Тисовая медовуха

В пятницу утром Том является к лавке за полчаса до открытия. Орк сидит перед лавкой прямо на тротуаре, прислонившись к стене. Ноги поджаты к груди, локти врозь - на коленках, ладони поддерживают голову, лицо подставлено утреннему солнышку, глаза полуприкрыты. При приближении Тома он легко поднимается - выпрямляется слитным движением, как будто у него внутри пружинный механизм. Том отпирает дверь и перебрасывает связку ключей орку: - Открой ставни. Том ловит себя на том, что мысленно уже привык называть орка "этот парень". Думать о нём словами вроде "орчий паршивец" стало как-то неудобно. По имени... нет, по имени тоже невмоготу. Всё-таки "Тис" - чересчур похоже на "Тим". Даже при полном отсутствии внешнего сходства старик боится оговориться и назвать... этого парня... именем сына. Этот парень, возможно, и не самый острый нож в ящике - в первый же день Тому пришлось подробно объяснять ему элементарную вещь: как поменять сгоревшую лампочку - но работник он хороший. Пока этот парень в городе ещё новичок и экзотика, люди частенько заходят в лавку просто на него поглазеть, а некоторым при этом бывает как-то стыдновато уходить без покупки. Так что нынче всякая мелочёвка расходится втрое лучше обычного, что не может не радовать. Местные шалопаи, конечно, нет-нет да проявляются. Но не очень-то борзеют, надо сказать. Этот балбес Оке и ещё некоторые "бойкотируют" волковскую скобяную лавку и самого Тома, чем тоже делают ему недурную рекламу. Перед большим окном на минутку задерживаются трое-четверо школьников, пересмеиваются, сдержанно галдят и вдруг убегают. Том оборачивается. Парень стоит у окна, слегка наклонив набок голову. С той стороны грязного стекла криво выведено, не иначе как пальцами: IИЧЮНАВ ДОРУ УДРО В ИЛАВ Последнюю букву не дописали - улепетнули, увидев в окне этого парня. - Чёртовы дети!! Воображают о себе невесть что... Парень, ты не обращай внимания. Они просто... Что - "просто", Том и сам не взялся бы сказать. Парень говорит: - Я не разберу, на каком это языке. Что там написано? Том хмыкает, потом отвечает: - Это задом наперёд. Они же с той стороны писали. - О. Ясно. - Парень проводит по надписи указательным пальцем справа налево. - Хм, но ведь слово "вонючий" пишется по-другому? - Да, тоже мне грамотеи, - усмехается Том. - Мне стереть? - Пожалуй. Что нам за резон здесь рекламировать чью-то чужую глупость? *** Том Волков сидит за кассой со стаканчиком шоколадной бурды из автомата. Надо же, а с вымытыми окнами действительно как-то веселей. Широкие стёкла сегодня помыты впервые за год с лишним. Впервые за весь проклятый год. Этот парень ничего не делает наполовину: вычищены рамы и даже ставни. С двух сторон. Две пожилые дамы, зашедшие за садовыми ножницами, одобрительно отмечают этот факт. Что же до утрешних грамотеев... Это далеко не первая подначка, и наверняка далеко не последняя; этот парень всякий раз поразительно спокойно на них реагирует - можно сказать, вообще никак. "Кто его знает, может, он даже не очень-то понимает", - приходит Тому на мысль. День катится к тому времени, когда школьников отпускают по домам. Будут ли новые каверзы? Не исключено. В скобяную лавку как-то бочком проходит мальчишка в надвинутом на самые глаза капюшоне. Ещё пара приятелей ждут его за дверью. Том настораживается. Тис как раз переставляет широкие лопаты для снега в секцию сезонных скидок. Мальчишка направляется к нему, но близко не подходит. Плечи ссутулены, руки глубоко засунуты в карманы толстовки. - Эй! - голос ломкий, даёт "петуха". - Орк! У вас тут гвозди есть? - А какие нужны? - уточняет он, прекрасно выучив за пару дней, что крепёжные изделия отличаются