В условиях определенности

      Мир искрится и полыхает, создавая сам себя. Здесь не было ничего, пока это не придумали. Дорожка, идущая в бесконечность, смеётся и изгибается, а по обе её стороны растут, будто душистые травы, и тянутся ввысь прозрачные небоскрёбы из тёмного стекла. Они падают обломками, когда касаются одного из семи солнц. Звёзды и луна показываются из-за горизонта на фиолетовом небе и переливаются, едва качаясь на ветру.       Кроули сидит на лавочке, рассматривая причудливые лодки, стоящие у пристани морского порта. Он думает, что неплохо было бы увидеть их в движении, и те тут же оказываются на середине озера. С каждой лодки свисают китайские фонарики, и маленькие старички, управляющие ими, зажигают факелы и зовут Кроули. Тот качает головой, и лодки быстро заполняются разными людьми.       Кроули поднимает голову, и над ним взрывается искрами дыхание маленького дракона. Он легко садится в руки Кроули и даёт почесать свою красную чешую, иногда кашляя сизым дымом. Мужчина смеётся, и дракончик рассыпается на золотые лепестки. Дым напоминает о желании покурить, и старая трубка, набитая хорошим табаком, тут же оказывается под рукой. Кроули затягивается, не задумываясь о спичках и любимой зажигалке.       Мимо него проходят люди со странными лицами и неспешно переговариваются, иногда бросая раздражённые взгляды в сторону озера. Вместо лодок там теперь плавает утка с своими утятами. Кроули встаёт, тут же оказываясь на пирсе, и кидает в воду кусочки вкуснейшего батона. Рядом кто-то говорит на русском, размахивая руками и кормя уток чёрным хлебом.       — Который час? — Спрашивает Кроули, когда у него заканчивается батон.       — Который час, который час, — отвечает человек на русском, но Кроули почему-то понимает его, — развалили всё к чёрту. Вот при Сталине! — Он закашливается, — Время Конца Света, да будет вам известно.       — А это как? — Кроули смотрит на человека, понимая, что не видит его лица.       — Небеса алыми станут, — русский презрительно смотрит в сторону лавочки, на которой сидел Кроули, — начнётся война между адом и раем. Ну, знаете, вестники Апокалипсиса, Антихрист, куча мороки, да, куча мороки. Вот когда была революция, там другое дело. Вы знакомы с товарищем Троцким?       Кроули что-то бубнит, пытаясь ответить отрицательно. Русский вздыхает и растворяется в воздухе вместе с чёрным хлебом. Утки вопросительно крякают и смотрят на Кроули. Он пожимает плечами и уходит, обходя обломки небоскрёбов, разбросанных по жёлтой дорожке. По ней постоянно пробегает маленький человек в треуголке и кричит, что вместо обломков здесь должна выстроиться кавалерия.       Кроули идёт долго, рассматривая жёлтый кирпич под своими ногами, иногда останавливаясь и отходя, чтобы пропустить кого-нибудь. Перед тем, как свернуть к пляжу, он видит чьи-то огромные мокрые следы, идущие цепочкой от него до самого конца дороги. Кроули моргает, и следы тут же высыхают.       На пляже стоит молодая женщина, и он бежит к ней. Женщина улыбается и исчезает. Кроули знает, что нужно с ней поговорить, но не может. Она напоминает ему кого-то очень важного, но он не может вспомнить имя. Кроули осознаёт, что не помнит ничего из того, что с ним происходило за всю его жизнь. Откуда на его руках так много шрамов? Почему у него рыжие волосы? Кто сказал, что его зовут Кроули?       — Задаёшь правильные вопросы, — слышит он чей-то голос, — но ты уже давно догадался.       — В такие места попадают только мёртвые, сумасшедшие и зависимые, — Кроули пожимает плечами, — моя гордость позволяет мне отнести себя только к первым.       — Ты даже перед Выбором умудряешься шутить, — женщина, которая исчезла несколько минут назад, появляется рядом с ним, — других я не прощаю.       — Мне нужно удивиться? — Кроули усмехается, и женщина качает головой, — я придумал всё здесь. Я могу пожелать, чтобы тебя не было.       — И останешься ни с чем, — она смеётся, — я есть Всё, Кроули.       — Так говорят про Бога, — он смотрит на женщину, и та смеётся ещё громче, — ты не можешь быть Богом.       — Мне не нравится это слово, — она морщится, — но в сущности… я есть Бог.       — Я должен тебе поверить? — Кроули закатывает глаза, — я не верю в Бога.       — А в тебя не верит половина Совета, но это не значит, что тебе не плевать, — с вызовом отвечает женщина, поправляя своё платье, — ты помнишь Совет?       — Теперь помню, — задумчиво произносит Кроули, — что ты сделала?       — А это не я, — она снова улыбается, — твоё подсознание блокирует связь с внешним миром. Оно считает, что воспоминания о нём травмируют тебя.       — Я же уже умер, — удивлённо говорит Кроули, — ему кто-нибудь об этом сказал?       — Тебе никто не говорил, что ты умер, — поправляет его женщина, — я не позволю, дорогуша.       — В чём смысл этого цирка? — Спрашивает Кроули, и Бог исчезает.       — Видишь ли, — начинает она, неспешно прогуливаясь по волнам перед Кроули, — существует бесконечное количество вселенных. В одной из них когда-нибудь найдут меня. Или нашли, неважно, — женщина мотает головой, — сейчас я говорю с тобой. В одной из этих вселенных тебе уже шесть тысяч лет, в другой всего две. Некоторые перекликаются друг с другом, некоторые даже я ещё не видела. Насколько я знаю, есть вселенная, где тебя было два. И где ты работал на радио. Мне кажется, она лучше всех. Но я не об этом. Ты, Кроули, человек, которому я обязана давать счастье, хочешь ты этого или нет. Из-за одной проблемы в одной из вселенных, где ты… — женщина задумывается, и волна проходит сквозь её красивую ногу, — Короче. Ты не умер. Пока что. Нет, конечно, ты можешь не захотеть просыпаться и остаться здесь, но я бы не советовала, — она замолкает, — ты кого-нибудь любишь? Этот ты? Я не успеваю следить за всей этой ерундой.       — Я… — Кроули задумывается, — люблю. Он хороший человек.       — Хочешь к нему вернуться? — Спрашивает Бог, читая его мысли, — я поняла, о ком ты. Вы встречались в других вселенных несколько раз. В одной из них, которая почему-то стала прототипом этой, видимо, у меня закончилась фантазия, вы очень близки.       Кроули не отвечает, думая о том, что сказала ему женщина, назвавшая себя Богом. Он подходит к ней, перешагивая через морскую пену, и женщина улыбается. Её глаза так знакомо смотрят на Кроули, что он вспоминает ещё кое-что. Он смеётся, и женщина вопросительно наклоняет голову к левому плечу.       — Ты похожа на моё последнее изобретение, — он смеётся ещё громче, — я читал про параллельные вселенные в перерывах между работой. Знаешь, — Кроули смотрит на неё, и её остекленевший взгляд равнодушно проходит сквозь него, — только моё умирающее сознание могло придумать Бога и начать объяснять мне то, что я хочу услышать.       — Думаю, ты никогда не узнаешь правды, — говорит женщина и проваливается под воду.       Кроули падает за ней, но видит лишь водоросли и светящихся рыб.

