Когда осень плачет, всегда идет дождь. +159

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Kuroshitsuji

Основные персонажи:
Джим МакКен (Алоис Транси), Клод Фаустус, Себастьян Михаэлис, Сиэль Фантомхайв (младший брат-близнец), Ханна Анафелоуз
Пэйринг:
Клод/Алоис Алоис/Сиель
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Ангст, Драма, Мистика, Экшн (action), Психология, Повседневность, Даркфик, Ужасы, AU, Мифические существа, Учебные заведения, Любовь/Ненависть
Предупреждения:
OOC, Underage, Нехронологическое повествование, UST
Размер:
планируется Макси, написано 524 страницы, 33 части
Статус:
в процессе

Награды от читателей:
 
«Лучший роман!» от bronzza
«Каждая глава - волна эмоций~» от Уруми Канзаки
«Просто влюблен в Вашу работу!~» от Luthor
«Потрясающая работа! ^_^» от Anabel_Fox
«Отличная работа! *°*» от Бедный художник
«Великолепная работа**» от veronika bulava
«Отличная работа!» от Eito
Описание:
Золотые 20-е. Мир, опомнившийся от ужасов войны. Мораль? Ее больше нет! Этика? Она устарела! Религия? Просто смешно. Искренность, верность,любовь? Лишь чудачества! Показной цинизм и легкомыслие ― девиз настоящего!Но может ли в мире, где больше нет правил, стать роковой одна случайная встреча? Как скрыть секреты прошлого, когда настоящее столь любопытно?Возможно, ли извлечь выгоду из собственного обмана и не оказаться на крючке? И как отказать услугам тьмы, когда стоишь на самом краю?

Посвящение:
И вам, и вам!

Публикация на других ресурсах:
Разрешено только в виде ссылки

Примечания автора:
Работа большая.
Адекватная критика всегда приветствуется.
Не заморожен. Не заброшен и заброшен не будет.

Глава XXXII «Монстр»

16 апреля 2017, 14:12
      Проскрипели половицы. Алоис узнал тут же этот хриплый и громкий тон голоса, и по тону до мельчайших черт восстановил того, кто, сокрытый тьмой, стоял вдалеке. Граф резко и нетерпеливо спрыгнул с тахты. Старые пружины взвизгнули. И человек в дверях взвёл курок, уставился в незваных гостей дулом охотничьего ружья. Клод мгновенно заслонил мальчишку. Глаза у него вспыхнули неестественным цветом. Алоис дёрнулся.

      — Нет, нет, нет. Этого не может быть. Невозможно! — быстро зашептал незнакомец в старом лакейском фраке и вдруг так ахнул, словно кто-то с размаху ударил его.
      — Оставайтесь на месте, — пригрозил Фаустус. Но Алоис его не послушал. Он улыбнулся, схватил своим холодными белыми пальцами демона за рукав и мгновенно отпустил, будто в раздражении. Шагнул вперёд.
      — Вы не ожидали меня увидеть, Доминик? — инстинктивно поправляя волосы и одежду, спросил граф, — Как поживаете? Я искал вас. Темень тут, признаться, — усмехнулся он и глянул на старика высокомерно, — киммерийская.

      Человек во фраке был сильно удивлён. Опуская оружие, он сделал шаг навстречу мальчишке. Хмуро щурясь, приподнял фонарь. Запахло керосином и жареной рыбой.

      — Вы следите за домом один? — сказал Транси взволнованным голосом. И, ступая в мерцающий полукруг керосинового света, жадно уставился на слугу. Высокий, тонкий, ярко-чёрный дворецкий предстал перед ним, и теперь в жёлтой сфере лампы Алоис увидел, как он постарел, как обтягивает сухая, морщинистая кожа скулы и лоб. И эта ужасная крашеная седина!

      — Да, сэр.
      — В доме нет света? — заглядывая мужчине в глаза, продолжал граф, — Я пытался включить лампу, но ничего не вышло.

      Старик недоумевал:

      — Господин Транси? — заговорил он, — простите, не сообщалось о…визите. Разве не должно вам быть сейчас в Академии? Телеграмма…
      — Какая телеграмма?
      — Случилось что-то серьёзное, сэр?
      — Всё в порядке. С чего вы взяли?

      Доминик молча поставил ружьё к танкетке и ошеломлённо окинул комнату взором. В сущности, был хаос. Какие-то угловатые пятна, свет. Три длинные тени.

      — Вы без багажа?
      — Вещи прибудут позже, — сказал Транси как можно спокойнее. Дотошность старого слуги начинала его беспокоить. Раздавленный ужасом, он ждал объяснений. Но их не последовало. Дворецкий направился к телефону.
      — Доминик? Что-то не так? Вещи доставят со станции позже. Я голоден, за окном ночь и крайне промозглая погодка.
      — Электричества, сэр, — сказал Доминик, и поспешно добавил: — нет. Я позвоню с почты. Телефон в пабе, у станции.

      Лицо графа белело во тьме. Он подступил к демону:

      — Зачем?
      — Осень — плохое время для путешествий, не так ли, сэр? Частые дожди не располагают к прогулкам.
      — Смотря куда отправляешься, — хрипло сказал Транси.
      — Не беспокойтесь. Ваш дядя будет рад узнать, что вы в порядке.
      — Собрались звонить ему среди ночи? До деревни несколько часов пути!
      — Господин Хэмилтон отдал приказ уведомлять о любых внезапных гостях. И о вас в первую очередь. Господин, вы же не сбежали из Академии… не так ли?

      Сердце у Транси тотчас запрыгало где-то в горле.

      — Меня отпустили по болезни.
      — Лорд Хэмилтон ничего не упоминал о том, что вы больны. Я немедленно вызову доктора.
      — Доктора?! Нет! Нет, не стоит, — воскликнул Транси громко, но неуверенно и подскочил, будто хотел остановить старика. — Сейчас мне гораздо лучше.
      — Ни звонка, ни письма из Академии не поступало очень давно, сэр. Осенние каникулы уже кончились. Если я впущу вас ничего не сообщив, боюсь, что буду на нехорошем счету у вашего дяди. Он ведь не знает?
      — Нет, при чём тут это вообще? — краснея от злости, спросил граф. — Сумасшествие какое-то…

      Оба замолчали. Алоису, признаться, невыносима была мысль, что его прибытие вызовет мгновенный скандал. Неподконтрольную суматоху. Не зная, что ещё сказать мальчишка энергично схватил из рук Фаустуса свою трость. Клод заметил это. И ему отчего-то стало смешно.

      — Я ничего не скажу господину Хэмилтону о том, что вы сбежали. Выносить условия подобного заведения, верно, стало сложно с тех пор, как маленькому Луке пришлось вас покинуть. Неудивительно, что трагедия подорвала ваше здоровье, сэр.
      — Моё здоровье в норме, — упрямо настаивал граф, — Я просто устал. Добирались мы сюда, сказать, порядком.

      Доминик повернулся к Фаустусу:

      — А ваш гость?
      — Господин Фаустус, — тихо сказал Транси, кусая губы, — мой учитель.
      — Учитель?
      —…Из Академии.
      — Он останется?
      — Да. Господин Фаустус преподавал временно. И согласился отвезти меня домой.
      — Вас не отпустили одного?
      — У меня не было ни пенни.
      — Господин Хэмилтон не обеспечивал ваши расходы? Вы должны мистеру Фаустусу деньги?
      — Я должен мистеру Фаустусу душу! — взвился Транси и помертвел. — Он вытащил меня из этой дыры. Дядя Уильям не приезжал… понимаешь? Лука умер, а он даже не узнал, что случилось, Доминик. Разве дядя не обещал заботиться о нас? Похоронил меня в этом склепе, как моего младшего брата! Я умирал. Но никто! Никто! Не думал отпускать меня домой.

      В зале настала могильная тишина.

      — Он бросил вас там? — раздался пронзительный шёпот, — что случилось?
      — Я подхватил тиф.
      —…в Академии.
      Мальчишка кивнул:
      — Господин Фаустус заботился обо мне. Я хотел вернуться домой… после смерти Луки. Я хотел, но не мог. Потом… Болезнь усилилась. И…Клод мне жизнь спас!
      — Вы вернулись надолго?
      — А это важно? — с надеждой ответил граф, — Не уеду больше. Господин учитель займёт место моего гувернёра.
      — Вы не можете остаться. Дом разрушен! О возвращении Господина Хэмилтона ничего не известно. Он будет искать вас в Академии.
      — Но! … — Алоис шагнул назад, в тень, прижался к демону, — вы… — тут он запнулся, нахмурился и крепче, чем обычно, стиснул в ладони набалдашник трости,       — вы же не прогоните меня?
      — Вам лучше уезжать отсюда, я перешлю вещи на квартиру вашей покойной матушки в Лондоне, — пауза, — помните, где это? К утру я выясню адрес.
      — Я знаю… — сказал граф траурным голосом. — Дядя её продал…
      Фаустус почувствовал что-то неладное, подозрительно прищурился на подрагивающую трость в руке господина, на заносчивого старика. И мягко положил ладонь. Возникла пауза. Мальчишка резко повёл плечом: — Дождусь его здесь. Он скоро вернётся.
      — Отчего вы так решили?
      — Оттого что больше мне некуда бежать. Это мой дом!
      Наступила тишина. Доминик забрал ружьё. Граф ликовал.
      — Конечно, сэр… — дворецкий приложил руку к сердцу и галантно поклонился. — Прошу прощения, вы верно утомились с дороги. Я незамедлительно наполню ванну и подам чай. К сожалению, других слуг нет, и если изволите… Пройдёмте, — любезно сказал он и царственным жестом указал на дверь. — Свет в доме газовый. Электричество на починке, как провели после войны, так каждую грозу…

      Граф приосанился, улыбнулся. И, приняв самостоятельный вид, топнул тростью. Но жест этот был произведён машинально и перед смотрителем древнего особняка выглядел совершенно нелепым.

      — Моя комната в южном крыле ещё свободна?