огромным разнообразием. Мальчишка как-то сбивается и пятится пару шагов. - Ну любые? Тис старается выговаривать каждое слово не торопясь, чтобы было внятно: - Есть универсальные, строительные, разного калибра, ершёные, винтовые, кровельные, шиферные... - Да погоди ты... - Дюкерты закончились, господин Волков говорит - завезут в понедельник... - А молоток есть? Тис показывает рукой на молотки, лежащие на самом виду. - Вот возьми гвозди, молоток и прибей себя за уши!!! - выкрикивает мальчишка и выбегает вон. Его с приятелями как ветром сдувает. Только слышен взрыв блаженного ржания. - Шутники нашлись!!! - кричит Том им вслед. Тис продолжает заниматься лопатами. От кассы Тому видно в окно, как приближается ещё одна компания, постарше. Трое ребят и одна девочка. Переговариваются, зыркают по сторонам, всматриваются в окна лавки, рослые мальчишки подталкивают друг дружку. - Парень! Слышь, сходи-ка в подсобку. Давно пора навести там порядок. Держи-ка ключ, - говорит Том. Тис кивает. Конечно, давно пора. Оттуда плесенью несёт, а скобяная лавка, насколько Тис может судить, уж чем-чем, а плесенью не торгует. Эти заваливаются все вместе. Орка не видно. Шушукаются. - Чем могу служить, господа и дама? - осведомляется Том, стараясь подпустить ироничной учтивости в голос. - Увасгвоздиесть? - скороговоркой выпаливает один мальчик. - Допустим. - А молоток? - это девочка. - Имеется. - Тогда возьмите этот молоток и гвозди и прибейте вашему орку уши к голове!!! - другой мальчик, из-за спин товарищей. Их триумфальное бегство несколько отравлено зычным словом старика: - Арсо, Даррел, оба Шиленских!!! Я знаю ваших родителей!!! И чтоб вы знали, кроме молотков и гвоздей у меня есть телефонный справочник!!! Из подсобки размеренно доносятся всякие "шшшшуухх", "стук" и "звяк" передвигаемых коробок и ящиков. На Тома Волкова эти звуки почему-то действуют умиротворяюще. А это что? Ещё один? Возле лавки трётся парнишка Гжецки, тот самый, который недавно свои патлы в лютый фиолет выкрасил - аж глазам больно. В брови серьга. Вид подозрительный. Несколько раз проходит мимо двери туда-сюда. Берётся за ручку. Отходит. Вглядывается в свежевымытое окно. Отворачивается. Возвращается. Всё-таки заходит. Некоторое время слоняется среди стеллажей. Бросает косые взгляды на дверь в подсобку. - Ну, а ты за чем пожаловал? - спрашивает Том. - Удиви меня! Рэмми вздрагивает и смотрит на господина Волкова, как будто тот только что залаял. Или закукарекал. Рэмми чувствует, что краснеет. Особенно уши. Такое ощущение, что уши даже оттопыриваются. Рэмми наугад называет первое, что приходит в голову: - За гвоздями? Том Волков тяжко вздыхает и прикрывает глаза рукой: - И этот туда же. Вы сегодня что, сговорились? Что-то устал я от этих ваших гвоздей. Вот ты мне скажи: самому-то не стыдно? Томас убирает руку от лица, чтобы посмотреть на парнишку. - О, я вижу, стыдно. Ну ладно, иди себе гуляй, не позорься. Рэмми ничего не понимает, но по неизвестной причине ему действительно стыдно, жгуче, испепеляюще. - Извините, - говорит он и уходит. У порога даже спотыкается. На табличке с режимом работы указано, что по пятницам скобяная лавка закрывается в шесть. *** Рэмми быстрым шагом идёт домой. Глядит под ноги, но почти ничего не видит. Уши горят. Зачем он вообще туда попёрся, в эту лавку проклятую? Что его туда понесло?! На орка глядеть? А чего на него глядеть-то?! Ну ладно ещё Эм с Мойрой туда как на аттракцион ярморочный сбЕгали - так и лет-то им сколько! А ему-то это зачем? Зачем? Нужно успокоиться. Притормозить, привести себя в порядок, перевести дух. Рэмми резко сворачивает с курса - в первый попавшийся магазин одежды. Хорошо: можно взять с полок или с вешалок пару подвернувшихся под руку вещей и посидеть в примерочной. Можно задёрнуться тяжёлой занавесью от всего остального мира, сесть на этот их дурацкий пуфик, уткнуться лбом в зеркало и просто закрыть глаза. Дыхание постепенно успокаивается. Где-то с четверть часа спустя Рэмми говорит продавщице, что ничего не подошло, очень жаль, в другой раз - и готов идти домой: время движется к обеду. Хорошо бы на десерт была та вкусная штука, которую Эмми зовёт чизкейком, мама - запеканкой, а бабуля называла смешным словом "ватрушка". Пятничная запеканка у мамы почти традиция. При мысли о "ватрушке" Рэмми чувствует, что сильно голоден. Уже на полпути к выходу Рэмми вдруг замирает перед чёрной кожаной курткой с множеством заклёпок, карманов, со шнурованными боками и с застёжкой наискосок. Рэмми протягивает руку, дотрагивается до твёрдого ворота. Ощупывает рукав, раздвоенный книзу молнией. Какая там запеканка, какое всё! Рэмми снимает неожиданно тяжёлую куртку с вешалки, возвращается в примерочную. Тело куртки короткое, чуть длиннее, чем в пояс. Рукава доходят Рэмми до костяшек. Плечи куртки чуть великоваты. Но это ничего, мало ли он ещё немного вырастет. Ценник скидочный, но всё равно убийственный - сорок девять девяносто девять. У Рэмми в комнате на подоконнике стоит пластиковая прозрачная банка, куда он складывает разную мелочь из остатков карманных денег и дурацких подработок (расклеить объявления; раздать какие-нибудь буклеты, ну, обычная ерунда, доступная подростку) - копит для поездки на августовский музыкальный фестиваль. Там немного больше, чем полсотни. Там точно больше, чем полсотни. Рэмми никогда особо не заморачивался вещами. Но ему НУЖНА эта куртка. Тут дело даже не в том, как она выглядит, хотя выглядит она круто. Тут дело в том, как она пахнет. Носить её на своих плечах - это всё равно что... - Рэмми обрывает мысль на середине, вытряхивается из куртки, в охапке несёт её продавщице: - Отложите, пожалуйста! Я сейчас... Глаза у него сумасшедшие. - Конечно, конечно, - улыбается продавщица. Зацепило парнишку, как пить дать. Сейчас побежит у родителей канючить. Ну, или копилку распотрошит. Отчего же не отложить куртку. Примчит за ней, как ужаленный, если только родня не образумит. Шутка ли - пятьдесят баксов, а! Вот она бы своему сыну никогда такого не позволила бы. Рэмми бежит всю дорогу до дома. Перегнать собственные мысли, - тучу, рой, пули, которые слишком жутко рассматривать. Уперев ладонь в колено, пытается отдышаться на крыльце, сдёргивает со взмокшей головы тонкую шапочку, вытирает ею лицо. Из приоткрытого окна кухни дивно пахнет "ватрушкой", но Рэмми даже на это сейчас не обращает внимания. Рэмми поднимается к себе, скорей, скорей, надо успеть, пока не пропала решимость. В середине своего шторма он как-то очень трезво понимает, что родители такую покупку не одобрят, ой, не одобрят; что брюзжания будет даже больше, чем из-за волос, особенно от отца; что в конце концов о поездке на фестиваль он мечтал месяцами, а эту куртку только что увидел, и может сильно пожалеть о потраченных деньгах. Но прямо сейчас всё это неважно. "Бывают ошибки, которые ты просто ДОЛЖЕН совершить" - говорила бабуля. Рэмми выгребает из банки десятку, три пятёрки, разглаживает и пересчитывает мятые однёрки. Тридцать девять. Остальное добирает монетами. В банке остаётся меньше, чем он ожидал - всего-то, может, бакса полтора. - Рэмми, это ты? - из кухни раздаётся мамин голос. - Обед через двадцать минут! - Сейчас, я сейчас, - Рэмми рысит вниз по лестнице, карманы его набиты, а голова легка. - Рэмми, отец дома, - мамин голос слегка странный и только кажется весёлым. Но