fuckboy

I don't have a soul, broke my organs and my bones hope nobody knows

      Каждый раз, когда Чуя видит Дазая, ему на ум неизменно приходит одно слово. Пусть и нецензурное, пусть и незафиксированное в англо-японском словаре, но зато чертовски ёмкое. Целый ряд качеств — в семи буквах латиницей, и ничего больше добавлять не надо.       — Факбой, — не сводя глаз с Дазая, бросает Чуя сидящей рядом девчонке. — Просто факбой.       Девчонка смеётся, небрежно заправив за ухо светлую прядь, и кивает.       — Я слышала, у него никогда не было серьёзных отношений.       — А я слышал, что у факбоев их в принципе не бывает, — произносит Чуя, медленно ковыряя салат и кисло наблюдая за тем, как Дазай в другом конце университетской столовки собирает вокруг себя восторженную компанию. Ему для этого делать ничего не надо. Достаточно сесть, залипнуть в телефон и состроить снисходительную мину. Чёрт разбери, что с людьми не так, но им нравится, когда ими пренебрегают и когда их в открытую смешивают с дерьмом. Им нравятся конченые мудаки, а Дазай, несомненно, конченный мудак. Всегда им был.       Чуя, увы, знает его ещё со школы. Учились в одном классе пять с лишним лет и постоянно грызлись по любому поводу. Пару раз доходило до драк, но без серьёзных последствий. Потом Дазай куда-то пропал и спустя месяц появился на вручении аттестатов, где по праву лучшего выпускника толкнул благодарственную речь. Ну как благодарственную. Со сцены назвал всех учителей кретинами, далёкими от всякого профессионализма, и гордо удалился, даже не обернувшись для того, чтобы оценить произведённый им эффект ядерного взрыва.       Чуя, как второй лучший ученик, должен был исправить ситуацию и загладить чужую вину, но Дазай так безнадёжно всё испортил своим перфомансом, что оставалось лишь попросить ошарашенного директора поскорее раздать аттестаты. Да и не то чтобы Чуя хотел что-то изменить, не то чтобы он отрицал сказанное минутой ранее. Возможно, это был единственный раз, когда он разделял точку зрения Дазая.       Потому что школа была реальным дерьмом. В основном, правда, усилиями одного насмешливого ублюдка.       Который, как назло, в первый же день университета помахал Чуе с крыльца рукой и гаденько поздравил с продолжением совместного обучения. Чуя не мог поверить, что из всех университетов Дазай выбрал именно этот. И ладно бы просто университет. Ещё и факультет.       С того момента прошло три года, и все эти три года Чуя с трудом держался, чтобы нахрен не выбить Дазаю челюсть. Совместные занятия. Иногда — совместные проекты. Причём Чуя получал смачных пиздюлей за все косяки, в то время как Дазай, умеющий в нужный момент строить из себя паиньку, выходил из воды сухим. Хуже быть не могло.       (или могло, но поводов для ненависти, первый из которых — легкая влюблённость в младших классах, и без того хватает).       Чуя допивает свой вишнёвый сок и откидывается на спинку стула. Щебетание за столом Дазая становится всё громче: девочки чуть ли не пищат от счастья, а мальчики… мальчики — тоже. Ни для кого не секрет, что Дазай «играет за обе команды». Один его вид пидаристический (Чуе бы об этом говорить) наталкивает на мысли о любви к однополому сексу: дорогие шмотки в обтяжечку, какие-то ебучие цепочки, походочка от бедра, манерность.       Ладно-ладно, судить по одежде — в корне не верно, но по поведению — самое оно.       Бесит.       — Идём? — говорит Чуя собеседнице и поднимается с места.       Ошибка, конечно. Потому что теперь он в поле зрения Дазая, который вдруг поднимается тоже и кричит через весь зал:       — Эй, Накахара!       Для Чуи это всё равно что красная тряпка для быка, но он мужественно (ха) держится и почти спокойно переспрашивает (надо же, подпевалы Дазая завалили рты):       — Чего тебе?       — Грубо, — морщится Дазай. — Я вообще-то хотел скрасить твою жизнь и пригласить тебя на вечеринку.       — Хочешь скрасить мою жизнь — подохни, — огрызается Чуя и, закинув на плечо сумку, отворачивается. Сзади — гробовая тишина. Видимо, Дазаева группа поддержки не знает, как реагировать, если кто-то посылает их божество. Тем же лучше. Чуе как раз до отчисления одной драки не хватает.       — Для тебя — что угодно, детка, — смешливо отвечает Дазай. — Но не это.       У Чуи дёргается бровь. Эта мудила внезапно называет его деткой и наверняка верит, что ей это сойдёт с рук. Чуя вслепую сбрасывает сумку на стол и резко устремляется к столику Дазая. Репутация — дело большое и громкое. Все в универе помнят, что нарваться на драку с Чуей — как нехер делать. Все, кроме Дазая. Даже его дружки не решаются спиздануть что-нибудь. Попросту отходят подальше (да-да, внезапно решили, что пирожки с яблоком и километровая очередь за ними куда интереснее). А Дазай — нет. Как стоял, так и стоит.       — Повтори-ка и можешь больше не надеяться, что выедешь где-то на смазливом личике, — шипит Чуя.       Дазай ухмыляется, прикрыв рот ладонью, и смотрит сверху вниз (ёбаная разница в росте). В глазах — какой-то нездоровый блеск. Как раз такой, с какого на тусовках начинается всё самое тупое дерьмо типа разгрома целой квартиры или езды по городу без прав и под градусом.       — Что именно повторить, детка?       Чуя не предупреждает. Чуя просто бьёт. Прицельно — в лицо. Звука удара не слышно: его заглушает общий удивлённый выдох, за которым следует абсолютное молчание. Дазай рефлекторно зажимает нос и несколько мгновений стоит неподвижно, опустив голову. Тёмная кровь просачивается сквозь пальцы и стекает по запястью, впитываясь в рукав белой рубашки.       Чуя в курсе — это победа. И похуй, если чужая переносица всё-таки хрустнула. Обещал же, что подпортит личико.       — Есть желание сказать что-нибудь ещё? — цедит он.       В ответ — смех. Больной такой. И чертовски весёлый. Чуя обескураженно замирает и в следующее же мгновение сам пропускает удар. Перед глазами вспыхивают яркие-яркие звёзды, каких никогда не найдёшь в небе, и назад дороги нет. Следующее, что он помнит, — бестолковую возню на грязном кафельном полу и остервенелые попытки покрепче схватить Дазая за горло. Кто-то одобрительно свистит, кто-то спешит съебаться подальше, а кто-то успевает достать телефон и начать снимать.       По итогам — тупая боль в затылке и просторный кабинет декана. Где-то за спиной размеренно гудит кондиционер. Бумажки на столе легко шуршат от сквозняка. Листья комнатных растений медленно качаются. Наверное, это и есть просветление. Полный дзен.       Фукудзаву Чуя толком не видит, потому что наконец-то догадывается запрокинуть голову. Люстра под потолком резко качается (ровно один раз). Из носа по-прежнему течёт, и салфетка, уже вторая подряд, насквозь пропитывается кровью. Кто бы подумал, что Дазай, эта тщедушная сука, способен драться наравне? Кто бы подумал, что растащить их, остервенело колотящих друг друга, сумеет только вызванная из холла охрана? Кто бы подумал, что…       — Накахара, — твёрдо произносит Фукудзава, — для вас это не первый случай. Мы вас предупреждали.       — Знаю, — сглотнув клейкую слюну, глухо бурчит Чуя.       — А вы, Дазай, — продолжает Фукудзава, — с вами что?       Дазай, тяжело привалившийся к подлокотнику дивана, бормочет что-то неразборчивое. Чуя злорадно хмыкает. Ублюдок не может говорить, потому что у него полный рот крови. И если сейчас Фукудзава отымеет их по полной — оно того стоило.       — Объясняться собираетесь?       — Собираюсь. Попозже. Когда башка трещать перестанет, — Чуя открыто хамит, но терять нечего. Смысла отмазываться нет. Особенно если учесть, что люди в столовке всё видели и даже успели принять ставки (надо потребовать свою долю).       — Я бы вас двоих отчислил, — Фукудзава хмурится, — но у вас самый высокий средний балл на потоке, а нам что-то нужно показывать администрации. Что-то, кроме неуспеваемости и откровенного безделья.       — Покажите им записи с камер, — бросает Чуя.       — Покажу. Пусть тоже на идиотов посмотрят. А пока — ждите Мори-сана. Оставляю это дело ему.       Чуя закатывает глаза и комкает в ладони мокрую салфетку.       