      Темнота расступилась. Тени взмыли, тихонечко пискнула дверь. Алоис шагнул на лестницу, и Клод увидел в зеркале его отражение: щёки у графа были красные, а в глазах стояли слёзы… Фаустус оступился.

***



      Проснулся Транси очень рано. Всю ночь он открывал глаза едва ли не каждый час, вскакивал на кровати и пристально вглядывался в темноту. Его мучила тревога и лёгкий жар. Алоис задремал перед рассветом. Хороший признак, подумал Клод, чтобы успеть ещё уладить полагающиеся мелочи быта. Он помнил каждое движение, жест вышколенного ритуала, с незапамятных дней своего контракта. И ожидал Его пробуждения в половине десятого. Однако, была лишь половина восьмого, когда сон окончательно покинул молодого Транси. Фаустус намеревался завершить приготовления раньше, чем явится господину, но вынужден был, оставить кухню. Тройняшки ещё наводили порядок на первых этажах, а беспокойная ночь графа не располагала к живому аппетиту.
      Клод осмотрел мальчишку со всей внимательностью и уверенно сообщил, что хоть болезнь и потрясения последних дней сильно измотали графа, рецидив не грозит. Алоис удивил его; он сам показал ему язык и протянул руку, чтобы ощупать пульс. Тогда же слуга предложил милорду яблочные сконы и черный пуэр* в дербском фарфоре*.

      — Разит орехами и травой, — морщась, пожаловался граф, и, отставив чашку, сладостно потянулся. Покидать уютный тёплый кокон пышной кровати не находилось ни малейшего желания. Дворецкий раскладывал на кушетке комплект белья для Алоиса на день. Пахло свежим мылом из ванной. У кровати масленым светом горела старая керосинка. Было туманное ноябрьское утро. Мальчишка сидел на одеяле полусонный, взъерошенный, в кальсонах и расстёгнутой рубашке. Фаустус, наклонившись, забрал поднос и, переставив тот на столик, обернулся к графу.

      — Я читал, ему полагается нести аромат сухих фруктов и мёда. К сожалению, не могу точно сказать, так ли это на самом деле. Привычные для человека запахи демоны чувствуют иначе. Я предусмотрительно заварил чёрный.
      — Иначе это как? — отозвался граф, заправил волосы за уши.

      Бесшумно и скоро демон подошёл к изголовью кровати.

      — Гораздо острее, господин. Если вы уже насладились угощением, одевайтесь и проходите в ванную. Вас надо подстричь.
      — Подстричь? Это в такую-то рань! — воскликнул Алоис. — Скажи ещё, что запланировал мне утреннюю молитву, общий завтрак и урок латыни в назидание.
      — Вы не сообщали мне о своих планах на сегодня. — Поправляя манжет, ответил демон. — Нет ничего срочного, о чём мне стоило бы вам сообщить. Иное же, полагаю, вы решите обсудить после завтрака.
      — Нет, ну точно дворецкий. Столько занудства, сколько напыщенности! Ау, ау, мистер Фаустус, вернитесь ко мне. Помнится, ещё недавно вы были более внимательны к моей вопиющей дерзости, — пауза, — вы пробыли здесь всю ночь? — Мальчишка потер глаза и, стянув рубашку, бросил её, подобрал со стула халат, прошлепал по полу. — Возле меня?

      Он нарочно задел демона, проходя мимо. Оглянулся.

      — Боюсь, нет, милорд, я осматривал дом и давал наставления слугам, — демон подобрал с пола одежду и, остановив взгляд на обнажённых плечах графа, продолжил хриплым безразличным тоном. — Подготовка завтраку заняла некоторое время.
      — Завели новые знакомства? — отозвался Алоис и неторопливо, явно без желания, завязал халат. — Или расширили рацион? Поразительно, что здесь ещё кто-то живёт, такие руины. Хозяин исчез — вот результат. Грабитель из вас так себе. Не будь мистер Доминик нашим дворецким и чуть меньше моего дьявольского красноречия… А ведь он лучший стрелок в графстве! К слову, где те трое, что вечно при вас вьются?
      — Рад за него, — проговорил Фаустус, и глаза его пылали, — Вы были впечатляюще убедительны, сэр. Томпсон и Кентербери делают уборку на кухне. Знакомство с мистером Домиником их увлекло отчасти.
      — Ещё раз обратишься ко мне «сэр», Клод, и будешь горничной заместо дворецкого, благо старый жив ещё!
      — Как вам угодно, сэр, — он придвинул стул. Алоис взглянул на паука с недовольством. Спокойное лицо Фаустуса не выражало ничего, ему как будто было привычно; глаза вспыхнули.
      — Не вертитесь, сэр, — сказал он твёрдо и настойчиво.

      Транси посмотрел на Клода в зеркало чуть хмуро. Ему, признаться, любопытна была эта лёгкая провокация при всей холодной отстранённости демона. Дворецкий, в полной серьёзности увлечённый стрижкой, лишь скосил на милорда быстрый взгляд из-под очков.

      — Вы нарочно! Не обращайтесь ко мне «сэр», — процедил граф, складывая руки на груди.
      — Прошу извинить меня, господин Транси.
      — Это ещё надо глянуть. — Ответил граф хмуро. — С чего ты взял это «сэр»?
      — С чего? — Демон сменил ножницы на расчёску, — я обращаюсь к вам относительно вашего статуса и моего положения…
      — Да, да, ясно…
      — И мне полагается обращаться к вам не иначе как, «сэр».

      Фаустус молчаливо, с ухмылкой легко ему кивнул. Алоиса всего покоробило.

      — Ты в своем уме, Клод! С каких пор?

      Но демон не воспринял его возмущений, напротив, обращаясь к графу теперь всё обходительнее и чопорней, будто специально.

      — С каких пор? — спросил он назидательно, — Если мне не изменяет память, вы лично представили меня прошлого дня в Академии.
      — Ну, может, и было! Вот только в этом доме и повариха и дворецкий с детства обращались ко мне как к старшему сыну графа, наследнику Транси!
      — Правила. Господин! — спешно поправил демон.
      — Это не правила! — срывая с груди простынь, крикнул он и зашагал вон, обернулся в дверях: — Это вы меня изводите, мистер дьявольский учитель, воспитатель корпуса, Фаустус. Настоящая провокация. Имеете со мной контракт — вот уже два месяца. И вдруг это ваше «сэр»! — На этих словах он ткнул себя в грудь, и кривенько ухмыльнулся, не глазами, а уголком рта. — Чертов вы паук!
      — Вы вправе звать меня по имени…
      Клод посмотрел на него удивленно и перевёл взгляд на дверь спальни.
      — По имени, по званию, по фамилии… Официоз и скука! — высокомерно сказал граф, — не так ли, мистер Фаустус? Не отвлекайтесь, когда я с вами разговариваю! — дрогнувшим от злости тоном, в котором слышалось и некое довольство гневом, одёрнул он.
      — Простите, сэр!
      — Сэр? Вот и посмотрим что скажут слуги, увидь, что я к вам на вы, как прежде, — ответил он в гневе, — не желаю выслушивать это «сэр»! Так-то!

      Дворецкий пошёл за ним.

      — Господин Транси, разве мистер Доминик не обращается к вам «сэр».
      — Да пусть обращается как хочет! Но от вас, — обиделся Алоис, — это дерзость!
      — Считаете, я был груб? По-моему, вы просто не знаете этикета.

      Удивительное непонимание вспыхнуло в глазах графа. И он почему-то вдруг отодвинулся от дворецкого.

      — Я еще и не воспитан, по-вашему?
      — Сэр?
      — Ни в какие ворота! — крикнул он по возможности развязнее, но голос сорвался до яростного рычания, — я вам прикажу! Сейчас же прикажу, как полагается!

      Клод протянул к нему руку.

      — Сэр!
      — Сейчас же прикажу звать по титулу!

      Отмахнулся граф.

      — Вам необязательно!
      — Моё дело! — в бешенстве прошептал мальчишка.
      — Вы не должны! Послушайте, господин Транси!
      — Эй, я не девочка из мюзик-холла, уберите руки! — вскрикивал Алоис грубо и озлоблено, изворачиваясь к нему. — Помыкайте-ка кем-нибудь другим!

      И эта выходка Транси, столь дворецкому знакомая, вынудила раздражённого и старавшегося сдержать себя и утихомирить мальчишку Фаустуса вдруг сорваться.

      — Не будь я повязан положением, ты бы не избежал розог, — проворил демон вежливо после мгновенной задумчивости, — Алоис!

      Граф косо, в бешенстве на него посмотрел (взгляд демона, в свою очередь, ничего, кроме недовольства и «дозволенной» наглости, не являл): чересчур не по месту был на нём костюм и, несмотря на взвинченность, выражение лица.
      Фаустус вздернул одну бровь. Граф удивлённо приподнял одну бровь. Глаза у демона зазолотились. Он вздёрнул обе брови, обратил скорое внимание на дверь спальни. И, весь их предшествующий спор пронёсся вдруг в памяти Транси. Клод отстранился, пристально посмотрел на него:

      — Сэр…
      — Дьявол!

      Алоис со значительным видом вытер рот и встревоженно обернулся. Где-то скрипнул паркет. Клод прошёл, отворил дверь. На пороге стоял высокий и угловатый человек, уже несколько как бы знакомый Фаустусу с прошлого вечера.

