Тисовая медовуха

В четверг дома на ужин мамино "быстрое меню": варёная кукуруза, цветная капуста со вчерашней подливой и "Сталинградская битва": картофельное пюре вперемешку с жареным фаршем. Рэмми накладывает себе полную тарелку "битвы" и поливает её брусничным джемом. Сестра делает вид, что её сейчас вырвет. - Фу-у-у, Рэмми, как вообще ты это е-е-ешь! - С превеликим удовольствием, - отвечает Рэмми с набитым ртом. - Подрастёшь - поймёшь! - Мы не говорим с набитым ртом, - напоминает мама. Мама потирает висок, поправляет выбившуюся из-под широкого ободка тёмно-русую прядь. Голос у неё усталый, уголки губ слегка опущены. Отец задерживается на работе и к ужину не придёт. Опять. Какой-то там у него постоянный аврал в конторе, что ли. Чуть ли не с февраля. - Мам, прости, просто вкусно очень, - говорит Рэмми, прожевав почти всё. - Ага, подлизываешься, - Эмми легонько толкает брата в бок. - А вообще-то, пока ты неизвестно где прохлаждаешься, кое-кто помогала маме с покупками. - Помогала, и правильно делала, - отвечает Рэмми. - Хвалю. Мама ковыряется в своей тарелке. Видно, не хочет есть. Эм с азартом обгладывает кукурузный початок. Сегодня мама не обращает внимания на её "неблагородную" манеру. А Рэмми даже нравится, как ест сестра - весело, со вкусом, приятно и посмотреть. Эм откладывает остаток на тарелку, поворачивается к брату и сообщает: - Ты себе не представляешь! В магазине тако-о-ое было - вообще! - Да ну! И что же там - зомби убивают по приказам гуманоидов, в имбирном эле обнаружили змею или на кассу прилетел трёхглазый голубь? - Ну тебя! - сестра хихикает. - Там всё серьёзно! Здоровяк Дэн там в бакалейном отделе как начал вещать! Не иначе, был поддатый. Бойкот, говорит, Тому Волкову! Не покупайте у него ничего, а лучше и вообще не здоровайтесь. У него, говорит, все товары орком поганым перелапанные, приличному человеку и в руки взять теперь ничего нельзя! Рэмми смотрит в одну точку где-то на обоях и медленно, очень медленно, мимодумно, потирает свою правую кисть. Эм увлечена своим рассказом: - ...говорит, старик Волков совсем спятил - в нашем городе нелюдя приваживать, ещё и жить его к себе на чердан пустил, не иначе смерти своей ищет! Владелец книжного Дэна поддержал: я, говорит, вообще у себя табличку повесил, что собакам и оркам вход строго запрещён! А миз Александра засмеялась и говорит: ой дурни вы, дурни, делать вам больше нечего! Орк этот, говорит, у меня в библиотеку записался, и кстати, у него хотя и мало опыта по части чтения, да зато хороший вкус! Вот прямо так и сказала! Вообще!!! Как они разругались, ты бы видел - госпоже Кравчей и тому парню, который у неё за охранника, даже разнимать пришлось! Мама вздыхает. - Вы должны понимать, что бойкотировать господина Волкова - очень глупая и жестокая затея. Очень немногие её поддержат. И вот с теми, кто поддержит - если, конечно, найдутся такие люди - лучше действительно впредь не иметь дела. - Почему? - спрашивает Эмми. - Господину Волкову и так плохо приходится. Вы же знаете, какое у него горе. Потерять жену и единственного сына, да ещё в таком возрасте... Томас всегда был человеком честным и разумным. Как бы там ни было, поддерживать эту глупую идею Дениса Оке - всё равно что бить лежачего, понимаете? Это просто подло. И потом, если Денису Оке не лень ездить в другую скобяную лавку - а ближайшая у нас, кажется, в Генрибурге, за пятьдесят миль - так вот, если ему не лень, то пусть сам туда и ездит. Рэмми замечает, что давно уже сдерживает дыхание. Переводит дух, берёт стакан с водой, пьёт долгими глотками. - А ты что скажешь вообще? - Эм глядит на брата. - Ну и ну, - отвечает Рэмми. К счастью, сестрёнка и не ждёт от него более развёрнутого ответа, ей уже что-то новое пришло на мысль. - А этот орк, он, кажется, ничего, - говорит она, задумчиво сдвинув брови. Мама