Не то чтобы Мори был конченым садистом, но его меры воспитательной работы хорошо известны Чуе. В конце концов, он столько раз ловил наказания на ровном месте, что уже успел познакомиться со всеми их видами. Мори никогда не отстраняет от занятий. Мори никогда не даёт то, чему студент вроде Чуи может порадоваться.       Письмо от него приходит на электронную почту вечером, и Чуя чуть ли не воет в голос. Сидящая на его кровати Гин смеётся. Загорается и тут же гаснет вспышка телефонной камеры.       — Для потомков, Чуя, — объясняет она. — И для тебя. Чтобы ты тоже заценил своё лицо.       — Это пиздец, — Чуя крепко жмурится и наконец-то выдыхает.       Гин сползает с кровати и, взглянув на экран монитора, хлопает Чую по плечу.       — Круто. У вас третий этаж, ещё и на двоих, а я в прошлый раз получила туалеты.       Чуя зло цыкает. Уборка после занятий. С Дазаем. Охуенно.       Одно дело — получить такое наказание в школе, где клининговая служба и без провинившихся справляется. Другое дело — в универе, где уборщики предпочитают не лазить по углам, боясь, что мусор там уже обрёл самосознание и стал какой-то отдельной формой жизни.       — Если что, я ненавижу Мори, — Чуя гневно закрывает вкладку браузера. — Говнюк и ставки на драку собрал, и поржать с нас успел.       — Кого-нибудь ещё наказали?       — Накаджиму. Он просто проходил мимо деканата и попался Фукудзаве. Ну тот его за ухо — и к нам.       Гин буквально сгибается пополам и задушенно выдаёт что-то о том, какой Накаджима неудачник. Чуя рад бы поддержать, но он и сам сейчас в рядах лузеров.       — Ты хоть хорошо ему врезал? — просмеявшись, интересуется Гин.       — Нормально.       — Это тебе врезали нормально, — заявляет Гин.       Чуя недовольно косится на Гин и смотрится в небольшое зеркало на дверце шкафа. Рожа и вправду расписная. Когда отёк с переносицы поплывёт вниз, будет ещё хуже. Отнюдь не та ебливая эстетика, которую девочки сутками постят в личных блогах под всякими всратыми тегами. Чуя бы не удивился, если бы такой же блог был у Дазая: какая-то глубокомысленная депрессивная хуета, сотни картиночек и собственных фоточек, на которых из-за фильтров ничего не видно.       Ладно-ладно.       Возможно, всё не настолько плохо.       Возможно, всего лишь блог, где Дазай для старпёров-извращенцев светит на камеру задницей. И старпёры-извращенцы, скорее всего, не в курсе, что дрочат отнюдь не на девочку.       — Всё, хватит, — Гин хлопает в ладоши, прерывая ядовитые размышления Чуи. — Предлагаю похерить страдания и пойти куда-нибудь. Пятница же.       Действительно. Сраная неделя закончилась. Пусть и херово, но закончилась. Да и вообще, кому нужен повод, чтобы наебениться в хлам?       Гин быстро пробегается по списку заведений и, выбрав приглянувшееся, показывает Чуе. Полный отстой. Обыкновенный клуб, в котором упарывают всё, что попадётся под руку, а потом эпилептически дёргаются до утра под малоизвестный европейский или американский клауд.       — Давай местечко посолиднее?       — Давай нет. Я там ещё не была.       Весомый аргумент.       Чуя быстро собирается и уже через полчаса показывает вышибале документы. Тот придирчиво рассматривает то их, то Чую, ожидая обнаружить во всём этом вселенский подъёб, и на всякий случай подзывает второго вышибалу. Процедура повторяется. Чуя старается относиться к этому с пониманием. Сложно ведь сравнивать изображение на ламинированной бумаге и картинку перед глазами, когда у тебя всего половина мозга, и та — не рабочая.       — Проходите, — поколебавшись, говорит громила и пропускает.       Внутри — то, после чего даже неверующие родители Чуи предпочли бы сходить в храм и помолиться. Прямо на барной стойке танцуют полураздетые девочки, а на небольшой сцене толкутся трое ребят (точно ребят?) и бормочут что-то под абсолютно разъёбанный бит. Пьяный диджей жмёт в случайном порядке кнопки, и создаётся впечатление, что он не в курсе, какой минус надо было ставить.       — Вот это говнище, — тянет Чуя.       — Не то слово, — кивает Гин и сразу же сваливает к бару. Чуя, подождав ещё немного, следует за ней.       