      — Скажи, Доминик, — тотчас же метнулся граф и зашипел с ещё большей злобой, — разрешается мистеру Фаустусу звать меня по имени? Учитель тоже мне! В конце концов, я граф, хозяин этого дома!
      — Именно так, милорд. Господин Фаустус имеет право обращаться к вам лично…
      — Я был принят в этот дом как учитель господина Транси и только после, как его камердинер.
      — Мистер Фаустус, вы… — дворецкий заикнулся, смолк и глянул растерянно, будто ждал объяснений. Алоис явно был зол, никого не слушал, и спорить с ним сейчас было рискованно. А как поведёт себя новый учитель старик даже не представлял, — вы были приняты недавно и не осведомлены о порядках и правилах в этом доме. К господину Транси извольте обращаться, как он скажет.
      — Он мой воспитанник!
      — Вы этим недовольны?
      — Подразумеваете, я должен его желаниям потакать?
      — Разрешите выразить своё мнение, сэр, в вашем споре нет оснований. Когда господин Хэмилтон вернётся, его сиятельство незамедлительно отбудет обратно в Академию. И в ваших услугах более нуждаться не будет.
      — Это оскорбление, мистер Доминик? Когда вы уступаете мне в положении. Ваше мнение здесь не уместно. И не защищайте Алоиса, мы разрешим этот вопрос, когда господин Хэмилтон вернётся, — он говорил всё это со спокойной вежливостью, но за учтивостью сквозило лютое бешенство.
      — Нет… простите. Боюсь, я поспешил с выводами.… — Доминик был взволнован. И демон пронзительно вглядывался в старика, словно хотел прочитать его за эти несколько мгновений. Дворецкий стоял хмурый и напряжённый, и долго не пытался сказать ни слова.
      — То, что вы учитель не даёт права со мной фамильярничать! — вдруг крикнул Алоис.

      Клод подступил к графу и сказал:

      — Профессия учителя честна. Будьте добры её не унижать. Имею ли я отношение к тому, что в семье вам не привили должных манер?
      — Словно бы ваше учительство тому не причина? — резко и презрительно бросил Транси, — взгляните, Доминик! Теперь вы просто обязаны сказать, когда возвращается дядя Вильям? Не могу же я не знать, сколько ещё выносить эту петлю на шее! Дьявол… — прошипел Алоис тихо.
      — Вам за подобную дерзость полагаются розги!
      — Господин Транси, прошу вас, успокойтесь, — произнёс Доминик в замешательстве. — Я не могу сказать, когда возвращается господин Хэмилтон. Это не известно! Однако моя обязанность сообщить ему…
      — В этой Академической дыре все были сумасшедшие, и вы не лучше!
      — Даже самая дорогая школа не поспособствовала вашему обучению. Доминик, принесите розги!
      — Доминик, стой!
      — Как там говорил мистер Фишер, Алоис? — «Пороть таких надо, никакого представления о приличии». «Пожалеешь прут — испортишь ребенка?» — Фаустус обернулся к дверям, — розги, мистер Доминик!

      Транси глянул на демона и крикнул:

      — Выпороть меня хотите? Попробуйте!
      — Десять ударов! — сказал Фаустус и, не выразив на своём лице ни капли удивления, стал расстёгивать фрак.
      — Десять ударов! Сам их вам принесу! — мальчишка перегородил дорогу, — в чулане, Доминик? — слуга кивнул, — только учтите, мистер Фаустус, едва лишь дядя узнает, из этого дома вас вышвырнут с позором… Будьте уверены! С первого дня! Исчадье ада!

      Дверь в соседнюю комнату грубо скрипнула, и Алоис ушёл. Дворецкий стоял бледный, держа руки по швам. Мальчишка его не столько напугал, сколько изумил.

      — Если милорд считает, что я недостаточно твёрд в мерах воспитания, боюсь, он ошибается, — закатывая рукава, продолжал Фаустус холодно и строго, — хорошее наказание ещё никого не портило. Его взбалмошной натуре это на пользу.
      — Господин Фаустус вы всерьёз намерены? — тяжело вымолвил дворецкий и проследил, — он ведь мальчишка совсем! Да после болезни… Такие методы здесь неуместны!
      — Думаете, я получу расчёт столь скоро? Библия гласит: «Не оставляй юноши без наказания: накажешь его розгой и спасёшь душу его от преисподней», — подобие ухмылки промелькнуло на губах демона. — Однако, сколько запала. Решимости… — снисходительно шепнул он и повесил пиджак на спинку стула. Перчаток, впрочем, снимать не стал.
      — Господин Фаустус! — вмешался Доминик, — прошу вас, повремените! Молодой лорд взбалмошный, но розг боится до обморока, — сказал он нервно и добавил: — Его отец бил. Только хуже будет. Не доводите!
      Демон оглянулся на дворецкого через плечо.
      — До обморока, значит… неожиданно. И не боялся? — лаконически поинтересовался он, — мятежная душа… Сечь жалко.
В соседних покоях раздался грохот, что-то упало. Хлопнуло. Тихая ругань.
      — Господин Фаустус! — заговорил слуга, не на шутку встревоженный. Но демон и слушать его не стал.
      — Это определённо удивительно, — восхищённо ответил он, — не воспитан совершенно. Потенциал, однако. А наказание, так и быть. На первый раз!

      Через минуту дверь скрипнула опять, в комнату вошёл Транси. И тут же бросились в глаза длинные тёмные прутья. Их граф протянул Фаустусу. А затем без приглашения сел на край развороченной кровати:

      — Розги, прошу, — с ненавистью и насмешкой сказал граф, — вы, как все — по рукам бить будете? Или большой оригинал и мне раздеться… Позабыл, за дерзость как положено?
      — По шее… — в ужасе произнёс Доминик, — господин Фаустус! Ваше право, но это так не годится, в первый же день скандал! Хотя, всегда драли. И ничего, столько поколений джентльменов выросло! Я зову лакея…

      Речь эту окончив, дворецкий впал в состояние беспокойства, возмутился и ушёл вон. Фаустус, подтянув рукава рубашки, согнул прут и зашагал к Транси. Вид его был непоколебимо серьёзен.

      — Видите ли, розги не вымочены совсем. Я вас покалечу. Не боитесь? Да и стары они уже для этого. Ломкие больно.

      Граф показательно стянул халат с плеч:

      — Мне лечь на стул, или сядете вы?
      — Да, опускайтесь… — ответил Фаустус.
      — Хорошо… Думаю, надо халат снять?
      — Снимайте. Я не буду наказывать вас.
      — Это ещё почему?
      — Потому что розги плохие, — ответил Фаустус и, переломив у прута кончик, разочарованно покачал головой, — орешник, никуда не годится.
      —  Испугались? Какой же из вас гувернёр, если подопечному подобные выходки прощаете! — граф уселся на стул и, поставив на перекладину босые ноги, улыбнулся, — а хвалились, что дело ваше достойное! Не повинуетесь?
      — А вы приказывали?

      Транси с ядовитейшей ухмылкой слушал подобную дерзость. Вбежал дворецкий. Он был так ошарашен, что стоял у дверей комнаты, взирая то на хмурого Фаустуса, то на Транси, наглость которого переходила всякие приличия.

      — А что если и прикажу? — заискивающе говорил Транси, — почему бы вам не вжиться в роль до конца, господин учитель? Думаете, не вытерплю?
      — Потому что, на первый раз, я не буду вас наказывать.
Фаустус поправил рукава, и переложил розгу. Застегнул манжеты.
      — Не будете! — воскликнул Транси злобно, — не думаете же, что я испугался! Не решитесь! — указал пальцем на предмет экзекуции в руках учителя и расхохотался. Он даже схватился за столбик кровати, будто не в силах сдерживаться. Однако смех его виделся, как для того чтобы лишь унизить и оскорбить своего камердинера. Но строжайшего, монументального Фаустуса он только разозлил чрезвычайно. Доминик наблюдал происходящее в некотором испуге. Фаустус и Транси заметили это, но не подали вида.
      — Алоис… Вами я, конечно, крайне недоволен сегодня. Ваше поведение в школьных стенах было сносно, но здесь… Вы меня вынуждаете!
      — Это не моя затея, — он облизнулся и, склонив голову к плечу, вытянул шею, — Бейте уже, наконец!
Фаустус совершенно уверенно шагнул к графу:
      — Лорд Транси, с вашей стороны это просто неразумно, — он поправил очки.
Грохнулся стул.
      — Я приказываю!

      И вот когда демон уже замахнулся для удара, Доминик бросился наперерез. Дворецкий перехватил его руку столь крепко, что ткань на плече у Фаустуса затрещала. Демон и граф замерли, глядя на слугу. В таком состоянии Доминика ещё никогда Алоис не видел.

      — На сегодня достаточно, господин Фаустус, — полузадушено прохрипел слуга, отдаляя камердинера, — Алоис, полагаю, осознал. Оставьте!
      Повисла пауза.
      — Мистер Доминик…? — удивлённо спросил Клод.
      Транси несколько опомнился, отполз на середину кровати. Руки у него подрагивали от испуга. Дворецкий аккуратным движением забрал у демона розгу, после чего тот отстранился без малейшей эмоции. Слуга тяжело, со стеклянными глазами собрал остальные. И сутуло пошаркал к дверям.
      — Как только прибудет мой дядюшка, — воскликнул мальчишка с довольным гордым лицом, поправляя халат на плечах: — вы вернётесь в Академию! — Алоис соскочил на пол, — незамедлительно! Когда, Доминик? Скажите мне сейчас же! Говорите, иначе отправитесь вслед за дражайшим учителем латыни!
      — Боже мой, — повторил дворецкий и, позеленев лицом, стал промокать пот со лба пёстрым носовым платком, — боюсь всё, что мне известно, его визит в аббатство на этой неделе…
      — Чудесно! — вздохнул граф, на учителя не глядя, — А ведь я намеревался показать вам дом, нет уж! Приказываю сейчас же, уходите!
      — Как будет угодно, сэр, — перебил демон сердито и почти грубо. И поклонился вновь, не отрывая от лица графа такого взгляда, что Доминик содрогнулся.
      — И никакого вам жалованья! — крикнул Транси тут же в восторге от своей идеи.
      — Посмотрим, сэр, — Фаустус отдал розгу в руки дворецкого, тряхнул головой, поправил фрак и, под растерянным взглядом слуги, ушел. Хлопнула дверь. Доминик так и замер. Разговор окончился.