***

      Тёмный коридор освещается лишь неровным светом факела в руках охранника. Он смотрит только перед собой, будто не замечая ничего вокруг. Через его грудь проходит тяжёлая цепь, которая служит символом его верности короне. Воздух в коридоре влажный и пахнет сыростью так сильно, что хочется заткнуть нос и не дышать вовсе. Шаги двух человек перекликаются и спорят между собой.       Вельзевул набирает больше воздуха в грудь, смотря на свои ботинки. Её уставшее лицо выглядит измученным и постаревшим в неправильном освещении. Черты лица заостряются, шрамы и синяки под глазами выделяются ещё сильнее. В Главном Инженере нет ни могущества, ни власти, ни силы. Неделя напряжённого ожидания, поход в церковь и арест лишили её стержня и страха за свою судьбу.       Она знает, что человек, ведущий её в зал суда, едва сдерживает улыбку. Она бы смеялась в голос, если бы ей предоставили возможность быть надзирателем кого-то столь важного. Эта мысль ненадолго пробуждает в Вельзевул чувство гордости, она поднимает голову и выпрямляется. Охранник удивлённо поворачивается к ней, замечая перемены.       Факел дрожит, будто мужчина боится, что Вельзевул сбежит. Не сбежит, это знает каждый человек в этом здании. Её честь и верность королеве известны больше, чем она сама. На голову Вельзевул падает капля воды, и она вспоминает давнюю китайскую пытку. Может быть, этот коридор и есть её наказание? Бесконечно-длинный, тёмный и неизвестный.       Огромные двери будто вырастают из земли. Охранник жестом просит Вельзевул остановиться и скрывается за дверьми. Сейчас там решается судьба другого человека. Вельзевул думает об этом и ухмыляется в темноту, понимая, что судьбу Кроули решают силы выше Совета и даже королевы.       — …Учитывая многочисленные заслуги Антония перед страной… — слышит Вельзевул обрывки приговора, — …слепота… — голос читающего прерывается, и она кривится, — …суд признаёт Антония Кроули невиновным и снимает все обвинения.       Дальше она слышит лишь тишину, прерываемую неловким кашлем охраны, стоящей рядом с дверью. Вельзевул чувствует сильнейшие злость и обиду, понимая, что судить её будут те люди, которым она доверяет и которых она уважает. Она сжимает кулаки, представляя серьёзное лицо Абаддона, который на время суда занял её место. Вельзевул знает, что ей не повезёт так же сильно, как Кроули. Она не стоит на пороге смерти. Она стоит на пороге правосудия.       — Сюда приглашается Вельзевул Даулинг, чтобы предстать перед судом Совета Управления, — произносит голос Абаддона Еноха.       Двери перед Вельзевул распахиваются, и яркий свет жжёт её привыкшие к темноте глаза. Широким шагом Вельзевул проходит в зал, осматривая его и проверяя изменения, произошедшие с момента последнего суда Совета, на котором она выступала в роли верховного судьи и оглашала Лилит приговор. У Вельзевул это хорошо получалось.       Зал, освещаемый огромной люстрой, всё такой же белый и стерильный. Высокие окна, прорезающие стены до самого потолка, впускают ещё больше света, создавая ощущение трепета и могущества одновременно. Охрана, стоящая у каждого выхода, одета в цвета королевской семьи. Сидения, стоящие полукругом и больше похожие на трибуны Колизея, с двух противоположных сторон взирают друг на друга, оставив между собой место для скамьи подсудимых и кресел Совета. Их шесть, так что одно из них пустует. На самом высоком, больше похожем на трон, восседает Абаддон.       — Обвинения, выдвинутые Главному Инженеру, зачитает Маргарет Дагон, — произносит он.       — Я знаю, в чём я виновата, — говорит Вельзевул, и Абаддон удивлённо на неё смотрит, — взрыв котельной произошёл в Управлении, пока я была на посту. Суд считает, что на мне лежит вина за смерти двух рядовых инженеров, — она делает паузу и медленно обводит взглядом оставшихся членов Совета, — и, как мы все полагаем, за скорейшую смерть Старшего Инженера Антония Кроули, которого суд признал невиновным. Я права?       