резковатым движением кладёт вилку. - Что? - Ну, не такой уж он и уродливый, мам. Мы с Майрой специально ходили в скобяную лавку на него посмотреть. Волосы вообще чудесные, я такой причёски никогда не видела: виски и ото лба коротенько, видать, было брито, а на всём затылке - косички, косички, косички! Ведь не каждый же день он их переплетает? Я думаю, пару раз в месяц или типа того. Вообще надо будет спросить... - Эмма Катерина Гжецки, ты должна пообещать, что и близко к нему не подойдёшь! - Но мама! А старик Волков вообще... - Эмми, это совсем другое. Ты разве не понимаешь? - И папа всегда говорит: нельзя судить о книге по её обложке! Ведь папа прав? Так ведь? Мама крепко трёт висок, прикрывает глаза, как будто не такой уж яркий свет лампы её мучает. Может быть, у мамы болит голова? Рэмми снова переводит дух. - Детка, папа конечно прав. Но здесь совсем другое дело. Скажи, ты же не подойдёшь погладить большого незнакомого пса, например, джеффбуля или волкодава? - А вдруг он вообще добрый? - А вдруг нет? Эмми, в таких вещах нужно быть осторожной. Цена ошибки может быть слишком высока. Ты же умная девочка... - Но орк - не пёс! - Но и не человек. Мы не знаем, чего от него можно ожидать. - Пф-ф-ф! Как будто люди гадостей не делают! Вообще я считаю... - Милая, этот разговор закончен. И последила бы ты лучше за своими "вообще" - они портят речь. Что-то я устала сегодня. Эм дуется. Рэмми встаёт из-за стола. Мама устала, сестра разобиделась... Ну что ж. Задача, которую он сам себе ставит уже много лет - ради родных нужно поправить вечер! Особенно ради мамы. Очень уж у неё грустный вид. А цепенеть можно и потом, у себя в комнате. Соберись, тряпка лиловая! - Спасибо, мам. Было та-а-ак вкусно, - Рэмми поправляет стул. - Если вы всё доели и больше не хотите, то чур я мою посуду! - Там ещё кастрюля и сковородка, - напоминает мама. - Сковородка так сковородка, - ворчит Рэмми, собирая со стола тарелки. Сестре он при этом корчит кислую рожу, показывая, как ему противно сейчас будет отмывать жирную сковородку. Эм хихикает. - Спасибо, Рэмми. - произносит мама. - Знаю-знаю, у тебя самые лучшие дети на свете, - весело отвечает Рэмми. - Так и есть, - мама улыбается. Рэмми домывает посуду, проверяет, чтобы тарелки скрипели - так бабуля научила. Оставляет для отца ужин на кухне - остынет, но ничего страшного: всегда ведь можно разогреть в микроволновке. Не в первый раз. Мама смотрит любимый сериал. Эм в своей комнате, кажется, болтает по телефону с Майрой. Всё в порядке. Всё нормально. Рэмми идёт в свою комнату, прикрывает дверь. Надевает наушники. Падает в музыку и на кровать. Самого себя всё равно не заглушишь, но можно попытаться. Рэмми думает, не рассказать ли сестре о том, что случилось во вторник на пустыре. Эм девчонка надёжная. Много болтает о том о сём, но к важным вещам и относится всерьёз - это проверено. Только Рэмми сам для себя-то слов об этом не находит, где уж там рассказывать. Вот смешная штука наследственность! Рэмми лицом и сложением пошёл в мамину и бабулину породу: тонкая кость, тёмные волосы, яркие брови, веснушки, большие серые глаза. Рэмми немного неловко из-за своей "девичьей" внешности, но волосы он всё же не стрижёт. Пусть будут. А вот руки уже, гляди-ка, наросли не девичьи, и кадык, и пожалуй плечи. Голос, правда, какой-то... ни то ни сё. И сам он ни то ни сё. А Эмми удалась в папу. Отец у них крупный и белобрысый, широко посаженные бледно-голубые глаза, широкий нос. Папа-то симпатичный, а вот на дочери те же черты... Эмми, когда осознала, что в числе "хорошеньких" ей, скорее всего, не бывать, то сначала очень расстраивалась. Рэмми охотно бы с ней поменялся внешностью, если бы мог. Бабуля, хотя уже болела, стала тогда часто гулять с внучкой. Они вдвоём даже в Генрибург ездили пару раз. И вот однажды за завтраком Эм