      Не разыскав свою трость, Транси облокотился о кресло. И, закрыл лицо ладонью, нервно посмеиваясь:

      — Вот ведь бес! — вскрикнул он опять.
      Доминик ставил на поднос чашки.
      — Каков наглец, — процедил дворецкий, решившись, видимо, что лучше разговор поддержать, — удивительно, что его взяли в воспитатели.
      — Да какой он учитель? Дьявол он!
      — Гордый молодой человек. Но, сэр, следует вести себя вежливей. Вы господина Фаустуса спровоцировали.
      — И где я на нечистого хладнокровия наберусь? — продолжал Транси, ничуть молчанием не смущаясь, а будто поддакивая полученному ответу.
      — Потерпите до возвращения господина Хэмилтона. 
      — Придётся быть мне паинькой, чтобы дядя избавил от надсмотрщика. В конце недели он пропадёт с глаз моих. Не обращайте внимания! Демоны того не стоят. Ах, даже не помог переодеться… — повисла пауза, — нет. Нет, Доминик. Спасибо. Справлюсь!
Алоис проводил дворецкого взглядом, вновь опустился на постель. Разочарование, сомнения и тревога изводили его душу. Единственный человек, которому он мог верить, оказался предателем.

***



      Фаустус отыскался на кухне.

      Пахло жареным луком и петрушкой. Кипятился чайник. Все четыре конфорки полыхали огнём. Транси молча ступил за порог, окинул взглядом знакомые кирпичные стены. Это была просторная комната полная тусклого света, на самом нижнем этаже, роскошная в своей мрачности. Огромный зёв старого камина чернел золой. Каменная плитка холодила ноги — сквозняки. Сам Клод, в длинном переднике, стоял спиной к двери и к графу, у печи.

      — Вот теперь Доминик, верно, ненавидит меня и жалеет вас, — заговорил Транси, — или вас тираном считает, а меня… кажется. Как там… сейчас «…pauvre petite Peppina riche*»…! — хитро посмеиваясь, добавил он с акцентом. И запрыгнул на стол, меж ваз с фруктами. Начал качать ногой. Граф вышел при броском параде, что не ускользнуло от демона. В клетчатом твидовом жилете (без пиджака), белой сорочке с золотыми запонками. 
      Даже галстук был подобран в тон. И вид его, мало того, крайне мрачный, показался Клоду ещё и вычурным.
      — Что есть! Старый осёл… вопьётся, хуже пиявки! Дядя возрадуется — такая-то преданность! Весь телефон на станции оборвёт.
      — Вчера за звонок он отдал вдвое больше, — участливо ответил Фаустус, — бюро закрывалось.
      — Шпионам хорошо платят. Не то что я, да? Хотя от вас и золотом не откупишься! — Клод глянул, Алоис увёл взгляд. Демон вскинул брови: 
      — Еще надеетесь избавиться от меня?
      Граф, который удивлённо рассматривал медную утварь, начищенные сервизы и столовое серебро, разложенные всюду, перестал качать ногой, вдруг зевнул:
      — Спускаясь на кухню, я хорошенько подумал. И восстановил тебя в должности, Клод. Сейчас ты необходим рядом со мной.
      Возникла пауза. Демон был настолько изумлен, что дождался, когда Алоис отвернётся, чтобы рассмотреть его. Вскипел и засвистел чайник, и Клод сказал:
      — Вот как. Благодарю вас, милорд.

      Молчание приобрело странный характер. Клод прошёл рядом, стал нарезать хлеб. Алоис надкусил бордовое яблоко, перебрал выложенные на полотенце ножи и вилки.

      — Это, — граф обвёл рукой стены, — так не в вашем стиле. Лощёная старость и мрак. Я полагал демоны любители жить на широкую ногу.
      — Вам неуютно здесь?
      — Как ни странно. Находить в вас противоречия собственным домыслам бывает… — он поймал в глади ножа Его отражение за своей спиной, — весело. Вещи, которыми вы окружаете себя… — Алоис поднял взгляд, — придают мне уюта.
      Клод стоял перед ним. Очень близко. В руке у Фаустуса дышала паром тарелка омлета.
      — Моё общество тоже? — спросил демон. Оба смотрели друг на друга.
Граф протянул ему холодное лезвие. Клод мягко его забрал.
      — В большей степени. Наверное… — тихо сказал мальчишка. Графу стало неловко. Улыбка его вышла нервной. Фаустус в ответ ухмыльнулся, одобрительно. Транси спрыгнул со стола. — Радости от этого, впрочем, — никакой!
      Клод отодвинул стул:
      — Садитесь завтракать.
      Алоис молча положил салфетку себе на колени; демон разглядывал его костюм.
      — Я, Клод, знаю, конечно, трава не всегда на другой стороне холма зеленее. Только сколько людей вокруг ни пенни не заплатили, а беды не знают!.. — заговорил Алоис, смотря в сторону и склонив голову.— Зачем приходится  переживать столь кошмарные вещи! За такую-то цену! Щепетильничаете тут, а ведь я вам душу должен, Клод Фаустус? Думаете, не понимаю? Понимаю. Впрочем, преснятина … Умеете играть в «Триктрак*»?
      — Не приходилось, милорд.
      — А Доминик профи! — тут Алоис судорожно вздохнул, и Клод поглядел на него терпеливо, заинтересованно. — Отчего я удивляюсь, что те, кому люди доверяют всей душой, предают их, а на доброту отвечают подлостью? Сколько ещё Доминик будет презирать и винить меня в смерти матери? Вильям будто за другое ненавидит! Нет! Вот он сейчас в сотнях миль отсюда, а я чувствую. Ненавидит… И в Академии тоже… И Доминика понимаю отчасти, но, если бы я вчера его… Тростью! — он воткнул вилку в кусок омлета и повёл плечами. Демон нахмурился. — Не могу об этом думать! Какой ужас!.. Ты Клод вряд ли понимаешь…
      — Всё ещё удивляетесь? О, вы… Вы поражаете меня! Скажите, почему сильный, умный, молодой граф, будущий наследник, теряется перед обычным дворецким? Позволяете выгнать из родного дома? Что-то ищете в забытом всеми грязном и старом замке… — наклоняясь близко, шептал Фаустус, и граф чувствовал запах могильных лилий.— Вашего дяди здесь нет! Мистер Доминик — старый фискал и лжец, выдал вас, едва переступили порог. Ему бы сожалеть о вашей матушке и брате… — говорил демон, опускаясь рядом с мальчишкой на колено, глядя на графа снизу вверх, ясно и твёрдо. — Скажите же мне, зачем вы вернулись? Какова ваша цель?

      Транси глянул на демона и рассмеялся:

      — Знаешь, Клод, а ведь он так же говорил. Слово в слово. Только тон куда строже! Когда начинал отчитывать нас перед Абигейл прямо в дрожь бросало, мороз по коже… Чего? Замолкли?
      — По-вашему, я ошибаюсь? — спросил Фаустус. Граф нахмурился, отвернулся, — Кушайте свой завтрак… — демон придвинул почти не тронутую тарелку поближе и выпрямился, отошёл, продолжив возиться у плиты.
      — Вот говорите всё это так хладнокровно. А откуда вам знать о нём? — с печальной усмешкой ответил Алоис. — Разве можно рассмотреть душу у человека с одного взгляда? Доминик на самом деле восхитительный, и заботился о маме, когда она болела, о нас с Лукой… И вам следовало бы прикусить язык, прежде чем выставлять его негодяем в моих глазах! — крикнул граф. — Сейчас он хрипит, ходит с трудом, но раньше… сажал меня себе на плечи наряжать ёлку в Рождество, — прибавил он вдруг и горько, коротко рассмеялся. — Я боялся одного его слова! Крикнет и все как по струнке — оле! Он сказал «не бойтесь», мы с братом забыли всё, сели в машину и исчезли отсюда…

      Возникшая пауза Фаустусу не понравилась. Демон мог успокоить графа, но выше этого было желание узнать, что Транси решит из своего монолога.

      — А теперь… теперь, когда я вернулся домой, после… кошмара! — сказал он, и пальцем вытер под глазами. — Человек, которому я доверял и кто воспитывал меня с детства… А я… сижу на кухне и ковыряюсь вилкой в омлете.

      Повисло тягостное безмолвие.

      — Клод, ты когда-нибудь предавал того, кому служил? По контракту?
      — Нет.

      Граф хотел было усмехнуться, но что-то непосильное и злое мелькнуло в тени его улыбки. Алоис уронил голову и закрыл лицо руками. Давно оставленное чувство хлынуло в душу и тут же растворило её. Он вдруг весь побледнел. Клод глядел на мальчишку в мрачной хмурости и, наконец, подошёл.

      — Милорд? — Спросил демон как-то вдруг потерявшийся. И наклонился рядом, — Что с вами?

      От сквозняка, поскрипывая, закачалась на цепях кованая люстра.

      — Ну уж нет! — вскакивая с места, закричал Транси, — только не со мной, Клод, идём скорее…
      На ресницах у него дрожали слёзы. Фаустус поднялся и, отступив, поправил очки:
      — Куда, милорд? Вы что-то решили?
      — Ещё как решил, идём осматривать дом, — торопливо пояснил Транси. — Я же говорил, что хочу показать его тебе. Идём… Пусть эти трое уберут со стола…
      — Сядьте, вы недоели.
      — Нет, не могу я сидеть и просто завтракать когда. Здесь… — Алоис задохнулся, быстро на демона посмотрел и всплеснул руками, — я мечтал вернуться целую вечность! Идём… Наконец мой дом теперь и твой, Клод! К дьяволу завтрак!

      Мальчишка грубо отпихнул стул и зашагал вон.

      — Дом можно осмотреть позже. Милорд! — Дверь захлопнулась. Фаустус остался один посреди кухни. — Доели бы завтрак, который я вам приготовил, — проворчал он, повесил на крючок полотенце, и стал развязывать передник, — Ваше Высочество!

      Не прошло и минуты, демон зашагал следом. Паук должен был признать — дом производил ни с чем не сравнимое впечатление. Обладая столь осязаемой аурой, коя присуща подобным местам, человеком давно оставленным, но впитавшим в себя его присутствие, его деяния и жизни многих поколений, дом источал, можно сказать, старинность, в которой не тяготел осадок прошедших веков, но оставался нерушимый след времён куда более древних. Что показалось Фаустусу очень странным, ведь замок вряд ли стоял здесь более пяти столетий. Увидев его впервые, он не мог сдержать зачарованности, и то была зачарованность ценителя, внезапно наткнувшегося на восхитительный образец архитектуры возведённой руками человека.