Абаддон прокашливается, не сводя напряжённого взгляда с Вельзевул, и перечисляет статьи, по которым её привлекают к ответственности. Свидетели, инженеры из отдела транспортостроения и несколько студентов-практикантов, не говорят ничего толкового. Один из лучших адвокатов страны, которого успел нанять Гавриил, бросается умными терминами, которые никто из Совета понять не в силах.       Суд тянется долго, Вельзевул несколько раз предлагают сесть, но она отказывается, продолжая стоять прямо, гордо подняв голову. Она смотрит в глаза тем членам Совета, кто рискует не отводить от неё взгляда. Моргана сдаётся быстрее всех, а Дагон ядовито улыбается, едва качая головой. Вельзевул чувствует себя ещё увереннее, не находя в её глазах стыда. Дагон остаётся верной ей несмотря на то, что они стоят по разные стороны машины правосудия.       — Совет вынес свой вердикт, — говорит Абаддон после небольшого совещания с другими Старшими Инженерами.       — Стойте, — вдруг произносит Вельзевул, — я прошу о суде короны. Пусть королева, которой я служу, вынесет мне приговор или признает меня невиновной.       В зале повисает напряжённый гул, и Абаддон переглядывается с Асмодеем и Бельфегором. Вельзевул видит, как они разводят руками, что-то произнося. На лбу Асмодея залегает глубокая морщина, когда он хмурится. Моргана пытается вставить хоть слово в их спор, но её перебивает быстрая речь Бельфегора. Дагон молчит, осматривая трибуны.       — Совет не в силах исполнить вашу просьбу, — объявляет Абаддон через несколько минут.       — Члены Совета, присутствующие здесь, являются моими подчинёнными, — произносит Вельзевул, — пока я имею честь занимать должность Главного Инженера Гильдии, вы не можете судить меня. Ни один из вас, — подчёркивает она, — я настаиваю на том, чтобы её Величество огласила мой приговор.       — Я не могу отказать лучшему инженеру в стране, — произносит королева, вставая со своего места в первом ряду.       — Ваше Величество… — начинает Абаддон, но сдаётся и пересаживается на пустое кресло, освобождая место Главного Инженера.       Королева быстро проходит через весь зал под натянутую тишину и садится на освобождённое кресло. Вельзевул кланяется ей, и королева суетливо говорит, что этого не стоило делать. Она смотрит на Вельзевул с нежностью, как смотрят родители на провинившихся детей.       — Признаёшь ли ты свою вину, Вельзевул? — Спрашивает королева.       — Признаю, Ваше Величество.       — Я не могу признать тебя невиновной, — произносит королева, — речь идёт о смерти твоих подчинённых и моих подданных.       — Я понимаю, — выдыхает Вельзевул и чувствует, как к горлу подступает ком. Ей становится больно дышать, — я хочу уйти с честью, Ваше Величество.       — Суд над Антонием Кроули проходил в других условиях, — продолжает королева, — я ничего не решала. К тому же, как мы все понимаем, Совет не хочет запятнать честь Старшего Инженера, находящегося при смерти. Он имеет право умереть достойно. Но ты… — она вздыхает и с грустью оглядывает Вельзевул, — я восхищаюсь твоей работой, Вельзевул. Ты сама знаешь, как я горда тем, что ты находишься на службе короны. Не одна твоя награда была выдана мной. Твоё личное расследование дела Лилит достойно восхищения. Я хочу, чтобы ты об этом помнила, юная леди, когда я оглашу своё решение.       — Вам нужно время, Ваше Величество? — Учтиво спрашивает Абаддон, видимо, отчаянно желая посадить Вельзевул и занять её место в Управлении.       — Нет, мистер Енох, я готова, — холодно произносит королева, — Вельзевул Даулинг, суд короны признаёт вас виновной, — на этих словах весь мир Вельзевул сужается до размера спичечной головки, — и приговаривает вас к отстранению от должности Главного Инженера на три месяца.       Вельзевул снова кажется, что она ничего не слышит, как тогда, в день пожара. Она осознаёт, что все вокруг аплодируют, и кто-то кричит с трибун слова одобрения. Вельзевул окружает темнота из волнения и липкого страха, что ей всё только снится, а настоящий суд будет утром. Постепенно звуки возвращаются, и её затапливают невероятные легкость и счастье. Она ищет глазами Мага и Гавриила на трибунах и осознаёт, что плачет, когда холодные слёзы скатываются за её воротник.

