A random subatomic event

Они не говорят об этом. Для Бориса это слишком, считает Валерий. Они находятся в Чернобыле уже во второй раз. Они умирают в Чернобыле во второй раз. И второй раз может быть уже не вторым, а, скажем, тридцатым. Они все еще умирают, и это лучший из возможных миров. И Валерий любит его — и Борис это знает. Сначала Валерий смутно чувствовал вину за обременение Бориса этой информацией. В первый раз он прятал свои чувства — по очевидным причинам; а теперь он может сделать это снова, и он правда планирует. Если бы он знал, что у них будет еще один шанс, сказал бы тогда, в больнице? Нет, конечно, нет. Валерий воображает, что говорит Борису, что в этом мало пользы, выражает сожаление, что впустую потратил их общение. Или просто можно попросить Бориса не обращать внимания! Но он вполне может представить себе реакцию Бориса: его ровный взгляд, который скажет: «Валера, пожалуйста, ты себя слышишь вообще?». Может, ради его успокоения, но Борис вообще не упоминает об этом. Когда у них есть возможность, они разговаривают — об Ульяне Хомюк, которая не существует в этой конкретной конфигурации событий (Борис даже проверяет, звонит в Белорусский институт и снова говорит с хамоватым Дмитрием), о времени, которое Валерий провел в теле Саши («Я два года своей жизни провел котом!», на что Борис отвечает: «А я несколько месяцев думал, что меня преследует друг в кошачьем теле!». И Валерий отворачивается, чтобы скрыть улыбку при слове «друг»). Иногда дела обстоят лучше, чем были, иногда хуже. Им удается спасти жизнь двух вертолетчиков, погибших при первом падении, но еще два экипажа погибают через три дня. Они приказывают остановить подачу воды в первый же день, но это почти ничего не меняет. Борис почти все время называет его Валерой и даже ухом не ведет, когда Валерий в ответ называет его Борей, хотя мысленно точно вздрагивает. Валерий точно так же зол, а Борис — в том же отчаянии.

***

— Может, пойдем прогуляемся? — однажды вечером предлагает Борис. Они идут по тому, что привыкли считать обычным маршрутом, на запад от гостиницы, по главной улице. Ночь теплая. Борис закатал рукава рубашки. Он оставил свой пиджак в «Полесье», а Валерий несет свой на плече. — Как ты понял, что не любишь женщин? Валерий замирает, гулко сглатывая несколько раз. Вдох, выдох. Как? Ну, знаешь, точно так же, как ты знаешь, что голоден, что ты только что повесился, что ты теперь в теле кота. Он поворачивается к Борису: его взгляд полон любопытства, даже дружелюбия. Валерий цепляется за это дружелюбие. — Я… так было всегда. В смысле… некоторым нужно время определиться и они… — он ищет сигарету, — пробуют разные вещи. — Но не ты. Валерий качает головой, изо всех сил стараясь не смотреть на Бориса; но не может, как бы ни мучился. Глаза Бориса и их бесконечная глубокая синева. — Нет, это же… очевидно. — Валерий откашливается. Ищет нужные слова. — И как это… любить женщин? Реакция Бориса проявляется поэтапно: приподнимается бровь, пока он обдумывает ответ, или думает, стоит ли вообще говорить; затем происходит что-то замечательное — Борис смеется. Короткие смешок превращается в настоящий смех. Валерий никогда не слышал, чтобы Борис раньше смеялся. Когда он приходит в себя от благоговения, Борис признается: — Это трудно объяснить. — Он опять размышляет. — Они… не знаю. Когда появляется женщина, которая мне нравится, это… трудно отвести взгляд, трудно думать о чем-то другом. Они просто такие… привлекательные. Валерий затягивается сигаретой и думает: «ты тоже», а вслух говорит: — Как все люди. Борис снова смеется. Вот так просто.