      Дабы по всей Англии ныне таких построек сохранилось немного.
Уже с порога демон понял, что прошлым вечером, верно, обходил эти покои стороной. Фаустус чуял, с каким грохотом кишат крысы за старыми деревянными панелями. Даже при свете дня не прекращалось их мерзкое шевеление. Они топали столь шумно, что демон мог определить направление движения — твари мигрировали откуда-то сверху в подвал, или ещё глубже под фундамент. Запах в комнате витал невыносимый.

      Запах сырости проникал из каждой трещины в штукатурке. Особенно теперь — после тяжёлых дождей. Хоть влажность и была неотъемлемой частью таких древних построек и не вызывала сильного дискомфорта, Клод пообещал себе избавиться от неё в первую очередь. Ведь если уничтожить плесень и мокриц можно легко, то вот вылечить его Высочество от возможных проблем с кожей или «священной болезни» совсем нет.

      — Эта громадина безумно стара и извилиста, — сказал Транси, вскинув голову, — даже Доминик не знает сколько тут комнат! 
      — Милорд, к чему так спешить? Я всего лишь ваш камердинер.
      — Ничего не понимаешь, Клод! Это невежливо, в конце концов, — крикнул он, смеясь. — Возомнил, что для того, чтобы учить меня риторике и хорошим манерам, игнорировать благородные порывы? Восточное крыло. Там бальные залы! Во вчерашней темени вы не разглядели и половины!       Малахитовая гостиная, гобелены! Синий кабинет. Полы выстланы клёном! Доминик называет его «королевской приёмной».

      Мальчишка подошёл к огромным окнам. Демон хотел было растворить все ставни одним движением, уверенный, что на его повеселевшего господина, этот крохотный фокус возымеет эффект, но был прерван. Дворецкий в комнате появился точно из воздуха.

      — Сэр. Вы уже позавтракали? — спросил он и пристально глянул на Фаустуса. — Подать чай?
      Алоис обернулся.
      — Доминик, ты, как и был, — заговорил он, и губы его исказились в улыбке, — не постарел вовсе. Всегда всё знаешь. Хочу показать мистеру Фаустусу дом!
      — Будьте осторожны, этот замок уже немолод. Скучали во время учёбы?
      — Не то слово! — воскликнул он, — когда-то, Клод, в этой зале проходили самые пышные балы графства. Не так ли, Доминик? И ночевали здесь когда-то давно… На Рождество ставили ёлку под самый потолок! Раскладывали подарки. Мы с Лукой уснуть не могли от ожидания, — прошептал граф, и по лицу было видно, что множество воспоминаний вспыхнули в его мыслях, — Матильда готовила свой традиционный пудинг под горячим бренди, индейку. Мм… пальчики оближешь! Нигде я такой вкуснятины больше не пробовал! А сейчас, когда прошло столько лет, странно это.
      — Годы неумолимы, милорд.
      Транси взглянул на демона:
      — Клод…
      — Время уносит все. Будь то хорошее или плохое. Счастливые моменты лишь укоряют его ход, Алоис.

      Фаустус чуть улыбнулся уголком рта. Граф задумался и отвечать не стал.

      Они обосновались в крохотном закутке главной залы с высокими светлыми окнами и панелями, отделанными шёлком, где у маленького камина втиснулись комод, стол и кресло. Стоял чайный поднос, горка с пирожными, сладостями и фруктами…

      — Ах, как пахнет! — проговорил Алоис, — вы представляете, сколько лет этому креслу? Я как-то поинтересовался, — и он обратился к дворецкому: — Помните, Доминик?
      — В ноябре будет ровно 175 лет, сэр.
      — Два века, Клод! — Транси подскочил, завертелся, — из Венеции доставляли. Тут на одной из ножек мастерское клеймо. Дом куда старше… какая история!

      Фаустус взглянул на графа: он стоял, облокотясь о комод, и глаза, губы, всё лицо его светилось улыбкой. Лёгкий румянец играл на щеках. В одно мгновение мальчишка увиделся демону намного ярче всего антуража вокруг, его жесты, его царская поза сквозили изяществом, а слова такой красочной живостью мысли и рьяной отвагой, что Клод восхищённо подумал «О, ваше Высочество…»

      — Это, несомненно, впечатляет, милорд, — спокойно ответил Клод. Не в силах увести от этого Создания глаз.
      — Ещё бы, — поглаживая резную спинку, хвалился граф, — реликвия. Ручная работа!
      — Позвольте заметить, сэр, ваших родителей очень обрадовало бы каким взрослым вы стали.
      — Спасибо, Доминик, — ответил Транси, возвращая чашку, — лучше тебя во всём королевстве никто чай не заваривает. В школе роскошью не балуют, — восторжествовал граф, и Клод незамедлительно на него посмотрел, несколько уязвлено, — Как же здесь!.., — прихлёбывая, вздохнул граф, — Матильда теперь живёт в деревне?

      Доминик растерялся и замолчал. Слуга выглядел шокированным, впрочем, ответил чинно, даже самоуверенно:

      — К сожалению, она скончалась два года тому назад, сэр. Много слуг ушли… Некоторые, когда мистер Хэмилтон переехал в свой лондонский дом.
      — Ох, дядя, не писал мне об этом…

      Прошла пауза и Транси, оторвавшись от созерцания пейзажа за окном, обратился к демону:

      — Поспешите, господин Фаустус, я намерен проводить вас в бильярдную.
      — Само собой разумеется, милорд.
      Тут граф покинул светлый закуток и, минуя залу, где-то за дверью исчез. Фаустус уже шагнул следом, когда Доминик вдруг к нему обратился:
      — Вижу молодой господин очень воодушевлён. Неудивительно, — вернуться в родной дом. Тут прошло его детство, — сказал дворецкий, убирая со стола. — И я хотел бы обрадовать мальчика, но дела наши крайне неутешительны, мистер Фаустус. Часть земель уже отошла сэру Малькольму Пибоди, соседскому графству. А в конце недели назначены торги на дом. Мистер Хэмилтон прибудет с юристом.
      — Простите, но разве после смерти родителей господин Транси не единственный наследник?
      — Только по совершеннолетию. До того всем управляет мистер Хэмилтон, как его ближайший родственник. Дядя взял их с Лукой под опеку несколько лет тому назад.
      — Что именно произошло с родителями господина?
      — Он вам не рассказал? Ужасное время! Сначала война, старший граф Транси пропал без вести в Скагерракском проливе. Потом испанка и голод.       Покойный братик милорда едва не скончался от лихорадки. Верно, небеса уже ждали его… А не прошло и четырёх лет, скоропостижно умерла их мать. Проклятая чахотка. Алоис тогда тяжело переживал её уход. Доктора думали следом уйдёт… Если бы не мистер Хэмилтон, боюсь, милорд не вернулся сюда уже никогда.
      — Лорд Транси был чем-то болен?
      — Болен? Нет, разве только… — в ответ пробормотал дворецкий, но с таким неоднозначным видом, что Фаустус в ожидании на него уставился, — нет! Во время сильной грозы, служанка обнаружила их с братом у конюшни, Алоис упал с лошади. Да так сильно! Вызывали отца Уайта, он наш приходской священник. Но Абигейл мальчишку будто с того света вернула! — заключил он резко, тут же продолжив, слово вопроса этого не было: — Ох, этот дом уже не тот, что когда-то.… Ещё полвека назад такой крах был бы позором. Сейчас же другие правила, взгляды. Новое время! Теперь никто и не живёт в таких огромных домах. Стало сложно содержать много прислуги. Верите, ещё три года назад в этом доме служили пять лакеев, четыре горничных, конюший, экономка, прачка, камердинер, садовник, кухарка и младший дворецкий. После войны люди не идут больше в лакеи и камеристки. Им подавай нормированный рабочий день на фабрике или должность секретаря. А у этого места плохая история… На оставшиеся средства можно будет купить дом поменьше. Молодой граф юн у него впереди целая жизнь. Ох, впрочем. Вам, верно, неинтересно, что я рассказываю…
      — Отчего же? Обучая милорда в Академии, я не знал его, — заметил Фаустус, — так, как знаю сейчас, когда он вернулся в свой дом.
      — Я понимаю, вы ни на что здесь повлиять не можете… — заговорил в смятении Доминик, — но… Разрешите просить вас рассказать Алоису правду, — едва дрожащим голосом добавил он, — сам я не представляю как новость повлияет на господина! Видите ли, милорд очень эмоциональный и впечатлительный юноша. И этот инцидент утром… Весть о торгах окончательно расстроит его. Он хороший мальчик, на самом деле. А вы верно имеете на него… — слуга запнулся, — влияние.
      — Имею влияние?

      Казалось, демон был искренне обескуражен подобным выводом.

      — Несомненно! Он пришёл к вам, после того, что произошло утром. У господина Алоиса доброе сердце, но гордость и воспитание не позволили бы ему. Без основательной причины. Он вам доверяет, — подтвердил дворецкий. — Это его первый визит сюда после пережитого два года назад… И расскажи вы всё милорду до приезда господина Хэмилтона, думаю, он прислушался бы.

      Доминик и Клод неторопливо шли по зале и, когда уже поравнялись с дверью, то заметили, что та отворена, а из сумрака галереи смотрят на них быстрые голубые глаза. Но стоило их взглядам столкнуться, грохнула, захлопнулась дверь, с грохотом на пол упал серебряный поднос в руках дворецкого, гулом отразившись от пустых стен. Раздались убегающие шаги.

      — Милорд… — прошептал Доминик. Старик был в ужасе. Не зная, услышал ли их разговор молодой господин. — Идите! — громко сказал он Фаустусу, — Бегите же… Догоните! —  в глазах его, широко распахнутых, промелькнули ужас, недоумение и тревога, однако, тон голоса остался твёрд.

