В условиях определенности

      Окончательно оправившись после пожара, Управление и Университет снова живут привычной жизнью. Главный Инженер вернулась на своё место, первым делом избавившись от одного из своих приближённых в Совете. Абаддон Енох был переведён в Кардифф для контроля нового филиала Гильдии. Его место заняла Мария Азазель, женщина со стальной хваткой и жёлто-серой кожей.       Ректор Гавриил вынужден был подписать указ, запрещающий обряд первой практики на ближайшие пять лет. Скандал, связанный с этим событием, ещё несколько недель обсуждался в газетах. Студенты, покинувшие Управление раньше срока, были освобождены от сессии. Не считая этих малоинтересных изменений, в Университете всё оставалось по-прежнему.       Кроули думает об этом, привычно наблюдая за городом с задней площадки трамвая. Он иногда поворачивает голову, видя пустоту вместо отблеска металла, и снова вспоминает о том, что пора учиться на своих ошибках. Он курит четвёртую сигарету подряд, выбрасывая окурки на дорогу, и пытается подготовить себя к тому, на что хотел решиться очень давно. У Кроули в голове происходит не самая приятная битва, но она того стоит.       Полузабытые виды Университета встречают его привычным пейзажем торговок с заводными птицами, величественных ступеней и клокворков, ходящих из одной стороны в другую. Редкие прохожие ходят группками, размахивая руками и что-то друг другу рассказывая. Тихих людей рядом с Университетом не бывает.       Дождь настигает улицу неожиданно. Торговки в спешке собирают свой товар и прячутся в пустующих трамваях. Прохожие быстрее уходят, забывая про зонтики в своих сумках. Клокворки не обращают на дождь никакого внимания, добавляя мастерам, работающим в отделе автоматизирования, больше мороки. Кроули смотрит на их бродящие фигуры и мысленно сравнивает их с призраками. Он усмехается и думает, что мог бы написать книгу о них. «Призраки современного мира». Очень актуально и злободневно.       Кроули быстро поднимается по ступеням, перешагивая через одну, и толкает двойные двери. Внутри тепло и сухо, и он, уже успевший промокнуть, чувствует себя пригретым солнцем. Скучающий охранник на вахте просит у Кроули пропуск, и он отдаёт тот, что делал ещё в октябре. Забирая у мужчины пропуск, Кроули лишний раз задумывается о том, сколько времени потерял. Не отмеченные Рождество и Новый Год остались далеко за первым пробуждением. Из больницы его выписали уже к середине февраля. Кроули до сих пор иногда кажется, что его преследует запах лекарств и спирта.       Коридоры Университета не похожи ни на больничные, ни на какие-либо ещё. Светлые стены едва ли не светятся от белизны, и на этом их сходство с больницей заканчивается. Маленькие феи, бронзовые светильники, в старом корпусе всё ещё оборудованные лишь свечами и огнём. Университет больше похож на пчелиный рой, и Кроули впервые впитывает в себя это ощущение. Когда он сам учился, Университет казался продолжением школы, а в недолгие времена преподавания он едва ли замечал что-то дальше своего носа.       Перед тем, как постучать в белую дверь, Кроули снимает очки и прячет их в карман. К концу близится последняя пара этого дня, и он надеется, что расписание не поменялось за… четыре месяца. Должно быть, уже начался второй семестр. Кроули вздыхает, заставляя себя толкнуть дверь, а не развернуться и уйти блуждать по улице.       — …Происходившая в шестидесятых, берёт своё начало в пятом веке. Все мы знаем о короле Артуре и Мерлине, но некоторые эзотерики и даже историки утверждают, что постоянное сотрудничество Британии и Советского Союза привело к встрече их реинкарнаций. Встречу в Кардиффе я могу понять, — в голосе Азирафаэля слышится усмешка, — но то, почему так называемый «Мерлин» родился в Петербурге, я не понимаю… Кроули!       Кроули стоит у двери, нагло прислонившись спиной к стене, и жёлтыми глазами рассматривает первокурсников, не видевших его почти три месяца. Некоторые из них даже не знали, жив он или нет. Пеппер, взвизгнув и совершенно выйдя из образа грозы идиотов, срывается с места и бежит к нему, раскинув руки для объятий. Пеппер врезается в Кроули, ещё более худого после комы и попыток всевозможными способами избавиться от еды. Она, видимо, тоже замечает это и глядит на него виновато и проницательно.       — Не разрушай свою репутацию и мой имидж, юная леди, — смеясь, говорит Кроули, — я решил прийти к вам и доказать, что всё хорошо. Скажите спасибо мне и тем двум несчастным, из-за которых отменили зимнюю сессию.       В его словах слышится горечь, и Пеппер отходит, чувствуя себя невозможно неловко. Аудитория наполняется гулом, Кроули отходит к Азирафаэлю и шепчет приветствия напополам с извинениями за сорванный остаток пары. Тот пожимает плечами и улыбается, отвечая, что они уже начали разбирать легенды и слухи о магии в советском производстве. Кроули кивает и погружается в свои мысли на долгую минуту, снова чувствуя вину за смерти Уилсона и Джонса.       — Жаль, вы не застали свой суд, — с последнего ряда сообщает Маг, — это было весьма забавное зрелище.       — И оправдали меня только из-за того, что не хотели портить репутацию посмертно, — Кроули усмехается, — Главный Инженер мне всё это передала. В самых лучших красках. Хотя, думаю, ты и сам успел там побывать.       — Незабываемо, — Маг явно веселится, — но потом стало не до смеха. Вы же слышали про суд короны и речь королевы?       — Читал в газетах, — хмуро отвечает Кроули, — а чем меня порадуют другие мои подопечные? Адам, я думал, что именно ты побежишь обнимать меня.       — Был занят сборкой трамвая, мастер, — Адам вытягивает ладонь и демонстрирует блестящую игрушку.       — Старые уроки не забываются, верно? — Кроули чувствует себя довольным, слыша это гордое «мастер». Ещё пара лет, и он точно заберёт Адама к себе.       Остаток сорванной пары проходит в глупых разговорах. Кто-то спрашивает про Управление, явно скучая по нему. Кроули сам скучал и, вернувшись туда неделю назад, заставил всех переписать старые проекты и снова вернуть на общий стол. После дня отбора Кроули всё же донёс два лучших до Вельзевул, и теперь его отдел приступил к производству первой партии.       Студенты, не настолько скучавшие по Кроули, чтобы оставаться поздним вечером в Университете, уходят сразу после того, как отгремит колокол. Напоследок Кроули просит Пеппер предупредить Анафему, до которой быстро дойдут слухи, не искать его здесь. Пусть лучше заходит в Управление в любой другой день.       Они с Азирафаэлем остаются одни. Кроули уверен, что не только он испытывает мучительное чувство дежавю. Он пытается осознать, что для Азирафаэля те два месяца прошли здесь и в больнице. Кроули не помнит ни одну из прочитанных вслух книг или пересказанных новостей, а потому чувствует себя виноватым. Он старается обходить тему пожара и болезни, чувствуя безразмерные вину и желание всё изменить.       — Я не… — пытается Кроули и пробует снова, — не хочешь прогуляться? Надеюсь, дождь на улице закончился.       — Ты мог просто позвонить мне, — улыбаясь, говорит Азирафаэль, — хотя твое появление было весьма эффектным.       — Думаю, на звонок я решился бы гораздо позже, — задумчиво произносит Кроули.       Они снова выходят вместе, и это так знакомо, что у Кроули сжимается сердце. В горле встаёт ком, давая повод погрузиться в свои мысли и быть полнейшим идиотом, но Кроули успешно игнорирует это и рассматривает чернеющие в темноте трамваи. Анафема, едва не столкнувшая Кроули с лестницы от спешки и волнения, порывисто обнимает сначала его, а затем и Азирафаэля и щебечет что-то о том, что ей нужно спешить. Они провожают её улыбками и переглядываются, выглядя счастливыми.       Кроули редко бывает в центре, испещрённом узкими улочками и памятниками архитектуры. Если честно, он вообще редко выходит на улицу, ограничиваясь походами до остановки трамвая. Азирафаэль, видя замешательство на лице Кроули, берёт его за руку и ведёт куда-то вглубь городской жизни, минуя дворы и туристические магазины.       Они идут долго, не произнося ни слова. В груди Кроули, кажется, скоро случится мощнейший взрыв от учащённого сердцебиения. Учитывая то, что он теперь примерно на десять процентов состоит из металла, эта мысль звучит забавно. Он морщится, думая об этом. В темноте искусственные глаза видят лучше, а новые рёбра гораздо крепче обычных. Но это всё равно унизительно и очень обидно.       