Неотвратимо

Наруто не хочет выбираться из постели и ворчит, когда Саске пытается его разбудить. Он полагает, что раз недавно вернулся с миссии, то имеет право не присутствовать на очередном дико скучном собрании в резиденции Хокаге. Саске не проникается возмущениями. Тащит его за пятку с кровати. — Учиха, какого?.. Вот же ублюдок... Даже с одной рукой очень ловкий. — Не заставляй меня использовать катон. Хохот Наруто глушит подушка. — Нет никакой необходимости. Я и так пылаю и горю. Оборачивается и подмигивает, чуть приподнявшись. — С флиртом у тебя ещё хуже, чем с самодисциплиной. — Критика от человека, который предпочитал драться до полусмерти, а не говорить о своих чувствах, абсурдна. Нет ни единой причины обижаться на его слова. Наруто иронизирует, посмеивается, показывает, что излишняя деликатность и осторожность — не про них. Наруто улыбается широко и открыто. Греет. Тогда почему?.. Наруто хватает пары секунд, чтобы сориентироваться и отреагировать. Перехватить руку, мягко подтолкнуть и усадить его рядом с собой. — Прекрати загоняться. Саске не представляет, как у него получается настроиться на одну волну с ним, бесперебойно, безошибочно точно считывать каждый сигнал, каждый жест. — Я же вижу тебя насквозь, Саске, я ведь... я с тобой. Он не дурак, он знает об этом. Он знает, что Наруто совершенно искренен во всём, что делает, что это его выбор и никому не удалось бы заставить его поступить иначе, знает, что Наруто будет с ним, даже если его возненавидит целый мир. Даже если каждый в Конохе считает своим долгом выказать неодобрение ехидной репликой, намёками или показушным игнорированием, даже если он слышит постоянно, что не достоин, что предатель, что Наруто ещё пожалеет, что связался с ним, Наруто не уйдёт. Он останется с ним, Саске уверен. — Я ни о чём не жалею, Саске. Нежность захлёстывает без предупреждения. Накатывает, обрушивается на него, размывая горечь, но не избавляя от неё до конца. Саске смотрит на него. Видит широкие плечи и грудную клетку, сильные руки — даже утренняя вялость ничуть не умаляет внутренней мощи, что бушует в нём, не остывает. Наруто давно не мальчишка, умолявший его остановиться в долине, позволявший бить себя, отчаянно желавший достучаться, боявшийся потерять друга и отдавать его на растерзание Орочимару. Наруто повзрослел, немного поумерил пыл и стал острее, чуть хитрее, рассудительнее. Они оба другие. Однако кошмары никуда не исчезают, и иногда Саске задумывается: а что, если бы он переступил черту? Что, если бы поддался безумию и его потерял? Что, если бы Наруто так и не сумел достучаться, образумить, признаться, потому что умер из-за него? — Ну чего ты? — Я ненавижу себя за то, что сделал... с тобой. И вряд ли... — Замолчи, слышишь? Замолчи. Наруто обнимает его, притягивая к себе за шею. Для него важно трогать, касаться, целовать. Проверенный способ убедиться: они вдвоём, они живы, они и правда вместе. — Нечего прощать. Ты никогда бы не убил. Не меня. Он не хотел его оставлять, едва дышащего, лежавшего в отключке. Он ничего этого не хотел. Смотрел, как капли падают на бледное лицо, как скатываются по шрамам на щеках, затекают за повязку и ворот, и больше всего на свете не хотел бросать. На осмотре в больнице, работая с его культёй, Сакура упомянула, что тогда, в первый раз, у Наруто были переломаны рёбра и кости в руке и ноге. Сакура его осуждала. Любой нормальный человек осудил бы. Он причинил ему столько боли. Кто угодно возненавидел бы. — Я не жалею. Ты со мной, я вернул тебя. — Почему я? Наруто фыркает. — Потому что без тебя я не живу, а существую. Запомни уже, идиот. Саске нечего добавить, кроме: — Я чувствую то же. Наруто целует его первым. И всё становится на свои места.