важно сообщила семьянам, что отныне (вообще) не планирует расстраиваться из-за собственных несовершенств внешности. Вот уж дудки! Она будет прилежно учиться всему необходимому, чтобы стать как великая Каролина Цукер. Она (вообще) не будет стирать с людей индивидуальность, штампуя из них одинаковые подобия (вообще) мнимого идеала, а в каждой и в каждом научится так подчёркивать необходимое, чтобы любой изъян превращался (вообще) в изюминку! Рэмми гордится сестрой. И хорошо, что он не брякнул тогда сдуру: "А кто такая эта Каролина Цукер"? А что самое забавное, поставь Эмми и Рэмми рядом - и сразу видно: сестра и брат! Не смотря ни на что - ведь похожи! Похожи... Но потом что-то внутри опять поворачивается к прошлому вторнику, к пустырю. Рэмми мимодумно обхватывает левой рукой свою правую кисть. *** Как будто снова тот вторник, и Рэмми после занятий идёт на пустырь. Сигареты спрятаны там, не хранить же их дома, в самом деле. Вообще с сигаретами лучше ни перед кем не палиться, так что этот пустырь ему кажется весьма подходящим местом. Курить довольно противно, в первый раз его чуть не вырвало. Рэмми надеется, что скоро притерпится и не будет так давиться. Да знает он, знает, как это вредно и всё такое. Все уши об этом прожужжали, в школе ещё. Но когда так горько на душе, хочется вывести эту горечь наружу. Кажется, выкашляешь её с дымом - и станет легче. Нечего распускаться. Как будто снова позавчера. Старый господин Волков говорит, что на сегодня Тис уже всю работу переделал и может идти гулять. Но платит как за полный день - четвёрку. - Заслужил, парень, - говорит. - Работаешь как чёрт. Строго говоря, Тис не совсем "парень". Но подходящего слова Тис в людском наречии не встречал. Так что пусть его называют, как удобно. Ничего страшного. Тис понимает, что в городе к нему ещё не привыкли. Тис понимает, что многие совсем не рады. Поэтому он старается ходить туда, где редко бывают люди. Зачем лишний раз глаза мозолить. Не всё сразу. Можно сходить в то безлюдное место с сухой исковерканной землёй, мелкими кустами и рядом крошащихся бетонных блоков, сваленных как попало. Там вроде никто не бывает - мусора даже мало. Или в рощицу, которую местные называют "лесом". Или на брошенный причал. Там видно будет. Куда ноги выведут. Ого, а на пустыре человек. Тис тихо идёт поближе, не хочет пугать. Человек юный и дымит чем-то вроде табака, вымоченного в овечьей моче. Тис знает, что люди иногда так делают, хотя и не считают правильным. Тис пока не мастер считывать с людских лиц их настроение, но что-то в повадке, в осанке человека и в его запахе, долетающем по ветерку вместе с дымом, говорит Тису, что человек скорее всего в тоске или горюет. Может быть, надо оставить его в покое. Или попробовать подойти? Тис идёт ближе. А запах странный, чуть острый и приятный, не смотря на дым. Тис ощущает мягкое тепло в животе, и отчётливо стучит кровь, и ещё что-то, чему у него нет названия - это примерно как нести из библиотеки новую книгу и радоваться, что скоро начнёшь её читать. Кажется, это какой-то совсем необычный человек. Как бы подтверждая эту мысль, человек чувствует взгляд Тиса, оборачивается и замирает. Точно лисица в свете фар на ночной дороге. Рэмми оборачивается с сигаретой в руке ("блин, спалился!!!") и замирает. Орк щурит оранжевые глаза. Рослый, худой, жилистый и костистый, попятнанный рубцами - страшный. Стоит и просто смотрит. Так жаль, что человек испуган. Кажется, у людей принято заводить разговор при встрече, но Тис прямо сейчас не может ничего придумать. Человек восхитителен. И дело даже не в волосах мастью в густой кипреев цвет - хотя они очень красивы - а в чём-то совсем трудноуловимом. Тису даже кажется, что этот человек по-своему очень похож на орка: все черты, которые люди привычно разделяют на "женские" и "мужские", в нём