      Клод кивнул и последовал за графом в галерею. Но там демон никого не обнаружил. Он окликнул его — ответа не прозвучало. И Фаустус начал присушиваться к шагам. Внимательно пройдя по следам господина сквозь анфиладу, Клод понял, что потерял свою цель. И оказался в южных залах третьего этажа. Минуя множество тёмных комнат и затянутых паутиной узких коридоров, где изъеденные веками гнилые половицы скрипели подобно воплям грызунов за стенами, он проторил тропу тесной спиралью лестницы. По-видимому, ведущей на чердак, чьи высокие деревянные ступени устилал толстый слой пыли. И оказался в люкарне. Перед трёхстворчатым готическим окном, за которым смутно маячил чернеющий сад.

      Слова Транси о «разрухе» оказывались правдивы, но в полной мере не выражали того запустения и хаоса, что творились в поместье. Тем выше, чем дальше ступал демон. Отчего-то, производя впечатление, что дом был забыт жильцами ни два, ни три года, а как минимум четверть или половину века тому назад.

      Дабы помимо восхищения аббатством, демона преследовало чувство и другого рода. Ощущение чего-то иного и зловещего (как выразились бы люди). Он почти физически ощущал отзвук потусторонней материи, пропитавшей древние стены. Клод не знал, сколь старым тот был, принадлежал ли равному ему, жнецу или ведьме, и имел ли отношение ко времени жизни здесь семьи Транси, но держался настороже. Демону было ясно — этому дому не впервой принимать в своих стенах древнюю силу необъятнее и злее мира человеческого.
Фаустус поморщился. Будто след грязных собачьих лап, отчётливо ведущих с улицы на вымытый блестящий паркет. Этого ещё не хватало!

      Что было демону не менее интересно, так это совершенное отсутствие в доме каких-либо вещей или упоминаний о братьях Транси. Детская ему не встретилась ни в одной из комнат, ни фотокарточек, ни игрушек, ни семейных портретов. Хотя сколько лет было Алоису, когда он покинул родовое гнездо? Двенадцать? А его брату и того меньше.… Выходило, кто-то пожелал избавиться от всякого напоминания об их присутствии в этих стенах?

***



      Сквозняк гнал сухую листву и пыль вдоль плинтусов.

      Голый камень эхом отражал его быстрый шаг. Алоис чувствовал как ревностная злость, и жажда текут в его венах вместе с кровью.Он остановился и, оглядываясь, точно только что, оказался среди этих стен, вообразил себе всё минувшие годы жизни и постарался с крайней ясностью определить настоящие. И столь оглушительна и прекрасна, оказалась эта волна свободы, нахлынувшая на него тут же, что всё представилось лучше, чем было: надсмотрщики его, которых в действительности не существовало, человечнее… в границах времени разум нащупывал вероятные выходы, и маячила перед глазами какая-то мечта, будто солнечные блики витража…

      Конечно, старый дворецкий не представлял, как всё обстояло на самом деле. Алоис назвал Фаустуса учителем лишь потому, что так было проще. В действительности он с трудом знал, как всё преподнести теперь. Это было ужасно. Как объяснить, что он, не желая мириться с собственной трагедией, отдал душу, во много эту трагедию преумножая?

      — Однако всё к лучшему…— не то зашептал, не то подумал граф. Ну, а зачем? Что теперь будет? Доминик же не знает кто такой Фаустус? Не догадается… Внутри у него полегчало, и тревога в душе немного улеглась. Что с ним делать? Какая страшная мука решать…

      С того мгновения, как в хмурый полдень черный Бентли его покойного отца выехал за ворота помертвевшего дома, — мир вокруг Транси почернел, отодвинулся, даже роскошный автомобиль, в котором он ехал, уже виделся ему старым и никчемным. Графу приставлялось что смерть, сама по себе, — исключительная причина для горя, однако, смерть именно такая — по собственной воле, как пыльный витраж туманна и сумрачна.

      Ступая по сводчатому коридору, он увидел жизнь дома, какой бывала она в обычно утренний час: Абигейл торопливо поднимается наверх со стопкой чистых простыней, лакеи в белоснежных воротничках открывают двери, спешат на кухню. Пахнет печатной краской и свежим хлебом.

      Плывут, плывут букеты свежих цветов из оранжереи и подносы с завтраком, и в столовой уже накрывают приборы, но слышится ещё колокольчик на упряжке молочника, звон бидонов и лай старого пса. Звенит фарфор. Доносятся суетливые шепотки, и Доминик отчитывает какую-то зазевавшуюся горничную…
      Бежит, льётся искристое солнце по лаку лестничных перил и мрамору пола, выплёскивается под каменные своды коридоров.

      Так Алоис оглядывал и вслушивался сквозь пыльный мрак тишины, минуя комнату за комнатой, несмотря на то, что в действительности жизнь эта была всегда спокойной, почти унылой до ужаса, в сравнении с последними тайными годами Транси. Грешным их пламенем. Он знал это наверняка. Как знал, что положение его безнадёжно. На секунду ему захотелось оказаться среди родной, красочной суеты… Однако, вот свет переменился глубоким прямоугольником темноты, небо за окном потухло и тишина вернулась в свои права.

      И эти родные стены, эти люди, лёгкость жизни, после двух лет отсутствия, оказались для него невыносимо чужды! Однако существовал кое-какой план, который обдумывал граф ещё с приезда. И стремление исполнить его поддерживало.

      Время от времени шагая по узкому коридору графу чудилось, будто он крадётся по кладбищу, тревожа уединение мертвецов. Его охватывал мистический ужас: когда свернув на узкую лестницу, граф отвел рукой путину, он вздрогнул, как от испуга. Глубоко вздохнув, ступил Алоис за черту, замер, прислушиваясь: где-то впереди, за неизвестной преградой, бухнул стук.

      Стук был размеренный гулкий — повторяющийся, и Алоису, у которого мурашки прокатились по рукам, звук показался знакомым. Он зашагал дальше, крайне сосредоточенный, собранный, твёрдый; сменилась комната. Стук пропал. Но через мгновение перекатился за стену поближе. Тук-тук. Тук-тук. Транси замедлился, и темнота не отставала от него.

      Вскоре он перешёл в самое старое крыло дома — южное, времён Генриха VII, мрачное и просторное. Четыре этажа венчали руины старой башни. Именно здесь располагалась и любимая библиотека отца, и кабинет, и витражная столовая. Длинная парадная зала была несколькими ступенями ниже главного уровня. С высоким потолком резного дерева. Пасть камина была столь огромна и глубока, что тлевшие в нём большие поленья напоминали простые сучья.

      А гобелены на мрачных дубовых панелях украшали стены уже четыре с лишним века. Тусклый свет, приходивший сквозь стыки ставен, едва очерчивал столы, стулья и высокие книжные шкафы до того громоздкие, что казались приросшими к месту; Марко Риччи под слоем пыли виделся контаминацией красок и теней… Всё вокруг было старинное — пышное, чопорное и обветшалое. В голову Транси не раз уже приходила мысль, что эта часть дома самая удобное место для приведений.
Но внезапно с очередным поворотом его пути, он вышел вновь на пятно света, и волна в душе нахлынула столь сильно, столь ощутимо и ярче каких-либо сторонних впечатлений, что он не сразу и не вполне здраво узнал собственную тень, пробежавшую под ногами. Убегая от себя, он шагнул в библиотеку. 

      Где за письменным столом в кресле сидела мать, в одной руке перед собой держа лист телеграммы, а другой поглаживая по голове Августа.

      — Лука? — произнесла она, обратив внимание на сына (будто не ожидала его здесь). — Проснулся? — добавила она всё с тем же вопросом, но глядя куда-то за спину Алоиса, который едва обернувшись, увидел, как его тень его опережает и вот уже брат стоит у кресла матери.
      — Голодный? — спросила она.
      — Не-а, — замотал головой сын, стал возиться с огромным псом, кидая ему маленький каучуковый мяч. Он ударял им о пол. Тук-тук… тук-тук…

      Подходя ближе, Алоис вздрогнул, когда мать, расправившись в кресле, вдруг пристально на него глянула, будто ясно разглядела, но потом его окликнул Фаустус и видение пропало. Транси не обернулся. Однако и длинные тени, и лицо брата, и округлый шум звонкого, светлого утра, всё это, являло собой представшую ему целостность.

      Поразительно чётко душа его опалилась вдруг осознанием, что, как он вспоминал привычку покойного отца от недовольства подолгу молчать, так теперь помнит с мстительной, отчаянной яркостью ужимки брата, играющего с псом, довольного, в летней матроске — чёрный воротник, якорьки и золотые пуговицы…

      Сев за стол, он оглядел бронзового павлина — подставку для перьев подаренную, верно, на день именин; запылённую синюю чернильницу; фолиант в кожаном переплёте, несколько листков бумаги; небесный, с золотыми георамами глобус, а рядом уменьшенную модель знаменитого бехаймомского «земного яблока»* и медный блауеский сувенир*.

      «Поблёкло от пыли…» — с тоской подумал граф, и, закрутив тёмный шар, вытянул пожелтевший лист с завёрнутыми углами из-под книги. Перо легло мягко, но подсохшие, густые чернила оставили кляксу и инициалы «А. Транси» уничтожив имя, стали неизвестной фамилией. Без заглавия.

      И, услышав медленные шаги за спиной, граф замер, словно в кошмаре. Глобус не останавливался. Едва проскрежетав, сомкнулись двери. Алоиса охватил панический страх. Единым, сильнейшим желанием его стало выбраться из этого дьявольского места и быть вне досягаемости этого «чего-то», следовавшего за ним по пятам.
      Но он знал. Невозможно убежать. Ведь это Его дом — дом Луки Маккена. Граф сосредоточил всю свою волю и смелость, чтобы обернуться в этой тишине и столкнуться с ним лицом к лицу.

