заявил Ганс. — Совершенно точно, потому что, клянусь, это лучшее, что я ел в своей жизни. — Я тоже ненавижу понятие брака, и за тебя бы я замуж не вышла, — улыбнулась Эвелия. — Зачем ты мне? — Ты будешь готовить, а я буду защищать тебя от ведьм, — хмыкнул Ганс. — Ох, братец, твоя самоуверенность когда-нибудь сведет тебя в могилу, — осуждающе покачала головой Дарси, вымазывая тарелку еще теплым хлебом. — Эвелия сама себя может защитить, ты сам видел. Ганс надулся под общий смех. — А по поводу готовки… Ты еще ее пироги не ел, — подмигнула Селина. Разговор потек совсем непринужденно. Оказалось, все за столом хоть немного, но были похожи, и общих тем у них было слишком много, чтобы оставаться равнодушными к разговору. Когда кружки были осушены, а тарелки вымыты, все уютно устроились у камина. — …Но матушка верила в ведьм, — рассказывала Эвелия. — Она, например, всегда вешала над дверью оберег, чтобы ведьмы и злые духи не вошли. — Оберег против ведьмы один, — Ганс, нахмурившись, наклонился ближе к огню. — Сжечь ее. Ведьмы горят, как сухой хворост. Или отрубить ей голову, но сжечь все-таки надежнее. — И часто вы так… сжигаете женщин? — поинтересовалась Селина, бросая украдкой взгляд на Дарси. — Нельзя ведь ручаться, что женщина ведьма, нужны доказательства. — Конечно, просто так мы не сжигаем, — кивнула Дарси, глядя на мерцающие языки пламени. — Но в женщине видна ведьма всегда. Их заживо съедает гниль. Мы видели монстров, которые пожирают детей, и, поверьте, на женщин они мало похожи. — Если получится поймать эту, то мы вам покажем. Если там, конечно, будет что показывать после допроса, — улыбнулся Ганс, но от этой улыбки у девушек пробежали мурашки. — Матушка запрещала нам ходить в одну рощу, — припомнила Эвелия и печально улыбнулась в ответ парню. — Там, направо от нашего дома, есть вязовая роща. Темная такая, жуткая, и тропинки там не было – все травой, крапивой и терновником поросло. Знаешь, мы не верили, но слушались ее. Она говорила нам, что там живет ведьма, которая заберет нашу красоту и молодость. Брат с сестрой переглянулись. — Заберет красоту и молодость? — Селина краем глаза заметила, как напружинился и собрался Ганс, но не придала этому значения. — Да, знаешь, она говорила, что у неё гнилые зубы и руки, и она дотянется до нас своими пальцами, и ее руки вытянут из нас нашу жизнь, — Эвелия протянула озябшие ноги к камину. — Да, забавная история, — улыбнулась краем губ Дарси, но улыбка это не понравилась Селине — больно уж холодной и неправдоподобной была. — Идемте спать, — примирительно сказала Селина и встала первая. — Время позднее, а у вас завтра, думаю, трудный день. — И то верно, — следом поднялся Ганс и вдруг взял узкие руки Селины в свои. — Спасибо тебе, и тебе, Эвелия, — обернулся он к девушке. — За что? — недоуменно спросила Эвелия, переводя взгляд то на сестру, то на Ганса. — Мы впервые за много дней почувствовали себя дома, — он заглянул в глаза Селины с искренней благодарностью. — Мы ведь живем в дороге, все свое с собой носим, нигде не можем пристанища найти. А здесь… Спасибо вам. Селина улыбнулась и погладила крупные, огрубевшие руки Ганса, сосредоточив все свои мысли на том, чтобы отвести от него и Дарси беду, в уме быстро проговаривая слова заклинания. «Никогда не сходи ты с тропинки прямой, Не снимай в пути кольцо с руки. Не ступай за порог над холодной водой — Береги себя, береги.» — Мы с сестрой рады, что вы здесь, — улыбнулась она и впервые почувствовала, что Ганс ей нравится, хоть он и был неотесанным дуболомом время от времени. — Идемте уже, хватит нежностей на сегодня, — Дарси закатила глаза и, схватив за рукав Ганса, потащила его в спальню, которую им отвели девушки. Селина вздрогнула от ее прощального взгляда — то ли угроза была в нем, то ли желание опасное, жгучее. Сестры, посидев немного у огня, тоже отправились спать — каждая в свою комнату, хотя Эвелия ненадолго осталась у Селины. Она помогла сестре расчесать и заплести волосы, смешила ее и болтала, но Селину не отпускало странное, мучительное ощущение затишья перед бурей, хотя она и смеялась вместе с Эвелией, поддерживала разговор, но чувствовала, как на нее надвигается шторм, который ей не под силу будет остановить. Ну и пусть. Пускай волна накроет ее с головой, не позволит даже вдохнуть, собьет с ног, разнесет о камни, изорвет на части, швырнет в песок, изранив ракушками, вытолкнет на скалистый берег и снова заберет в свои руки. Нет больше ничего, чего бы Селина желала так же страстно. Пожелав сестре спокойной ночи, она легла в постель и потушила свечу, но заснуть не могла. Она ворочалась с боку на бок, глядела в потолок, следя за движением черных теней, а пальцы