***

      Кроули понимает, что находится в больничной палате, как только просыпается. Он рассматривает белые стены вокруг и пустующий стул рядом с кроватью. Он пробует поднять руку и с удивлением понимает, что легко может это сделать. Каждый вдох отдаёт тяжёлой болью в груди. Кроули садится, свешивая ноги, и чувствует себя непривычно лёгким. Всё вокруг кажется слишком чётким и ярким.       На тумбе рядом стоят белые розы, и он вспоминает о Роуз. Кроули зажмуривается, прогоняя головокружение, и замечает записку, воткнутую в букет. Он разворачивает её и усмехается, быстро узнавая острый почерк Вельзевул.       «Тебя помиловали. Я переписываю это уже десятый раз, поэтому с уверенностью могу сказать, что я отстранена от должности на оставшиеся полтора месяца. Прости за юмор, я не смогла удержаться. Можешь переделать, когда захочешь. В твою палату слишком часто заходит Азирафаэль Андерсон, с которым ты работал. Осуждающе посмотри на него, если он рядом. Тебя не было около двух месяцев. Твоя кукла сгорела. Управление временно возглавляет Дагон. Вельзевул»       Кроули хочет засунуть записку в карман, но рука находит лишь пустоту на лёгких больничных брюках. Он кладёт записку на тумбу, размышляя над тем, в чём именно проявляется чувство юмора Вельзевул. Розы вряд ли от неё. Вряд ли это вообще шутка. Кроули хмурится и вытаскивает из себя несколько трубок, в назначениях которых он не хочет разбираться. Одну капельницу, подключённую к подписанному обезболивающему, он оставляет.       Кроули встаёт, едва не падая. Он идёт в ванную, опираясь на стену и держась за стойку с капельницей. Ему нужно посмотреть на себя и посчитать новые шрамы, чтобы научиться правильно пугать прохожих. Может быть, у него теперь нет кончика носа. Это было бы забавно. Но всё-таки больше обидно.       Узкая уборная с душем на потолке не особо впечатляет Кроули. Он неотрывно смотрит на зеркало, боясь в него заглянуть. Сердце начинает биться быстрее, а ладони становятся липкими и холодными. Кроули мотает головой, раздражённо отгоняя опасения, и останавливается прямо перед зеркалом, глядя в жёлтые глаза своего отражения.       Тошнота подходит к горлу, и отчаяние затапливает его с головой. Кроули стучит пальцем по каждому глазу и трогает розовые шрамы вокруг них. Вельзевул писала, что у неё ужасное чувство юмора. Что же, Кроули полностью это понимает.       Дверь в палату открывается, и кто-то тихо заходит, боясь потревожить больного. Через несколько секунд человек понимает, что Кроули встал. Тот медленно сползает на пол, чувствуя себя преданным собственным организмом. Вот теперь он точно прозрел. Или ослеп.       — Кроули! — Слышит он голос Азирафаэля и не может произнести ни слова.       Кроули помнит свой сон и то, что сказал той женщине с лицом Роуз и голосом актрисы из драматического театра, куда Азирафаэль позвал его за два дня до пожара. Ему чертовски страшно видеть его сейчас и показывать свою слабость. Одно дело мирно лежать на кровати и обещать не проснуться, а другое…       — Господи, ты здесь! — Дверь распахивается, и через несколько мгновений Кроули чувствует тепло объятий.       — Где мне ещё быть? — Спрашивает Кроули, обнимая в ответ, и хрипло смеётся, — никуда я отсюда не сбегу.       — Ты меня напугал, — признаётся Азирафаэль, — когда ты лежал там…       — Теперь я проснулся, — тихо говорит Кроули, — всё хорошо.       Азирафаэль ничего не говорит и целует Кроули в лоб, прижимая ещё ближе к себе. Плитка на полу неприятно холодит колени, а неудобная поза заставляет выворачиваться под странным углом. Но Кроули всё равно. Единственное, о чём он думает сейчас, это тепло чужих рук на собственной спине и грохот проезжающего рядом с больницей поезда. Ему хочется уехать на нём и забрать с собой Азирафаэля. А остальное само устроится.