      — Твоё появление как всегда совершенно бестактно!
      Транси отложил перо и повернулся. На бледном лице у него была ухмылка, и какое-то раздражённое подозрение проскальзывало в этой усмешке.
      — Как и ваши манеры, сэр. Вы ожидали кого-то другого?
      — Не думаешь же ты, Клод, что я ждал приведение? — тут Алоис на Фаустуса посмотрел вопросительно, ухмылка вновь скривила его губы, — на самом деле этот дом очень страшное место, — повторил он, подмигивая демону, — не потерялись?
      — Я осмотрел некоторые комнаты вчера, когда прибыл. И должен сказать: скорее запущенное, нежели пугающее, — соврал демон, — апартаменты довольно старые.
      — Это библиотека видела ещё королеву Анну, Клод! И дышит изданиями Таухница! Призраки такое просто обожают.
      — Вас они беспокоят? — полюбопытствовал демон. — Истинные призраки, мой лорд, предпочитают всегда находиться вблизи с объектом, на которого подействует эффект их появления.
      — Все люди боятся призраков, Клод! Идёмте! Что бы тут ни водилось, Вас оно, по производимому эффекту, не переплюнет!
Клод жестом остановил глобус:
      — Столько пыли. Видимо, те два года, что вас не было, здесь позабыли об уборке. Я немедленно извещу Тимбера…
      — Известите Доминика, он дворецкий. Лакеи не ваша забота. У вас есть три минуты. Ровно три. Иначе… — граф прищурился и, развернувшись, зашагал к дверям. — И захватите пальто, я буду ждать на террасе. Совершим небольшой променад. По моим владениям!

      В тумане блёкло пестрели холмы, покрытые лесом, таял мрачный фасад поместья и развалины старого крыла меж еловых ветвей, но скоро и эти смутные очертания исчезли за деревьями.

      Он направился через все те места, где с братом они гуляли. В деревне, где посещали кондитерскую, и где кондитерская теперь сменилась пабом, он с трудом узнал старое здание почты; зато в парке, в котором они играли, осенняя прохлада проясняла воспоминания.

      И так же, как много лет назад, он пытался найти особого окраса пятиконечный кленовый лист, какой Лука показывал ему накануне последней прогулки — вместе с тем он выискивал и все то, что хранило на себе его взгляд, его слово, его присутствие; изгиб березовой аллеи (в тени сокрытые скамейки), вышка водонапорной башни, старый дуб у холма и роковой прообраз — вязь паутины в сухих ветках, усыпленных жемчугом дождя.

      Брат шел рядом с ним: и всё суетилась, суетилась его фигурка, то поднимая камушек с земли, то вышагивая по бордюру. Алоис видел его радостное лицо. Блеск тёмных глаз цвета янтаря и смолы, выжженной солнцем. Улыбку. Ему казалось, что стоит собрать все образы далекого прошлого, запечатлеть, и тем обессмертить его навсегда. Но истина была неумолима… В одиночестве его призрачное существование делалось жутким — Транси плохо спал несколько последних дней и теперь, разбитый от усталости, чувствовал себя неспокойно.
      Они свернули по белому от осоки полю к роще, темнеющей на горизонте влажной дымки. Хмурь сказалась никчемной волей. И весенний день, когда он гулял по этому полю с маленьким братом, четырехлетним мальчишкой с радостной улыбкой и сияющими глазами, вспомнился каким-то было до его встречи с Фаустусом.
      Родные улочки, знакомые виды, всё это было так реалистично, что не оставалось никаких доказательств, что это не предсмертные грёзы! Алоис будто наблюдал себя издалека, резво шагающего по тротуару, — в печали и смятении он глядел на жизнь когда-то убитого им человека.

      Фаустус исподтишка поглядывал на графа, когда тот не смотрел на него.
      Демон находил это крайне интересным. Всегда он его очень интересовал. Внешность мальчишки удивительно не относилась как-то с его душой. С первого взгляда ничто не бросало тени двуличия на радостную улыбку и блеск голубых глаз. Аккуратно причесан, элегантно одет (подмечено с первой их встречи,) чрезвычайно остёр на язык и невинно любопытен до вещей, о которых может знать более, чем спрашивал.

      Следовало, впрочем, признать, что события лондонского вояжа, перипетии последних дней и рухнувшие, по возвращению в родной дом, ожидания не находили в нём своего отпечатка. Дерзкий, восторженный, смелый и, что особенно приметно, искренне беззаботный. Граф и думать забыл о пережитом!
На площадке было четверо ребятишек и трое из них были ни чем не примечательны. Алоис же в своих твидовых бриджах и ярком старом дафлкоте… Впрочем, щегольство Транси на Фаустуса особого впечатления не имело. Манеры графа не скрывал и самый скромный вид! Дело естественно было не в манерах, костюме или в щегольстве, а в ином совершенно.

      Видите ли, его протягивало и интересовало в Алоисе… как бы это выразиться? … Его страшная открытость жизни. Словно душевная нагота. Не было ни притворства, ни ханжества не было никаких сделок ни с общественной моралью, ни с навязчивым авторитетом крови, ни со своей совестью. Никаких иллюзий. Никаких прикрас. Вот — он! Продавший душу, падкий на грех, алчный до цели мальчишка, не нужный никому кроме собственного палача. И не было ни одной стороны души, где бы ни сияла эта чудовищно яркая сердцевина. И подобно походящему сквозь витраж солнечному свету и всякому его преломлению, проходили сквозь демона чувства молодого графа, преображаясь в подобие — la clairvoyance spirituelle.
Шагая неторопливо, в ногу, бок о бок с мальчишкой, он, вместе с тем, наблюдал далёкий пейзаж, и видел: то зелёную витрину бакалейной лавки справа, какой видел её прохожий на той стороне панели (совсем близко), то рисунок серых крыш на бледном полуденном небе, то камень тротуара с въедливой точностью у ножек графитных меню и угол телефонной станции. И невольно задавался вопросом, было ли оно таким в глазах Алоиса? …

      С первых минут их «прогулки» демон остро переживал, что граф отстранён ко всему. Кроме одного. Чувство то было смесью печали, восторга и ужаса, что охватывали его при мысли о пышности детских лет в сравнении с мрачной унылостью последних, с грязью этого дна, оставленного им. Те юные годы, уют семейного очага и спокойствия, о которых мальчишка грезил со страстью, равно как теперь — жизнью, судьбой, возможностями. Места, где он радовался, возвращение к людям, не важным, но знакомым, питали в нем столь трепетный восторг, что оттенки этих чувств сияли бы в его душе и после смерти.
      И тогда Клод старался предугадать, что его молодой господин переживает, возвращаясь к своему прошлому. Сторонние источники, особенно те, что заверялись печатью, хорошо знающие тайны «личного дела» ученика, отмечали благость его ранних лет, храня довоенную фотокарточку фамильного особняка (фальшивую, как выяснилось) и копию родословной (несуществующей, от Борнмута до Йорка), с инициалами покойных отца и матери. Свидетелей его младенчества и юности более не осталось в живых, а живые были столь немногословны, что демон смутно мог вообразить каким его господин был в детстве. Его казуистические таланты, как мера апологии *, хобби, ставшие спортивными triumphus*, и, конечно, важным оставался тот сумрачный дождливый полдень, когда, отверженный всеми, он с маленьким братом покинул дом. История не самая убедительная, но в меру правдоподобная, здесь демон не обманулся, история трагичная и сокрытая. Истина перед ней блёкла, даже рассказанная лично Транси, как единственным свидетелем. Дабы он видел её в свете юности! Несомненно, граф помнил детских приятелей, пару тройку любимых увлечений; как упал с ветки старого дуба или как наказали за шалость, и образы эти в гобелены памяти вписывались, однако, возьмись демон составить из его воспоминаний цельность образа, тот вышел бы мутным, бесформенным, без какой-либо сути…
      И размышление, что Он — единственный в мире, сопровождающий его, ведущий по мертвой, тёмной тропе прошлого, держит в руках всю его жизнь, восполняло демона чувством несравненного удовольствия. Мысль эта настигла Фаустуса тут же, хотя Алоис давно миновал поле его зрения.

      В парке было немноголюдно. Белесая плёнка затянула небо, и тусклый диск солнца исчез за деревьями. Пахло жареной карамелью.

      Секундная стрелка закончила круг. Фаустус опустил манжет и поднял взгляд. В эту минуту звенья цепи сомкнулись. Педаль ушла вниз. Алоис промахнул рядом. Глянул не на него. Клод ровно облизнул губы, цепко проследил скорое движение, набрал в грудь большой куб воздуха и тут граф оглянувшись, сказал громко:

      — Я смахнул у констебля шлем! Нам лучше убираться отсюда.

      Он надавил по тормозам. Там наверху — ложное золото в ауре ноябрьского солнца. Прохлада.

      — И велосипед тоже!

      Легкое удивление. Шорох листвы. И треск, с которым сгорает тонкая резина об асфальт. Он катил скоро и будто смеялся на ходу. Демон его настиг в один рывок. Оба остановились, вместе с шорохом, рухнул гром, звонкий, и ещё раз — обрывочно, — тогда зашагали в темноту тени.

      Путь их шёл вдоль холма. Вдоль кромки соснового бора и мрачных возделанных полей, где сено ожидало позднего сенокоса. На лугу работали землемеры, люди лорда Пибоди. Что подтверждало слова Доминика. Транси содрогнулся от неожиданности и мысли, что некогда всецело принадлежавшее ему так безвозвратно отнимают. Неужели деяния Его столь вероломны? Или же столь бедственное состояние толкает Его на этот сокрушительный шаг?       Несколько минут Алоис стоял напряжённо и хмуро вглядываясь в едва различимые фигуры, пока Фаустус не нагнал его.