Опрокинув три ядерных шота подряд, он сообщает охуенно важную новость:       — Один из тех парней на сцене не моргает. За пять минут — ни разу. Как думаешь, откинется от передоза сегодня или пронесёт?       — Да хрен знает, — Гин жмёт плечами и переворачивает свои рюмки.       От отвращения к происходящему до хаотичных танцев — всего пять шотов. Чуя в курсе, что каждый шот — оборотов сорок, но именно эти сорок оборотов заставляют похерить всё и даже проникнуться происходящим на сцене. Что-то там, блять, про опустошённость, что-то про одиночество и острые лезвия у горла. Самое оно, когда уже не различаешь отдельных звуков и потому не можешь назвать исполнителей бездарями.       Гин куда-то пропадает, и Чуя искренне надеется, что искать её по всему городу не придётся. Он не в состоянии. Он вообще нихера не в состоянии. Максимум, куда способен добраться, — до курилки на улице, в тёмном тупике между двумя зданиями. Туда и вываливается, с трудом найдя измятую пачку сигарет в кармане джинсов.       Курить после такой ударной дозы алкоголя — плохая идея. Голова кружится. Чуя приваливается к стене, надеясь сохранить равновесие, и запрокидывает голову. Наверху — козырёк крыши и светлое от городского зарева небо. Ни одной звезды. Что ж, дерьмо случается.       У соседней стены кто-то садится на корточки и вроде бы не блюёт, но очень тяжело дышит. Ртом. Как собака. Как бешеная, блять, собака.       — Совсем хреново? — спрашивает Чуя.       — Дико хреново.       Голос знакомый до того, что самому вдруг хочется сблевать.       — Дазай.       — А?       Трудно не продемонстрировать интеллектуальное превосходство и не ляпнуть в ответ «хуй на» (потому что в ответ прозвучит «держи два», и крыть нечем). Чуя смотрит вниз. В полутьме лица почти не разглядеть: только чёрные провалы глаз, остро выступающие скулы, к которым прилипли влажные волосы, и ярко-красный рот.       — Треснула или опять отхватил?       — Треснула. Уже в третий раз, сука.       Дазай сплёвывает кровь и прижимается к стене. Если поднять его на ноги, то он по-любому свалится. Чуя смеётся: он и сам не лучше, но ноги, по крайней мере, его до сих пор слушаются. Ну почти.       — А где твои друзья? — Чуя и сам не замечает, как брезгливо произносит это самое «друзья». — Кто тебя домой потащит?       Дазай жмёт плечами.       — У меня нет друзей.       «Неудивительно».       — Окей, а группа поддержки где?       Тишина.       Хороша компания. Все куда-то разбежались. Чуя думает, это и есть цена дешёвой популярности: всегда есть ребята, с которыми можно закатить грандиозную пьянку, но никогда нет тех, кто после пьянки поможет тебе дойти домой. Не то чтобы у Чуи такого не случалось на первом курсе, но он быстро докопался до сути этого дерьма и ограничил круг своего общения более-менее близкими людьми.       — Что, вообще никак? — ехидно интересуется он.       — То есть?       — Вообще никак не встанешь?       — Без понятия.       Чуя устало выдыхает и кидает бычок в лужу. Желания возиться с Дазаем — минимум, но это и есть нездоровое соперничество: стараешься задеть противника любыми способами. Деланая снисходительность — лучший из них. Как когда-то в школе, когда Дазай ни с того ни с сего предлагал помощь с задачкой по математике, а потом с истинно королевским видом протягивал Чуе свою тетрадь.       Точно так же Чуя сейчас протягивает Дазаю руку, и тот долго колеблется перед тем, как взяться за неё.       — Нехер было так нажираться, — нравоучительно произносит Чуя и тянет Дазая вверх. Тот спотыкается на ровном месте, но чужими усилиями сохраняет равновесие.       — Кто бы говорил, — Дазай огрызается, хоть и без особого рвения, и убирает назад волосы.       Теперь Чуя может разглядеть его: бледное-бледное лицо, стеклянные глаза и разбитые губы. И что случилось за эти десять с небольшим лет? Что случилось с опрятным и откровенно смазливым мальчиком, который за считанные секунды очаровывал учителей и одноклассников? Нет, Чуя примерно понимает, но…       — Не думай, что это когда-нибудь повторится. Разовая акция помощи нуждающимся, — заносчиво бросает Чуя и подхватывает Дазая под рёбра.       — Осторожнее, — по-сучьи шипит Дазай. — Там всё от тебя болит.       — Поебать.       Чуя быстро строчит смс-ку Гин, перепутав половину слов, и практически вслепую находит выход из внутреннего дворика. Благо, весь народ в здании, и толкаться ни с кем не приходится. Куда более серьёзная опасность — лужи. Чуя с размаху наступает в одну из них и зло ругается. Дазай же, сука такая, смеётся.       — Тебе куда?       — Посмотри в телефоне.       — Ты что, реально забил свой адрес в телефон? Специально для таких случаев?       Дазай кивает, и Чуе опять хочется ему двинуть, потому что достать телефон из кармана на совершенно бухом теле — та ещё проблема. Чуя путается пальцами в хуиллионе цепочек, пристёгнутых к ремню джинсов, и кое-как находит нужный карман (сука, почему бы не носить шмотки с сотней карманов?).       — Пароль, — деловито требует Чуя.       — «Чуяпидор».       — Нарываешься, дрянь?       — Это — пароль.       — Ты угораешь?       Дазай загадочно отмалчивается, и Чуя вводит нисколько не нравящуюся ему фразу. И, блять, реально работает. На экране загорается кислотная заставка с надписью на английском: «Dark outside».       — И кто из нас пидор: тот, кто тащит твою тушку, или тот, кто ставит всякую хуйню для малолеток на заставку? — возмущённо спрашивает Чуя и принимается рыться в заметках.       Он не особенно внимательно вчитывается, но в глаза бросаются заковыристые слова (очевидно, названия препаратов), рядом с которыми подписаны время и дозировка. Чёрт знает почему, но Чуя искренне надеется, что эти лекарства используются по назначению, а не ради красочных трипов.       — Ага, вот оно, — Чуя запоминает адрес и отдаёт телефон Дазаю. — Идём, чудовище.       Через пару минут любопытство всё-таки берёт верх.       — Что за таблетки?       — Антидепрессанты.       — Да ладно?       — Погугли.       — Делать мне нечего.       — Тоже верно.       Вылакавший половину бара Дазай — скучное зрелище. Он не язвит, как обычно, и не огрызается. Просто бредёт, куда его ведут, и изредка путается в собственных же ногах.       — Вот почему тебя кинула компания, — заявляет Чуя с видом первооткрывателя. — Ты под всем этим настолько скучный, что можно подохнуть.       — Был бы рад, если бы кто-то подох вместе со мной. И чем раньше, тем лучше.       — Чего?       — Ничего.       Чуе не впервой слышать, как кто-то по пьяни шутит на блядскую суицидальную тематику. Или не шутит. Плевать вообще. Суть в том, что это нихуя не оригинально и быстро надоедает.       Они идут охренительно долго. Расстояние не такое внушительное, но Дазай постоянно останавливается, говоря, что его сейчас вырвет, и по минуте-две просто стоит.       — Мы так и до завтрашнего утра не доберёмся, — ворчит Чуя, но всё равно на всякий случай придерживает Дазая, которого бесконтрольно клонит к земле. Дазай качает головой, держась за бок, и после снова закидывает руку Чуе на плечо. Обмотанные вокруг запястья цепочки противно звенят. Их так много, что тянет спросить: а нахера, собственно, столько? Неужели награбленное с ювелирки некуда деть?       Обидно упускать очередную шутейку, но Дазай в неё не врубится и — упаси боже — начнёт рассказывать, что и где покупал. Ну так же делают подобные ему? Что-то вроде «Нет, это не хлам из бабушкиного шкафа, это — такая-то херня от такого-то бренда за такую-то цену». Кажется, ни о чём другом они не говорят.       Нужный дом наконец-то показывается вдалеке. Надо сделать последний, самый выматывающий рывок. Чуя буквально тянет Дазая за шкирку вперёд и с облегчением затаскивает на крыльцо, поставив, как слепого котёнка, прямо перед металлической дверью.       — Дальше — сам, — выдыхает Чуя. — Кстати, будешь должен.       — Без проблем.       Чуя не уверен, что Дазай не убьётся где-то на лестнице, но права у него на смерть нет: ещё должок отдавать.       Если парни вроде Дазая вообще в курсе, что такое «отдавать».