Неотвратимо

Любить его больно. Видеть его сияющую улыбку и ярко-голубые глаза, передающие весь спектр эмоций от разрушающей ярости до неподдельной радости, подмечать, как громко и заразительно (Саске никогда не признается, нет) он смеётся, жмурится от солнца, как чешет затылок, а после спешно поправляет повязку. Ощущать себя неполноценным, если хоть один день проходит без этих мелочей, — сущая дикость. Но он не справляется. Он из-ны-ва-ет. Без тычка в плечо, без детских кривляний и нелепых шуток, уместных лет в десять, не в двадцать два точно. Любить его б-о-л-ь-н-о. Саске, увы, известны все оттенки этого слова, Саске с болью на ты. Он не просил, не желал, ему бы самую обычную жизнь, вот только не в их мире, где нет-нет да и найдётся тот, кому жажда власти и всемогущества затмевает рассудок, тот, кто с лёгкостью распоряжается людьми как пешками, ломая судьбы и сбивая с правильного пути. — Смотри, Саске! Это пушистое облако похоже на злую бабулю Цунаде. Нет, мне не кажется. Правда она! А вон то — вылитый Гамакичи. Он всё такой же. Его не удалось погубить никому: ни Акацуки во главе с Пейном, ни Обито с Мадарой, ни Кагуе. Обстоятельства не сумели расколоть, надавить и прогнуть под себя, убить его оптимизм и веру в лучшее, способность дурачиться и забывать об условностях. Наруто отодвигается чуть дальше на траву, щурится, словно прикидывает, а выгорит ли то, что задумал. Мостится, ёрзает, крутится. Смотрит в глаза, не моргая. Сканирует. Проверяет, взбрыкнёт ли. Пихает в бок, заставляя прислониться к дереву. — Что ты творишь? Ни возмущения, ни раздражения. Дежурный вопрос, на который не то чтобы нужен ответ — самый главный он получил ещё тогда, на рассвете в долине, глядя на лицо, заплывшее с его подачи от синяков, и разбитые им же губы. — Я скучал. Я по тебе так скучал. Обезоруженный откровением, пропускает момент, когда Наруто устраивает голову у него на коленях. Ладонь дрожит, касаясь щеки. — Саске... Волнуется, дёргается, переживает. По-прежнему заботится. Старается уберечь от лишних тревог, успокоить. Не провоцирует — предотвращает бурю до её зарождения. Поумнел, надо же. В последний раз они встречались на границе Страны Дождя полгода назад. Какаши, Шикамару и Наруто выполняли сложную миссию, а Саске не смог удержаться и не перекинуться с ним парочкой слов. Ни до, ни после они не переставали друг другу писать: корявые записки в несколько строк от Узумаки грели и дарили покой, умиротворяли, Саске отвечал тем же, осознавая, что с нетерпением ждёт весточки от него. Он всегда действовал на него так. Заживлял старые раны, лечил, отвлекал, но никогда не жалел. Относился к нему, как к равному, а он, кретин последний, всё грозился разорвать на клочки, уничтожить. Единственного, кто был, есть и будет на его стороне, не требуя ничего взамен. Того, кто глушил собственный эгоизм, интересуясь, прежде всего, чего жаждет он сам, к чему стремится. Помогал выстраивать новые цели, не навязанные кем-то, его собственные. Улыбался, прощаясь, переступал через себя, мирился с его условиями, изводясь от тоски. Не догадываясь, что на другом краю света Саске приходилось много хуже, — открывшись ему однажды, он разучился прятаться за маской безразличия. Любить его больно. Однако иначе — невыносимо. Попросту невозможно. Саске гладит его по волосам, время от времени возвращаясь к шрамам. Скользит ниже, к уголкам рта. Планы на будущее вдруг обретают чёткий ориентир. Хватит убегать, хватит довольствоваться малым. — Я больше не уйду. — Что за вздор? А как же путешествия? Ты ведь хотел... — Без тебя не уйду. Застывает. Правда не понимает? Он давно заполнил собой всю его никчёмную, ничем не примечательную жизнь. Не оставил больше места. Саске обескураженно выдыхает, когда чувствует влагу на пальцах. Он вновь ранил его? Задел? Что, чёрт возьми, происходит? — Почему ты плачешь? — Любить тебя больно, Учиха. Так же необходимо, как кислород.