      Когда они прошли деревню, граф сделался молчалив. Глаза у него блестели. Клод хранил выдержку, хотя не ускользнула от демона и перемена в настроении Алоиса.
      Было почти два часа по полудню. Тропа круто спускалась из соснового бора. Извиваясь меж полей, под дымкой измороси. Вокруг не было ни дома, ни дороги — лишь рощи в тусклом свете, низкий вереск, группки овец. Там и тут мятые гроздья алой рябины среди влажного, зеленоватого, как мох, тумана.       Ягоды порченные, не дозрелые, но даже будь они спелые и чистые, Алоису не следовало их пробовать. Одно дело пирог… «Нет, я же просил, господин, нет». — «Горькие…» — «Я вас предупреждал».

      Пахло гнилой влагой. Комья земли липли к сапогам. Транси оступился и к собственному удивлению не остановил шага, дабы по щиколотку завязнуть. «Держитесь, держитесь».

      Однако, граф замер на месте, с искренней усмешкой глядя на дворецкого. Руки у мальчишки были холодные и влажные. «Держитесь». Крепкой, но аккуратной ладонью Клод мягко взял Транси за талию, пристально оглядывая его со степенно заинтересованным видом. Граф ступил на обочину, стал вычищать сапоги о траву.

      — Вы находите меня интересным? — спросил он.

      Пауза. Второпях он соскребал налипшие комья сухой веткой. Фаустус глубоко вздохнул и, возвращая милорду его перчатки, пропустил вперёд.

      — Нахожу, — сказал он, сдвинув брови, — теперь вы мне ещё более интересны.

      Стоило демону обернуться, Транси в шутку сбил с него шляпу. Фаустус ничего не сказав, вернул её.

      — Теперь? — спросил Алоис, откидывая с лица прядь волос.

      Клод сделал шаг ближе и поравнялся с ним… Мальчишка пристально глядел на дворецкого, но демон смотрел куда-то вверх. Он спешно оправил золоченую душку и повернул голову:

      — Когда я разглядел вашу безгласность, как привычку отдавать мне приказы.
      Граф насупился. Цокнул языком.
      — Смиритесь, — сказал он через силу, — порой мне хочется не видеть вас вовсе.

      Они синхронно продолжили путь. Вскоре Алоис жутко утомился, но не терял присутствие духа. Поднялись напрямик, через луг, меж раскидистых кедров и ступили на опушку холма, где по ту сторону начинались земли Хесилсайда. Там, в сухой траве нашёлся гладкий желтоватый череп с ветвистыми рогами. Такой, вероятно, мог принадлежать молодому оленю или косуле. Что показалось Транси очень интересным. И он его поднял.
      Клод тогда вдруг глянул на Транси вновь, сказал мрачно:

      — С недавних пор вы смотрите мне в глаза не отводя взгляда.
      — А вы глядите на меня, когда я не вижу, — сказал Алоис со смешком. — Я это заметил.
      — Как впрочем, и вы на меня.
      — Значит ли это, что я тоже нахожу вас интересным? — скороговоркой спросил Транси. И добавил: — С вами я становлюсь сентиментальным.
      Фаустус сдержанно кашлянул — и спросил, как ни в чем не бывало:
      — Видите в этом изъян?
      — Для моей души? — выдохнул удивлённый Транси, — сентиментальность, как душевный изъян…. Определенно это могли сказать только вы! Так или иначе, оно присуще одиноким. Я себя таковым не считал никогда!
      С еловой ветви тяжело сорвалась сова. Шлепки её крыльев в безмолвии делали это далекое пастбище еще более гнетущим. Опять молчание. Холодная широкая петля воздуха окатила верхушки нагих могучих ветвей.
      — У вас была семья, ваш брат, граф Фантомхайв, школьные товарищи, — сказал Фаустус.
      — Нет. Вы. До вас я был одинок. Пожалуй. И не сентиментален.
      — Я изменил вас?
      Ответ медлил. Шли тропой близь хвойного бора — мрачной тенистой возвышающейся стены.
      — Вы, — Транси не отрываясь, смотрел демону в глаза, —…начали это изменение.
      — Так оно ещё не окончено? — с искренним любопытством осведомился Фаустус.
      — Течёт… Это долгий процесс…
      Остановились.
      — Что же будет его завершением?
      Никто не делал шага, смотря друг на друга.
      — О! Разрушение, я думаю. Скажите, так ли? И очень много крови…

      Ко времени, когда они перешли верховья Норт-Тайна и, миновав Чарльтон, ступили на вересковую пустошь, Алоис не чувствовал ног от усталости. Погода стояла хмурая, и плотный шерстяной монтикот* казался графу тонким и неуютным. Он старался реже глядеть на Фаустуса, крутил в руках пугающую находку, и всё не знал, куда её деть.

      Но едва успели они ступить на обратный путь, густые чёрные облака, спустившиеся с холмов, точно грозовая туча, застили небо, и в полусотне метрах перестало проглядываться хоть что-то, как ночью. Транси порадовался невольно, что дорога их пролегала в стороне от опасных утёсов. Его мучило гнетущее чувство тревоги — со дня визита к Фантомхайву он не испытывал такого неподвластного страха. Алоис ощущал себя будто вот-вот должна разразиться буря. Туман сгущался. Холод и влага забирались под кожу, глодая самые кости. Рядом, не произнося ни слова, шагал дворецкий, будто опасаясь чего-то, он держался к господину ближе.
      Иные же моменты предчувствие графа разрасталось до ужаса; и он, ступая по ровной земле, подмечал, что тропа круто уходит вниз или в сторону. Значило ли это, что они заблудились? Алоис повернул влево. Но не успел он пройти и ста метров, как за спиной раздался приглушённый гул: это стадо овец в панике сбегало вниз. Клода рядом не было — он стоял в стороне от них, на краю холма. Транси окликнул Фаустуса, но не получил ответа; слышен был только вой ветра и шорох травы под ногами. Он не мог представить, что заинтересовало демона и увело так далеко, но позабыв свои тревоги, зашагал к нему по крутому травянистому косогору. Его чёрный силуэт не шевелился и граф ускорил шаг. Овцы вели себя неспокойно. Их топот, напуганное жалобное блеяние производили на мальчишку жуткое впечатление.

      Всю дорогу граф шёл легко, но не без помощи трости. Теперь же он слишком устал и нервничал, и фигура Клода по-прежнему стояла вдали от него. Ещё более различимая, а потому подозрительно знакомая, но когда Транси позвал демона вновь, ветер унёс его слова. И, злясь на свою слабость, Алоис побежал. Под ногами мелькали вереск и камни.

      То, что случилось дальше, Транси заполнил в мельчайших деталях. Кто-то крепко схватил его за плечо. До смерти напуганный, он развернулся, чтобы ударить неизвестного с размаха тростью, и тут увидел перед собой Фаустуса.

      — Милорд? — Громко произнёс демон и сжал трость в миллиметре от своей щёки. Его голос нерушимый, спокойный, как и всегда, властный, врезался графу в самую душу.

      Ветер утихал.

      — Милорд? — повторил Фаустус. Он высокомерным изучающим взглядом следил за мальчишкой, — куда вы бежите? Вы что-то увидели?

      Оглянувшись, граф побелел. Там, вдалеке, на краю холма, стоял живой Сэлдингс, каким он впервые явился в Академии. Взгляд его был направлен на Транси. Алоис вздрогнул, зажмурился и повернулся к Фаустусу.

      — Перепугали! — закричал он против ветра.
      — Вы испугались. Но не меня сейчас. Вас гложет страх, как только мы приехали сюда. Вас повергает в ужас ваше прошлое. — Граф ничего не ответил от избытка эмоций. Демон статный и непоколебимый стоял, выжидая. Его пальто, его костюм были в меру просты, но блестящий, глубокий взгляд за очками был полон той надменной нечеловеческой мощи.
      — Вы, — твёрдо, спокойно заговорил граф, — нарочно! — И безгласно посмотрел на дворецкого. Теперь Алоис чувствовал холод пережитого ужаса и неестественное, сокрытое восхищение.

      Фаустус, медленно трость отстраняя, опустил, продолжая разглядывать мальчишку испытующе. Демон приблизился и, склонившись, выдохнул в полуоткрытые губы. Сладкие, такие горячие, полудетские, откровенные губы!

      — Не отступайте, когда решились, мой лорд. Что бы вы не увидели перед собой… Сломавшись, вы не достигнете своих целей.

      Граф посмотрел настойчиво, вздохнул как-то особенно взволнованно — глубоко прерывисто и уткнулся головой Клоду в грудь. Паук растерялся совсем. Это отличалось от привычных действий Алоиса разительно! В мгновение яркий луч солнца упал на линзы очков, Фаустус хотел их снять, но чьи-то прозрачные холодные руки обхватили его шею, губы, дрожащие от злобы, задели его щёку. На кратчайшее мгновение! Очки от этого у демона съехали и упали на землю, но он не стал их искать. Так они стояли в тишине несколько минут, затем Клод осторожно коснулся его плеча и легонько прижал к себе. А когда, вырываясь, весь красный Транси отступил, демон возвратил аксессуар:

      — Я могу провоцировать, влиять на вас и направлять, однако, то, как вы поступите не подвластно мне, — удивлённо сказал он, кутая мальчишку в пальто.

      Смыкая пуговицу за пуговицей, демон всё не отрывал глаз от его губ, от раскрасневшегося лица и подрагивающих век. Транси глотал ртом холодный осенний воздух, тянулся вытереть подбородок рукавом. Сердце колотилось в голове, за глазами, руки не слушались.

      Клод непринуждённо откашлялся. По крайней мере, постарался, чтобы это выглядело непринуждённо:

      — Идёмте, милорд, осталось совсем немного.
      Тихо они побрели домой. Фаустус размышлял о только что случившемся. Транси, с чувством спокойной благодарности, думал о том счастье, какое послал ему фатум.
Примечания:
Фраза Транси:— «…pauvre petite Peppina riche*»…— каламбур, построенный на двух немых фильмах Мэри Пикфорд:
1.«Бедная маленькая Пеппина» (англ. Poor Little Peppina) — драма 1916 года.
2.«Бедная маленькая богатая девочка» (англ. The Poor Little Rich Girl) — чёрно-белая драматическая комедия 1917 года.
П. с Ох, какой сюжет, что в первой, что во второй ленте!

Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.