***

Рассвет застает их за изучением уровня распространившейся на север радиации. Валерий умолкает, понимая, что Борис смотрит на него, но уже не слушает. — Борис? — по-прежнему ничего. Борис всматривается в его лицо. Что именно он ищет, Валерий не знает. — Боря? — Хм? — Ты устал. Мы оба устали. Нужно вернуться в гостиницу. Борис снова садится в кресло, запрокидывая голову. — Я не устал. — О чем ты думаешь? Новый прогноз погоды будет… — Валерий смотрит на часы. — Около десяти. А пока мы не можем… — Валера, — останавливает его Борис. Он поднимает голову как раз вовремя, чтобы увидеть, что тот отвел глаза. — Я думаю об этом. Легкий, почти неслышный акцент на слове «это» заставляет Валерия непонимающе нахмуриться. О чем?.. Оу.

***

В итоге Борис делает это с какой-то странной торжественностью. Он принимает меры предосторожности, почти все время хмурится, будто у него что-то на уме. Они поселяются в командирском вагончике, и занимают те места, которые они оба считают своими: Борис за столом с телефоном в глубине, у сложенных карт и чертежей; Валерий сбоку, за рабочим столом, спиной к стене. У них есть пайки и жестяной чайник для кипячения воды на старой армейской плитке. Теперь они могут делать то, что не делали раньше: делиться друг с другом сигаретами; иногда спать в своих креслах, положив ноги на табурет, по очереди дергая друг друга, когда кто-то из людей Пикалова приходит с очередным донесением. Может, это что-то изменит, думает Валерий, если они будут меньше уставать; они смогут принимать лучшие решения, спасут больше людей... Нет, это все неправда. Они понимают, что нет никакого способа отследить, сколько людей они спасут на этот раз, потому что, в первую очередь, невозможно отследить, сколько они уже убили. Сегодня приезжают шахтеры. Глухов настаивает, чтобы работы начались сейчас же, бросает бесполезную маску на стол Бориса и уходит. Валерий откидывается на спинку неудобного стула. — Я боялся, что будет легче. — Ты про ложь? — уточняет Борис. Валерий медленно, измученно кивает. Борис все еще смотрит на него. Валерий заметил, что взгляды стали чаще, но думать об этом ему будто бы больно, и он старается не обращать внимания, каждый раз терпя неудачу. Борис кладет ручку, раскладывает бумаги перед собой в более-менее ровные стопки и встает. Он обходит стол и останавливается прямо перед Валерием, не так близко, чтобы вызвать дискомфорт. Смотрит на дверь. Прислушивается: где-то припарковался уазик. Чьи-то сапоги хрустят по гравию. А затем, с лишь едва заметной предупреждающей переменой в лице, Борис наклоняется, кладет обе руки Валерию на плечи и целует его. Поцелуй сухой, быстрый. У Валерия бывали и более сдержанные, приветственные социалистические поцелуи от старых партийных друзей отца. Но Борис не отступает, пробует еще раз, не разжимая губ, спешит. Валерий целует его в ответ так нежно, как только может. Это трудная задача: его сердце бьется, словно волны в шторм. Борис отступает, руками поглаживая плечи Валерия, доходя до самого низа. И смотрит, он всегда смотрит. — Я… хотел узнать, — говорит он. Хотя, это более чем очевидно. Но Валерия больше, чем его, интересует причина. И все же широко распахнутые глаза Бориса заставляют его усомниться в том, что вопрос уместен. Валерий прерывает зрительный контакт, потирает шею и ерошит волосы: — А чего ты ожидал? — Даже не знаю. Отличий. Валерий с ухмылкой фыркает, облизывает губы, прежде чем заговорить дальше, а Борис пристально наблюдает за этим движением. По металлической лестнице снаружи стучат чьи-то сапоги. Борис возвращается обратно в мгновение ока. Валерий закуривает.

***

Позже вечером, когда они идут от армейского уазика до входа в «Полесье», Валерий спрашивает: — Как это было? По-другому? — Нет, — отвечает Борис. — Разве что ты на вкус как сигарета. Будь Борис одним из его немногих любовников, Валерий бы сказал: «Ты и не попробовал как следует». Но он этого не говорит. Его романы, какими бы короткими, тайными и неловкими они ни были, всегда случались с людьми, которые точно знали, кто они и что делают. Но сейчас… все не так. Валерий понятия не имеет, как. — Совсем плохо? Они стоят на ступеньках перед входной дверью. Над ними высится мрачная гостинца, почти все окна темные. Трудно сказать, правда Борис побледнел или это быстро наступающие сумерки смыли краску с его щек. Он коротко, едва заметно качает головой.

