fuckboy

I can't tell what I want, I can't tell what you want what do you want? let me sing you a song

      Понедельник подкрадывается и набрасывается на своих зазевавшихся жертв до того внезапно, что Чуя, не веря глазам, снова смотрит на календарь и чуть ли не рычит от злости и какого-то абсолютно невыразимого отчаяния. Ясное дело, дважды в ряд приглючить не могло, а потому приходится встать и поехать в универ, на ходу страдальчески сонно размышляя о том, куда же всё-таки делись целые выходные.       Суббота — ещё ладно. Чуя полдня пролежал в кровати, кое-как отходя от пятничной пьянки, и ожил только к сумеркам. Тут всё понятно. Вопросов нет. Но где долгожданное, мать его, воскресенье? Его точно кто-то украл, как зелёный уродец Гринч украл Рождество. Нет, серьёзно, ситуация отдаёт злоебучей чёрной магией.       Чуя без всякой причины чувствует себя пиздецки вымотанным. Он отсиживается на последних партах, игнорируя косые взгляды сопоточников, и периодически имитирует упорный рабочий процесс, чтобы не попасться преподу под горячую руку. Сидящий на соседнем ряду Дазай занимается примерно тем же самым: рисует что-то на полях потрёпанной тетради, повидавшей уже не одну сессию, и иногда, оказавшись под прицелом, строит серьёзную мину.       — Ну-ну, — угрюмо бормочет себе под нос Чуя и цыкает. Вот он — извечный секрет успеваемости. Достаточно просто делать вид, что без тошноты перевариваешь хотя бы двадцать процентов проглоченной информации. Правда, и с этим далеко не все справляются. Чуя, например, умудряется провалиться: в какой-то момент он забывает согласно кивнуть и нарывается на вопрос по теме, которая благополучно (очевидно, вместе с жизненными перспективами) пролетела мимо него.       — Плохо, Накахара-кун, — преподаватель помечает что-то в своём ежедневнике (расстрельном списке), — вопрос остаётся за вами до следующего занятия.       Тихо ругнувшись, Чуя возвращается к не такому уж и блаженному безделью.       Медленно и мучительно проходят четыре пары, и всё бы ничего, но после них нельзя счастливо свалить домой. Этажом выше ждут Мори и его лучшая подруга — стопроцентная возможность бездарно проебать ещё один день. Нет, конечно, Чуя вряд ли бы сделал что-то полезное за это время, но новенькая консоль явно привлекает сильнее, чем швабры и тряпки. Грёбаный, мать его, Дазай. Не раскрой он рот в столовой, и всё было бы в полном порядке. Все были бы довольны и главное — свободны от легального рабства.       Чуя — мрачнее тучи. Он молча забирает у Мори ключи от подсобки и кидает их невесть откуда выплывшему Дазаю. Тот, зазевавшись, пропускает бросок, и ключи со звоном падают на пол. Мори — ехидно вдогонку из своего кабинета:       — Поосторожнее с казённым имуществом!       Вот же сука.       Дазай лениво наклоняется, в неприкаянной манере Кентервильского привидения гремя цепями на ремне, и подбирает ключи. Чуя закатывает глаза. Ну почему, блять, нельзя поторопиться и побыстрее закончить с этим дерьмом (несомненный плюс, что не в том же самом смысле, в котором заканчивала недавно наказанная Гин).       — Тормоз, — констатирует Чуя и пропускает Дазая вперёд.       Тот одет явно не для уборки. Вернее, Чуя с удовольствием помыл бы такими тряпками пол у себя дома, но Дазай, этот неиссякаемый источник дохода ближайших молов, вряд ли разделяет подобное желание. В своих белых шмотках он идёт по коридору как по подиуму, и Чуя даже в какой-то степени ему завидует: каждому бы такую самооценку, которая позволяет гордо заявлять всем окружающим «не гей пассивный, а модник».       В подсобке темно и пахнет сырой штукатуркой. Чуя вслепую выуживает из груды древнего хлама два ведра и две швабры, одну из которых подаёт Дазаю. Дазай морщит нос и берёт её кончиками украшенных кольцами пальцев. Ну блядский же цирк.       — Давай, принцесса, — зло ворчит Чуя. — Не надейся, что кто-то будет работать за тебя. Там — твои кабинеты, — он указывает налево и, не дожидаясь возражений, сваливает направо.       Грёбаное ведро гнетуще стучит пластиковой ручкой. Грёбаная швабра понуро волочётся по полу. Чуя не собирается зависать здесь до вечера. Он торопливо набирает воду и принимается за дело, периодически напоминая себе о том, что разбитое лицо Дазая того стоит, даже если сейчас приходится смиренно проходить все круги ада: от надписей на партах до жвачки по углам, в которых, наверное, уже поселилось что-то неизвестное современной науке.       Чуя тяжело вздыхает и смотрит на часы. В принципе, не так страшно. Могло быть и хуже. Как у Дазая, например, который за всё это время успел помыть лишь три кабинета. Чуя относит свой инвентарь обратно и с победным видом проходит мимо, но Дазай попросту не реагирует: одной рукой он толкает швабру, вяло возя тряпкой по полу, а другой держит телефон (пароль — «чуяпидор»). Вожделенный триумф безнадёжно разгромлен знаменитым Дазаевским похуем.       — Эй, — резко зовёт Чуя. — Если продолжишь вот так, то с нас никогда не снимут наказание. Делай нормально, блять.       Дазай поднимает глаза на Чую и кивает. Не то чтобы это реально убеждало в том, что просьба услышана и принята к сведению. Скорее, наоборот. Придурок даже рукава не закатал и браслеты свои не снял. «Делать нормально» — точно не для него. Более того, через пару мгновений он прислоняет швабру к стене и садится на корточки, всем своим видом демонстрируя, что на сегодня работы хватит.       — Я тебя щас вот этой шваброй…       — Что? Нарвёшься ещё на пару недель чистого удовольствия? — безразлично выдаёт Дазай. — Мне похер, Чуя. Я не собираюсь вкалывать.       — Да? А кто же тогда собирается? — раздражённо переспрашивает Чуя.       — Ты.       Чуя понимает, что в последние дни приключений и так было чересчур много, но он всё равно подлетает к Дазаю и рывком ставит его на ноги. Дазай морщится, едва не выронив телефон, и косится на чужие пальцы, впившиеся в его предплечье. Кое-как зажившие губы тянутся в знакомой змеиной улыбке.       — И что дальше? Опять устроишь потасовку?       — Нахер надо, — глухо рычит Чуя. — Лучше затащу тебя в грёбаную подсобку и отпизжу так, что ни следа не останется, но потом ты будешь охуевать от каждого движения.       — Чуя, — мягко начинает Дазай, — я охуеваю от каждого дня своей жизни. Тебе нечем меня удивить.       Чуя и сам не замечает, как разжимает пальцы. Дазай выскальзывает из его хватки поразительно легко и тут же одёргивает задравшийся рукав. Впрочем, одёргивает не так быстро, чтобы Чуя не обратил внимания на изрезанную кожу. Кривые порезы лежат внахлёст, и почему-то от этого хочется поскорее отвернуться.       — С другой стороны резать надо, придурок, — произносит Чуя и осознаёт, что зашёл слишком далеко. Можно ненавидеть друг друга сколько угодно, но есть вещи, поднимать которые не следует.       — Учту, — коротко отвечает Дазай и, вновь сев, продолжает залипать в телефон.       Нельзя сказать, что с Дазаем действительно невозможно найти общий язык. На самом деле, схема довольна проста: если Чуя будет игнорировать его, то ничего из ряда вон выходящего не произойдёт, и уже привычное вечернее наказание не превратится в очередную бессмысленную драку со всеми её прелестями в виде грязной возни на полу и ударов наугад. И всё же, несмотря на доступность этой схемы, Чуя не способен переступить через зуд в известном месте.       