Азирафаэль, замечая перемены в настроении Кроули, сжимает его руку чуть сильнее, и тот приходит в себя. Он совершенно не различает улочки, по которым они проходят. Азирафаэль будто и сам не знает, куда их приведёт эта дорога. Мимо проезжает трамвай, освещая их ярко-жёлтыми фарами, и Кроули сдаётся. Если всё пойдёт по самому неудачному раскладу, то он рискует просто потеряться в центре города и уехать в Управление утром.       — Я… — Кроули вздыхает, — слушай. Я не знаю, что для тебя значат все эти посиделки в больнице, лишние касания и всё такое, но…       — Ты меня любишь, — заканчивает за него Азирафаэль, и Кроули давится воздухом, — я разбираюсь в человеческих чувствах, знаешь ли.       Кроули поражённо молчит, не зная, что сказать. Ему кажется, что в паре секунд, происходящих в данный момент, вдруг заключается целая вечность. Может быть, всё ещё не так плохо, и только надежда на призрачное «да», непонятно откуда взявшееся, заставляет его выдавить из себя пару слов.       — Но ты… — дрянная попытка, — я не знаю, какие слова будут подходящими, потому что я совершенно не умею…       — Да, я тоже тебя люблю, — терпеливо говорит Азирафаэль, — и ты не разбираешься в человеческих чувствах. Абсолютно.       — Спасибо, я старался, — отработано язвит Кроули.       Он не воспринимает никакие звуки вокруг себя, видя лишь лицо Азирафаэля с самой замечательной в мире улыбкой, которая предназначается только Кроули. Может быть, он ещё не совсем безнадёжен, если такой человек умудрился полюбить его в ответ. Его, вредного, угрюмого и одержимого собственной работой.       Может быть, та женщина на пляже была права. Это единственный сон, который запомнил Кроули, выйдя из комы. Он часто думает о разговоре с ней, напоминая себе не отвергать чужую помощь и стараться радоваться тому, что уже есть. Всё дело в честности с самим собой, и теперь он точно знает, как нагло врал, убеждая себя в ненужности дружбы и отношений. Чем он лучше других людей, которые точно так же в этом нуждаются?       Кроули тянется к Азирафаэлю, чувствуя это до ужаса правильным, и целует в уголок губ. Выходит слишком быстро и осторожно, но Кроули и этого хватает. Он опускает голову, пряча лицо в изгибе плеча Азирафаэля, и обнимает его, сжимая ткань пиджака пальцами. Кроули, чувствуя вопиющую нежность, мажет губами по чужой шее и зажмуривается, боясь видеть этот момент неправильными глазами.       Они с трудом отрываются друг от друга, и Азирафаэль смотрит на Кроули восхищённым взглядом, который самому Кроули, конечно же, не удаётся расшифровать. Улицы снова сменяют друг друга ещё более беспорядочно. Когда Кроули пытается читать названия на табличках, они расплываются перед ним серыми буквами.       Очередной аккуратный дворик с зелёными клумбами выглядит более уютным, чем все остальные. Азирафаэль почти виновато смотрит в сторону одноэтажного дома и пожимает плечами. Кроули целует его ещё раз, ощущая что-то очень тёплое в груди. С ним не случалось любви с самой учёбы, и сейчас это кажется слишком неловким и трепетным.       — Ты всё это время вёл меня домой? — Смеясь, спрашивает Кроули.       — Я подумал, что ты бы захотел проводить меня, — Азирафаэль снова пожимает плечами, — но если хочешь...       — О, — только и произносит Кроули, — знаешь, мне совершенно не хочется портить этот вечер. И, честно говоря, утром заезжать домой за сумкой, а потом нестись в Управление.       — У меня примерно такие же мысли на этот счёт.       — Трамваи ещё ходят? — Кроули усиленно делает вид, что не знает их расписание.       — Ходят, — Азирафаэль кивает, — ты же знаешь, что ты замечательный человек?       — Можешь говорить мне это почаще.       Кроули целует Азирафаэля в третий раз, и теперь он почти уверен в том, что хотел бы остаться. Его собственные принципы и то, насколько много для него значат чувства в данный момент, быстро дают остановиться и попрощаться, долго обнимаясь. Чувствуя, что уже пора уходить, Кроули шепчет: «Встретимся на выходных», и быстрым шагом уходит, не оборачиваясь. Ему вспоминается тот самый греческий миф, и он снова думает о том, что Орфей идиот.       Город погружается в сон, и последние трамваи заканчивают свои маршруты. Кроули снова стоит на площадке сзади, докуривая пачку. Давний ритуал с перевёрнутой сигаретой снова кажется ужасно серьёзным, и Кроули загадывает, чтобы всё было хорошо. В сущности, ему больше ничего не нужно.