***

Это не еще один шанс. Это проклятие, бездонный ад, а они продолжают падать.

***

Валерий был уверен, что он может это вынести: на своих собственных плечах. И он опять ошибается. Теряется в своих усталых расползающихся мыслях, сидя вечером в банкетном зале «Полесья». — Что? — спрашивает Борис. Валерий снимает очки и сжимает их в руке. — Можно? Борис явно думал об этом меньше, чем Валерий. Он согласно моргает. Поднявшись, Валерий оставляет очки на карте на столе. Он не торопится, как Борис, он просто хочет дать ему время отказаться. Подходя ближе, грудь к груди, Валерий понимает, что Борис выше на целых семь сантиметров и намного шире в плечах. Он замечает это. Конечно; на самом деле он думал (мечтал) об этом, пока не перестали сниться сны. Борис не закрывает глаз. Он даже наклоняется, чтобы Валерию не пришлось приподниматься на цыпочки. Поцелуй нежный, губы приоткрываются, пальцы Валерия обхватываю затылок Бориса, а тот в ответ сжимает в кулаке край его рубашки. Водка, чай, сигареты, — мысленно перечисляет Валерий, когда поцелуй заканчивается.

***

В отстутствии Ульяны некому поговорить с операторами станции в больнице №6. — Я сам пойду, — решает Валерий. — Нет, тебя арестуют, — отрезает Борис. Они на грани того, чтобы начать ругаться. — Да, арестуют, — пожимает плечами Валерий. — А ты меня вытащишь. У нас нет выбора. Они умрут через четыре дня. Борис колеблется. Валерий думает, что разговор окончен, но нет. — Ты нужен мне здесь. Но Валерий уходит. Правда в том, что выбора нет. Если разговоры не состоятся, не будет доказательства того, что операторы нажали АЗ-5; без этого доказательства они не смогут эффективно подтвердить недостатки конструкции реакторов типа РБМК, и правда умрет на больничных простынях. Может, Ульяна солгала о том, что они не причинили ей вреда. Может, с ней происходило что-то иное. Но когда Валерий оказывается в палате без окон, то сразу получает от охранника кулаком в живот. Дверь хлопает, оставляя Валерия задыхаться, стоя на полу на коленях. Но больше его не трогают. Он остается с неузнаваемыми лицами Акимова и Топтунова; с надменностью Дятлова; с этой девушкой… — Вам нельзя здесь находиться! Убирайтесь! — кричит он ей. — Нет! Валерий убито качает головой и хватает ее за руку. — Вы умрете вместе с ним. Людмила Игнатенко вызывающе поднимает голову. — Я люблю его. Что если я хочу умереть вместе с ним? Что тогда? И Валерий ее отпускает. Пока Борис целых два дня пытается вытащить его из тюрьмы — где бы она ни находилась, — Валерий волнуется, с какими трудностями ему придется столкнуться; он ведь не может просто подойти к Чаркову и попросить, чтобы Валерия освободили (или может?). Наконец дверь открывается, и на свету в коридоре появляется Борис в длинном тяжелом зимнем пальто. Он входит, садится рядом с Валерием на койку — теперь Валерий официально освобожден. Борис выглядит таким злым, каким он еще никогда не был, и одновременно расслабленным, что тоже непривычно. — Сложно было? — спрашивает Валерий. Борис фыркает. Говорит о том, сколько ответных услуг он теперь должен. Как долго ему пришлось убеждать Горбачева не отзывать Валерия из комиссии. Говорит, что теперь ему поручили следить за своенравным профессором более внимательно. Валерий только смеется. Злость с лица Бориса полностью исчезает. Он говорит: — Какое-то время мне казалось, что ты… ушел. — Снова. — Но я нашел тебя. Под складками пальто, прикрывающего койку, пальцы Валерия находят руку Бориса и крепко сжимают. Ответное пожатие Бориса настолько сильное, что почти причиняет боль. — Боря, что если мы сделаем еще хуже? — Не все так плохо, — отвечает Борис, все еще не отпуская его руку.