Этот зуд начался примерно в тот момент, когда безответная детская влюблённость превратилась сначала в желание показать себя, а ещё немногим позже — в непримиримое соперничество. Из мальчика, за которым хотелось следовать, Дазай перевоплотился в главный раздражитель, и Чуя не сумел преодолеть иррациональную тягу постоянно доёбывать без всякой причины. Доходило до нелепого: Дазай мог сидеть на школьной крыше, беззастенчиво пропуская уроки, и Чуя мог появиться там просто для того, чтобы посраться. Конечно, делалось всё это под видом перекура, ведь крыша была единственным местом, о котором бдительные учителя периодически забывали.       Чуя поправляет встрёпанные волосы и забрасывает швабру в подсобку. На часах — около восьми. Возможно, дело пошло бы быстрее, если бы Дазай, сука эдакая, не решил сегодня отдохнуть. Сослагательное наклонение — вещь отвратительная: по итогам Чуя драил кабинеты один, пока кто-то беззаботно клал на все свои обязанности. Не то чтобы у Чуи тоже такой мысли не возникало, но нарываться на новые штрафные он не готов. Лучше отстрадать своё, отмучиться, а потом с гордым лицом последнего выжившего просить всё ещё наказанного Дазая мыть тщательнее.       Чуя спускается на первый этаж, подумывая о том, чтобы взять такси до дома. В холле нет никого, кроме скучающих охранников, и это бесит: все уже давно отдыхают, в то время как сам Чуя еле-еле волочёт ноги по блестящим полам. Он останавливается у окна, кисло созерцая стекающие по стеклу капли, и хмыкает. Тишина стоит удивительная, разве что со стороны актового зала раздаётся медленный гитарный перебор, причём перебор настолько мягкий и гармоничный, что сразу заметить его невозможно: он кажется частью той мелодии, что настукивает по карнизам дождь.       Чуя, на секундочку, раньше и сам пытался освоить гитару, но всё закончилось в хлам сбитыми пальцами и Гин, которая закрывала уши и просила или перестать мучить несчастный инструмент, или порвать к чертям струны, чтобы людям вокруг больше не приходилось подвергаться таким пыткам. Впрочем, ничего удивительного. У Чуи нет азов. Год музыкальной школы со свистом грёбаной флейты, которую он ненавидел, пролетел мимо. Никаких навыков, кроме умения филонить, не осталось.       Ведомый низким печальным звуком, Чуя заворачивает в узкий коридор и поднимается по лестнице. Дверь в зал приоткрыта. На деятельность местного кружка любителей инди не похоже: те обычно смеются громче, чем играют (и вряд ли вообще играют, а не проёбывают занятия во имя сомнительного, никому в хер не упёршегося искусства).       Чуя замирает у двери и внимательно прислушивается. Ему определённо нравится эта гитара: мелодия вполне простая, но чертовски трогательная (какое же пидорское слово). И голос — голос приятный, баюкающий, но, к разочарованию Чуи, поющий что-то о несчастной любви. Сука, ну неужели кто-то в двадцать с лишним лет ещё из этого не вырос?       «Люби сейчас, а плачь потом».       «Ты знаешь, я всегда был здесь для тебя».       Чуя тяжело вздыхает и входит в полутёмный зал. Удивление смешивается с таким раздражением, что промолчать чертовски трудно, но он в кой-то веки справляется. Дазай сидит на самом краю сцены, подобрав под себя ноги и обняв исписанную хрен пойми чем гитару, и сосредоточенно продолжает играть. Иногда он хмурится, взяв не тот аккорд, и терпеливо возвращается к моменту, на котором сбился.       Сейчас Дазай вновь похож на того мальчика, который Чуе в детстве казался чуть ли не божеством. Задумчивый, по-особенному печальный и словно понимающий что-то такое, до чего остальным никакими усилиями не дойти и за тысячу лет. Ну зачем ему вся эта фальшивая сучья натура, если его и без неё любили бы? Конечно, не все, далеко не все, но те, кто остались бы с ним, делали бы это ради него, а не ради деланной ублюдочности, от которой девочкам (да и некоторым мальчикам) крышу сносит.       