живут единым, правильным порядком. Тис может долго любоваться, но человеку страшно и не очень-то весело. Всё же нужно заговорить, раз уж люди без этого не могут. - Что ты дымишь? - спрашивает Тис. - Разрешишь - попробую? Рэмми слышит что-то вроде "Чхот-т мышь - рызжрыжыж п-пробвою". Выговор такой, что ничего не понять. Может быть, Рэмми и убежал бы, да оцепенел. Может, он и закричал бы - хотя смысл, орать-то на пустыре! - но язык и тот слушается с трудом. Но вроде бы орк не хочет ничего плохого. Он что-то спрашивает. Рэмми сглатывает. - Дда?.. Тис в замешательстве. Человек отвечает согласием, но сигарету не передаёт. Тис ещё так мало знает о людских обычаях. Может быть, у него в клане принято как-то по другому? Кто их, людей, разберёт. Тис аккуратно берёт человека за руку с дымящей сигаретой, поднимает, подносит ко рту. Удивительно хорошо держать этого человека за руку. Когда Тис дымит, пальцы человека слегка касаются стянутых шрамом губ Тиса. И это тоже удивительно хорошо. А вот дым никуда не годится, хотя это сейчас не так уж важно. Рэмми смущён и потерян больше, чем когда-либо. Ум отвешивает ему пинок за пинком: сражайся за свою жизнь или беги! - но Рэмми не будет этого делать. Глаза орка прикрыты. От него пахнет землёй и выделанной кожей. Рука шершавая, сухая и тёплая. Испуг Рэмми растворяется. Он чувствует, что покраснел - "кровь бросилась к лицу", так писали в старинных романах. Хотя не только к лицу. К ушам ещё даже больше. Тис очень старается держать себя так, чтобы человеку было понятно: бояться нечего. Свободная рука на виду и расслаблена. Уши совершенно спокойные. Даже глаза прикрыты. Но люди слишком привыкли полагаться на свою речь. Не все и смекают, что телесная повадка правдива и другой раз будет понадёжнее словесных выкрутасов. Тис так же плавно отпускает руку человека, выдыхает дым. Нужно что-то сказать. А что тут скажешь! "Человек, ты прекрасен, как восход полной Луны над полем между поединщиками праздника". "Человек, ради тебя я выпотрошу любого вооружённого противника, открой, каким именем мне тебя называть ". "Человек, я хочу принять тебя в своё сердце, ты можешь испытать меня в поединке". "Человек, я знаю, что у тебя сейчас время одинокости и тоски. Я не знаю её причины, но у нас говорили, что двоим вместе и тосковать бывает в радость". "Человек, в твоём городе меня многие не очень-то жалуют. Но это ничего. Я тебе отвечаю, те, кто больше всех брешет - те и сами севляжки ссыкливые. Кишка у таких тонка, а кровь жиденькая". "Человек, я думал, что людей я уже навидался, но ты - первый из своего племени, которого я хорошенько рассмотрел". На родном наречии Тиса всё это звучит так легко и красиво. На здешнем людском - попробуй-ка, сложи да выговори! Хрен там плавал, вот так с ходу ничего не получится. - Не дыми этим больше, - говорит Тис. - Если захочешь, я тебе лучше чабреца и таволги наберу медовой. Поклон уважения и искренности - Тис единожды кивает, медленно, глядя Рэмми в глаза. И уходит. Из всех сказанных слов Рэмми кое-как разобрал только "если" и "чабреца", да и то совсем не уверен. НескАзанным повезло больше. А уверен он только в одном. Больше ничего не будет по-прежнему. *** В ночь с четверга на пятницу Рэмми просыпается от горячего и смутного сна про пустырь и лежит, прислушиваясь. На кухне звякает таймер микроволновки, значит, папа пришёл и сейчас поужинает. Рэмми хочет спуститься к отцу, тот со своими авралами пропадает на работе дни напролёт, и Рэмми по нему скучает, хотя давно уже не маленький. Рэмми ловит взглядом мягко светящиеся зелёные цифры на своём будильнике. Два часа тридцать семь минут по полуночи. За грудиной вдруг делается тесно и ледяно ("никакая-там-у-него-не-работа-почему-все-притворяются-что-всё-нормально-ненавижу-ненавижу-ну-и-катился-бы-откуда-пришёл") - и Рэмми остаётся лежать.