Рэмми уже бежит обратно. Перегоняя собственные мысли. *** Когда Рэмми возвращается к обеду, семья уже сидит за столом. Входная дверь хорошо видна из обеденной - проём широкий. Мама сидит к двери спиной. Эм счастливо болтает с папой, что-то ему рассказывает, пока тот медленно жуёт. Пиджак отца висит на спинке его стула. "Как будто не домой, а в ресторан пришёл", - думает Рэмми со злостью. - Привет, Рэмс! - сестрёнка приветственно машет вилкой. - Ого! Какая куртка! Ой, посмотри, на кармане бирка висит... - Откуда ты это взял? - спрашивает отец вместо приветствия. - Купил. - Рэмми останавливается, не снимает куртку, не идёт мыть руки. Стоит в проёме на пороге обеденной. - И откуда у тебя деньги? - отец поднимает светлые брови. - На фестиваль копил... на август. Рэмми рассматривает любимые мамины безделушки на фальшивом камине. Краем глаза замечает её бледноватое, осунувшееся лицо. - И сколько это стоит? - спрашивает отец. Рэмми отрывает бирку с кармана. - Сорок девять девяносто девять. - И добавляет: - Со скидкой. Последнее дополнение звучит как попытка оправдаться. К чёрту, он ни в чём не провинился! Это были ЕГО собственные деньги - на что захотел, на то и потратил! Что ещё за допрос?!! Отец наклоняет голову: - Я думал, мой сын умнее. Ну-ка покажи чек. Рэмми не хочет подходить к отцу. Он достаёт чек из кармана джинсов, протягивает его сестре, а та - отдаёт папе. Отец молча рассматривает чек, потом опрятно складывает его и убирает в нагрудный карман рубашки. - Вот и славно. Повесь это на вешалку и иди мыть руки. Завтра вернём в магазин, а деньги пусть пока полежат у меня, раз уж ты не дорос нормально ими распоряжаться. Мама дотрагивается до руки отца: - Рэй, послушай, может быть... - Не надо, Лиза! Рэмми нужен хороший урок - вот он его и получит. Ещё спасибо скажет. Ну, сын? Иди, приводи себя в порядок. Пора обедать. Ну вот и всё. Поиграли - и хватит. В груди у Рэмми звонкая пустота. Отец конечно прав. Он нога за ногу идёт к вешалке. Но прежде, чем снять куртку, прежде, чем попрощаться с ней навсегда, Рэмми подносит негнущийся рукав к самому носу и глубоко вдыхает резковатый, хищный, ласковый дух выделанной кожи. Ещё бы зачерпнуть горстью жирной земли, и... Звонкая пустота оборачивается горячей, клубящейся тьмой. - Почему ты всё ещё в куртке? Что конкретно из моих слов ты не понял? Или ты вешалку не нашёл? - говорит отец. Лицо его спокойно и даже дружелюбно, так же, как и голос, но Рэмми не верит. Больше - никогда... "Сколько раз за этот месяц ты вообще со мной разговаривал, папа? А с Эм? А с мамой"?.. "Бывают ошибки, которые ты просто ДОЛЖЕН совершить". - Я решил оставить куртку себе, - произносит он белыми губами. - Ни в какой магазин ты её не сдашь. Рэмми берёт столовый нож и с силой чиркает по рукаву: раз, другой, третий... Тупой нож с маленькими зубчиками оставляет на толстом чёрном рукаве отметины. Рэмми кладёт нож на стол. - Марш в комнату, - тихо говорит отец. - Сегодня остаёшься без обеда. Подумай над своим поведением. Если не успокоишься - ужинать тоже можешь не спускаться. Блин, серьёзно?!! Рэмми смеётся, сухим горлом, коротко и зло. - Мне давно уже не тринадцать, если ты вдруг забыл. Да я лучше с кем угодно жрать буду, но не с тобой. Предатель. Рэмми выходит из дома вон. Ему почти физически больно за мамины слёзы, за испуганный взгляд сестры. Ведь это Рэмми всегда чинит, лечит, поправляет, спасает семейные вечера, если что-то идёт не так. Ведь это он - всегдашняя мамина опора, помощник. Защитник и утешитель Эммы. Умный сын своего... Вечер впереди ещё длинный. Ещё какой длинный, - голод напоминает о себе злющей китовой песней через несколько сотен шагов.