Неотвратимо

Как и всегда бывает с придурком Учихой, осознание настигает его в самый неожиданный момент. Максимально неподходящий. Сколько раз он обещал себе, что не станет поддаваться эмоциям, сколько убеждал, что перерос детскую вспыльчивость? Бесполезно. С Саске ему словно снова двенадцать, и он неумёха и балбес, не способный ни на одно мало-мальски приличное дзюцу, — будто и не было тренировок с Джирайей. И они оба вернулись к тому, с чего начинали. К ненависти, жрущей не хуже Лиса, что сидит в нём. Ненависти, что будоражит кровь, заставляет его забыть обо всём. Он же опять за своё. Упрямится, задирает нос. Не подпускает. Он его какого-то дьявола не подпускает. — Ты жив лишь потому, что это моя прихоть, — говорит Саске, зная, что этим дробит его на куски. — Не думай, что я не смог убить. В груди зарождается рык. Это Девятихвостый? Или он сам? Едва ли он сейчас разберёт. Мгновение — и Наруто чувствует его руку на своём плече и дыхание. Спокойное, глубокое. Полная противоположность его заполошно бьющемуся сердцу и лёгким, что никак не справляются. Воздух входит и выходит толчками. А он давится. Давится его хладнокровием и заносчивостью, давится дерзостью, когда эти бесконечные месяцы он сам жил только мыслью, как бы найти и вернуть. Как бы взять его за шкирку, встряхнуть и отволочить в Коноху, не обращая внимания на весь этот бред о мести и силе, о том, что ему позарез необходимо убить брата. Саске с его желаниями не считается, так почему должен он? Вой выхода не находит — закручивается в нём спиралью, и демон ворочается, вяжет внутренности в тугой узел, всё крепче, будто проверяет, надолго ли хватит глупого мальчишки. Меж рёбер — огненный шар, обжигающе горячий, что вот-вот вывернет грудную клетку, и его просто не станет. Наруто учился. Тренировал выдержку, волю, ни на миг не забывая насмешливые искры в тёмных глазах. Наруто себя изводил и клялся, что не уступит ему, когда придёт время и их дороги пересекутся. Наруто учился, старался, внушал себе, что выдержит. И так и не смог. Саске за одну секунду всё уничтожил. Проклятье. Наруто делает усилие над собой, только бы не стоять столбом, не дать ему наслаждаться его растерянностью. Обычный ребяческий порыв мог бы сыграть ему на руку. Он правда пытается. Не-по-лу-ча-ет-ся. В мозгу щёлкают воспоминания, одно за другим, и их слишком много. Саске в них — непростительно много. Ненавидеть его, думает Наруто, было бы много проще. Он пальцами постукивает по спине и качает головой, самоуверенный ублюдок. Шепчет что-то ему на ухо — так, чтобы не заметили ни Сакура, ни Сай. Наруто не слышит. Не выходит сосредоточиться. Саске дышит оглушительно громко, зная, что как никто другой способен его взвинтить до предела, расшатать до дребезга и без того хрупкие стенки самоконтроля, чтобы лопнуло, разошлось по швам, хрустнуло так, что не зашить и не склеить, не починить. Поздно. С этим стоило бороться значительно раньше. И, быть может, удалось бы избежать бессонных ночей или, что хуже, кошмаров, в которых Учиха, едва живой после многочисленных атак Хаку, спасает его и падает замертво. Удалось бы приглушить тоску, что раздирала на части каждый чёртов день. Быть может, получилось бы не истязать себя, не думать, что просчитался, что был недостаточно сильным, раз так и не сумел вернуть. Так и не сумел вбить Саске в голову то, что тот нужен команде номер семь, нужен Конохе. Осознание, как и всегда бывает с зазнайкой Учихой, обрушивается на него мощной волной. Неминуемо. Неотвратимо. Наруто вновь чувствует себя проигравшим. Ведь так и не сказал, что Саске нужен ему.