В груди противно теснит, как после долгого бега. Дыхание перехватывает. От боли, такой непривычной и совсем чужой, Чуя бесится ещё сильнее. Он с трудом дожидается очередной паузы и гневно зовёт:       — Дазай, мать твою!       Дазай вздрагивает и поднимает голову. Сначала он щурится, присматриваясь к силуэту у двери, а затем натягивает свою дрянную улыбку, которая говорит каждому: «Ты не знаешь меня и никогда не узнаешь».       — Значит, весь вечер ты был тут, — Чуя резко устремляется к Дазаю.       Дазай аккуратно откладывает гитару, мягко огладив её выпуклый бок, и кивает. На лице — ни капли раскаяния, зато фирменного «мне поебать» — хоть отбавляй. Ни следа от той едва уловимой тоски, которая могла бы пробить любого пулей навылет.       — Какой же ты мудак, — шипит Чуя, остановившись в нескольких шагах от сцены, — за твою работу спросят с меня, но ты, сука, даже не шевелишься.       — А должен?       Чуя кое-как удерживается, чтобы не схватить Дазая за грудки.       — Должен.       — Учту.       Чуя впервые не находит слов. У него нет проблем с тем, чтобы поставить кого-то на место, но с Дазаем это всегда превращается в бессмысленную перепалку из-за разных сторон баррикад. По итогам никто не прав. По итогам — никто не победил.       — Не стой над душой, — спокойно проговаривает Дазай. — Пришёл послушать? Тогда, пожалуйста, отойди немного, не смотри так. А вообще… хочешь, сыграю что-нибудь для тебя?       Чуя оторопело качает головой. Всё чаще у него складывается впечатление, что Дазай не осознаёт происходящего: он так легко переходит от пассивной агрессии к какому-то совершенно иному состоянию великодушного снисхождения, что за ним не поспеть. Впрочем, Чуе всю жизнь не удавалось держаться на равных. Сто баллов за тест по математике? Так у Дазая сто один, потому что он нашёл ошибку в задании. Лучшие отметки по окончании школы? Что ж, не стоит забывать, что Дазай всё равно на строчку выше в рейтинге из-за олимпиад…       — Не хочешь? Ладно. Просто, Чуя, я правда не понимаю, чего ты от меня ждёшь. Не важно, что я делаю, — ты всё равно найдёшь причину поругаться.       Чуе до сих пор нечего сказать. Любая отговорка прозвучит смешно. Дазай заглядывает ему в глаза и, понизив голос, шепчет неожиданно искренне:       — Если ты меня так сильно ненавидишь, то, прошу, потерпи немного. Пока я не могу уйти. Мне нужно кое-что сделать.       — Просто не выводи меня, — собравшись, грубо бросает Чуя. — И отработай своё грёбаное наказание.       Чуя уже и не надеется получить вожделенную индульгенцию от охеревшего в край Мори. Тот, лукаво улыбаясь, не говорит о том, когда наказание закончится. Вместо этого он каждый раз заботливо подсказывает, где нужно мыть тщательнее. Хочется врезать долбаному любителю чистоты, но Чуя понимает, что такое дерьмо ему никто с рук не спустит. Это — прямой путь к отчислению и, в худшем случае, к реальным проблемам с законом.       Он по-прежнему драит аудитории один и после приходит домой абсолютно измотанным. Часто там его ждёт Гин, которая, наверное, попросту забыла, что её собственный дом находится в двух минутах отсюда. Чуя, завалившись на кровать, старается напомнить:       — Знаешь, Гин, ты живёшь по соседству. Тебя проводить?       Гин, сидящая рядом, закатывает глаза и пихает Чую в бок.       — Если что, я пытаюсь поддержать тебя и всё такое.       — Ты справилась, — бурчит Чуя и утыкается лицом в подушку. — Теперь-то ты уйдёшь?       — Нет, — Чуе прилетает увесистый подзатыльник.       — Напомни, почему я дал тебе ключи от квартиры?       — Потому что мы друзья.       — Друзья? Когда мы познакомились, ты угрожала мне ножом и требовала кошелёк.       — Не было такого.       — О. Значит, это был твой брат. Прости, иногда мне правда трудно вас различить. Я не всегда вспоминаю, что если кто-то женственнее тебя, то это Рюноске.       Второй подзатыльник не заставляет себя ждать. Чуя глухо стонет и предусмотрительно накрывает голову ещё одной подушкой. В конце концов, он понимает, на что идёт: Гин, может быть, порой и выглядит безобидной, но огрести за шутки о нулевом размере груди и мужских шмотках — нехер делать. Чуя дрался много раз, и всё же ничто не сравнится с ударом Гин.       — Его как, уже выпустили из колонии? Или он снова влетел за разбой?       Девичья ладонь с силой опускается на подушку, которая спасает Чую от сотрясения или даже открытой черепно-мозговой.       — Заткнись, — выдыхает Гин и встаёт с края постели.       — Спасибо.       — Чего?       — Спасибо. Пока ты сидела тут, кровать слишком сильно кренило в твою сторону.       Что-то тяжёлое прилетает Чуе на спину, и ему лень бросить это в ответ.       — Нет, ты сегодня явно не в форме, — заключает Гин и, судя по звукам, включает ноутбук. Чуя не помнит, чтобы давал ей пароль, но сейчас его это не особенно волнует. В голове невольно всплывает проклятое «чуяпидор», которое Дазай вводит по сотне раз на дню.       — Я кое-что нашла на «саундклауде», — вещает Гин. — Ты должен это послушать.       — Давай завтра, а? — тянет Чуя. — Я не готов к творчеству твоих наркоманов, самоубийц и прочих.       — Вообще-то этот парень вряд ли наркоман, но потенциальный самоубийца — точно.       Чуя отдал бы всё, чтобы Гин оставила его в покое и вернулась назад лет эдак через двести. В сон клонит страшно (и, наверное, всё-таки не в вечный, как тех ребят, которых Гин слушает).       — Честное слово, — бубнит он, — если ты дашь мне поспать, я послушаю это вечером.       Возможно, Гин всё равно включает свои любимые звуки испанских пыток, но Чуя уже не слышит. Усталость берёт своё. Он просыпается под ночь и находит на столе записку: «Я сохранила страницу в закладки. Послушай. Иначе это будет играть на твоих похоронах».       Вполне убедительно, думает Чуя, и устраивается на кровати с ноутом и чашкой крепкого чая. Как и обещал, он находит «подарок» Гин в закладках и скептически осматривает профиль исполнителя. Графа информации пуста, и всё забито короткими треками с крайне ебанутыми названиями вроде «я не покончил с собой только потому, что мне было страшно умирать одному». Чуя терпеливо листает ниже, пока не находит что-то более-менее приемлемое. Название «love letter», по крайней мере, не вызывает опасений. Чуя нехотя жмёт на него и буквально давится чаем. Он слышал это. Слышал в актовом зале. Слышал от Дазая.       Чуя, не поставив на паузу, уходит курить на балкон. Из комнаты доносится всё тот же мягкий гитарный перебор, от которого внутри так противно скребёт, и всё тот же голос, от которого в голове роятся воспоминания разной степени паршивости. Если бы жанр «музыка для потенциальных самоубийц» существовал, то творчество Дазая определённо принадлежало бы ему.       «Куда уходит всё время?       Ты знаешь, мне всегда было тяжело бороться».       Чуя наблюдает за плавно раскачивающимися ветвями деревьев и не замечает, как сигарета дотлевает почти до фильтра, обжигая пальцы. Он, ругнувшись, тушит её в старой пепельнице и возвращается назад. У него нет ни малейшего желания продолжать знакомство с работой Дазая, но что-то заставляет включать один трек за другим. Дом, населённый призраками. Вот с чем это ассоциируется.       Чуя так и засыпает, забыв выключить музыку, и впервые за долгие годы ему снится что-то смутное, размытое, но вместе с тем — тёплое: школьная крыша и Дазай, поющий свои странные песни.