Ваниль и буйное море. (Сборка непонятного)

Тишина. Где-то за окном изредка дует ветер, шелестят деревья. Тео всматривается в ночную бесконечность, высеченную звёздами и месяцем. Пустота. Прямо как в этом доме. Надо что-то написать. Эта мысль не даёт ему покоя уже несколько недель. Раз за разом он рефлексирует, прокручивает их последнюю встречу в голове. Как Блейз перестал с ним сидеть за столом. И в поезде они тоже больше не сидели вместе. Почему? Они провели так много времени вместе. Тео всегда помогал ему. С любым конченым домашним заданием. И днём, и ночью. Они вместе летали на мётлах, в конце концов! Полёты просто так не делят с кем попало. По крайней мере Тео не делил. Для него это было личное. Интимное в какой-то степени. И он пообещал себе написать хотя бы одно письмо первым. Но уже прошла неделя каникул. А рука не тянется к перу, от слова совсем. Наверное, потому что ему хотелось написать так много, что было бы легче даже не начинать. Неужели он так мало значит для Блейза? Они же лучшие, мать твою, друзья. Кто знает его как обстряпанного? Кто понимает его с полуслова? Кто принимает каждое его слово себе под рёбра? Теодору временами хотелось разбить этот череп. Схватить грубо за затылок и несколько раз провести лицом вдоль стены или о ближайший стол. Почему он не достоин лишней секунды внимания? Тео лучший, практически, в классе по Чарам. Хорош в Зельеварении. Неплохо выглядит. Старается одеваться приличнее, конечно. Что ещё нужно, чтобы Блейз остался рядом только с ним? Беспричинная злость кипела внутри мучительно и тяжело. Юноша тяжело вздохнул и пересёк комнату. Перо. Тёмное. И вот, его рука уже пишет. "Забини. Каникулы. Тишина. Наводит на мысли. Например, о том, как быстро меняются приоритеты и компании. Особенно за столом и в поезде. Надеюсь, твой новый компаньон столь же полезен в Зельеварении и столь же терпим к ночным бдениям над учебниками, как это когда-то требовалось от меня. Полеты, помнится, были отдельной статьей. Думал, это кое-что значило. Видимо, ошибался. Пишу первым – обещание есть обещание. Не обессудь, если потревожил. Нотт.” У Тео почему-то дрожит рука, когда он складывает лист пополам и старательно вкладывает в конверт. Может, не отправлять? Может, Блейзу вовсе это не нужно? Он ясно выразил свои приоритеты во время их последней встречи. Нотт был готов поклясться, что сейчас зарычит как самая бешеная псина. Скулёж не может себе позволить. Это было бы тотальным унижением. Но звук застрял у него в горле. Он замер, конверт зажат в потной ладони. Взгляд упал на черное отражение в окне – его собственное лицо, искаженное непонятной гримасой между злобой и отчаянием. Тиканье старых напольных часов в углу вдруг стало оглушительным. Отправить? Не отправить? Мысли метались, как летучие мыши. Он сделал шаг к окну, чтобы позвать сову, но затем резко отдернул руку. Шаг за шагом, ближе к камину, и Нотт остановился. Он просто стоял посреди комнаты, как вкопанный, прислушиваясь к стуку собственного сердца и шелесту деревьев за окном. Конверт казался невыносимо тяжелым. Лунный свет скользнул по темному перу на столе, заставив его на мгновение блеснуть, как лезвие. И сова, почувствовав напряжение, нервно дёрнула крыльями, стоя в клетке.