покалывало от желания сделать что-нибудь, но что — она не знала. Перед глазами стояла Дарси. Ее взгляд, темный и серьезный, бездонный, будто сама ночь, изгибы ее сильного, обманчиво тонкого тела. Ее голос звучал в ушах, и когда это стало совершенно невыносимым, Селина встала. Она не зажигала свечу, но она чувствовала теперь отчетливо, что она должна сделать. Ее тянуло к Дарси. Непреодолимо, мучительно тянуло, и она не могла противиться этому никак. Ей нужно было увидеть ее прямо сейчас, пускай ночь на дворе, но Селина точно знала, что она должна идти. Она дошла до порога, чувствуя, как стылый пол холодит ее ноги, бесшумно распахнула дверь и увидела Дарси, стоящую в ночной рубашке, и лунный свет делал ее совсем прозрачной, и Селина видела пленительный изгиб ее бедер, очертания высокой, полной груди. Девушка вздрогнула, когда перед ней раскрылась дверь, но взгляда не опустила — желающего, пылкого. Она не отошла и не отстранилась, и Селине вдруг мучительно захотелось коснуться ее. Она взглянула на Дарси, холодея и чувствуя, что сердце колотится в груди, угрожая разломать ребра на куски, колотится так громко, что стук, казалось, слышен даже Эвелии в соседней спальне, и страх вперемешку с желанием овладел ею. Дарси шагнула в спальню, так необычно несмело, и медленно прикрыла за собою дверь, навалившись на нее спиной, и дверь с мягким коротким стуком вошла в проем и отсекла тихую спальню от всего внешнего мира. Селина стояла, не шевелясь, ее дыхание срывалось с губ громко и прерывисто. В черной теплоте и белесом лунном свете Дарси неслышно приблизилась к Селине и, остановившись, заглянула ей в глаза. Близость ее заставляла дрожать и изнывать от невозможно коснуться, и Селина боялась протянуть руку, боялась того, что могло случится и жаждала этого страстно и дико, и она вздрогнула, когда тонкие пальцы дотронулись до ее предплечья и замерли, словно спрашивая позволенья. И то позволенье им было дано. Они бросились друг к другу так стремительно, словно река вышла из берегов, сметая на своем пути все. Руки, губы, касания мешались в одно. Селина жадно кусала и целовала узкие обветренные губы, а руки Дарси торопливо сдирали ночную рубашку с плеч девушки. Пальцы Дарси быстро пробегали по обнаженной коже, распаляя, заставляя желать большего. Девушка повалила Селину на постель, легко оседлала ее бедра и между горячими поцелуями она что-то шептала, но что — не вспомнить никак. Этот шепот обжигал кожу, и Селина лишь могла подаваться под ледяные руки Дарси, целовать и покорно принимать то, что ей давали — властно и уверенно. А Дарси, распаленная, пылкая, с разметавшимися по плечам почти черными волосами, была такая красивая, что Селина не смела закрыть глаза, чтобы не упустить ни мгновения, когда Дарси так близко. Впервые ее касались так открыто, так откровенно, и она, не зная, что делать, выгибалась под прикосновениями, вскрикивала тихо, когда Дарси приникала к ее груди — не так, как младенец приникает к груди матери, но так, будто жрица поклоняется богине, и девушка чувствовала волну жара, которая поднималась внутри, впервые ощущала, что она полна чем-то острым и бушующим, будто буря, и любовь и нежность бурлили в ней, стремясь вырваться наружу. Она запомнила все отрывисто, помнила руки Дарси, ее голодные, глубокие поцелуи, ее нежные касания и шелк ее густых волос, помнила ее объятия и трепетный, бесконечно мягкий шепот, и в ее словах и прикосновениях не было фальши и лжи, и это откровенная жажда, нужда заставляли Селину довериться Дарси всем своим неопытным, юным сердцем, которые изо всех сил рвалось к теплу. — Я люблю тебя, — проговорила она, когда все кончилось, и они лежали на постели, друг друга ласками истерзав, чувствуя, как прохладный воздух касается их разгоряченных тел. Она впервые испытала мучительную потребность сказать эти слова — с болью и тоской, измученно и изумленно. Вместо ответа Дарси притянула ее к себе, поцеловала неторопливо и задумчиво, а потом обвила обеими руками. — Если бы я умела любить, милая, — улыбнулась она горько. — Если бы я еще умела любить, то любила бы тебя. Селина положила ладонь ей на щеку, и Дарси прильнула к ней, прикрыв глаза. — Моя душа мертва, — ее шепот звучал глухо. — Мы с Гансом будем вечно гореть в аду, но я не жалею. Мы будем там вместе. — Пожалуй, и для нас с Эвелией там найдется место, — это звучало как еще одно обнаженное, рвущееся из глубины сердца признание. — Лучше так, чем одному в раю. Дарси подняла взгляд на Селину, и у той перехватило дыхание от чужой боли. — Ты особенная, — прошептала Дарси, и ее слова потерялись в темноте. Они заснули, переплетаясь телами, и пальцы обеих путались в локонах тёмных волос друг друга.
