За каждым твоим вдохом

Я мог бы начать курить, Сидя в кресле плакать врачу, Я мог бы тебя забыть, Мог бы...но, черт, не хочу Я мог бы тебя удалить, Как пустую заметку в твиттере, Только мне никогда не забыть, О тобою лишь сдвинутом шифере. Я мог бы уехать туда, Где нет боли, любви, расставания, И исчезнуть там навсегда, Позабыв о больших расстояниях Я бы мог, я бы многое мог, Закрывая глаза на сценарии, Но не сердце в груди, а морг, По минутам глухое страдание.

      Яркий солнечный луч с трудом проникал в тусклую комнату, небрежно зашторенную занавесками, едва освещая её квадратные метры. Стол, стоящий подле большого окна, был неряшливо убран: тонкий слой пыли покрывал крышку закрытого ноутбука, к которому хозяин прикасался не так давно, слева от портативного аналога персонального компьютера, в иногда торчащую и ровную стопку, были сложены бумаги, поверх них лежал обгрызенный у верхнего корпуса карандаш. На верхней полочке, ближе к краю, одиноко стоял цветок, кажется фиалка, которая требовала особого к ней ухода, как капризное растение, слишком был обильно полит, от чего зелёные листочки покрылись жёлтой пеленой и поникли, словно его хозяин, но всё также даровал комнату своим ароматом: запах фиалки уникален — он звучит аккордом свежей зелени и цветочных нот. Компьютерное кресло было отставлено в угол, почему-то, а все ношенные за неделю вещи умещались на его слегка потрепанной за года спинке. Небольшая, но вместительная кровать располагалась напротив широкого шкафа-купе, дополняя его тисненым ореховым цветом и ажурным изголовьем, украшенным резьбой. Дополнял интерьер огромный белый пушистый ковёр на паркете, на котором часто любил проводить своё свободное время обладатель уютной комнатки, читая очередной бестселлер или фантастику, либо занимаясь просмотром ток-шоу, фильмов или сериалов, лениво поедая любимый сладкий попкорн. Но на данный момент в комнате царила гнетущая атмосфера. Третий день Максанс лежал пластом в кровати, укутавшись в одеяло с головой, вставая только, чтобы сходить в ванную и запить водой таблетки от головы, а после затянуться на балконе сигаретой, унося с дымом куча мыслей, самокопания, доводов, которые так и не привели к одному разумному выходу из всей ситуации, которая сложилась в его жизни. Телефон разрывался от новых сообщений, порой от звонков, давя ещё сильнее на и так воспаленный мозг, не давая простого спокойствия. Было одно решение — выключить мобильный. О состоянии Максанса не знал никто из родных, даже сестра Агат, с которой они были очень близки, друзей видеть было тошно, потому что начнутся расспросы, будто назойливые мухи, жаждущие в наглую залезть, куда не просят. Камиль... Максанс пытался ей дозвониться, но она не перезвонила даже на следующий день, а ведь именно ей парень готов был излить всю душу, рассказать о наболевшем, хотел спросить совета, поделиться сокровенным, как никто другой она была его родственной душой, которая всегда могла поддержать и направить на путь истинный, но, видимо, и её он упустил. Максанс терял всех, кто был ему дорог, кого он любил. Стряхнув пепел с наполовину скуренной сигареты, Данэ-Фовель поднял глаза к небу, слабо улыбнувшись, сглатывая во рту вязкий ком, который, казалось, задушит, сдавит горло, перекроет воздух, что Максансу было только на руку. По щелчку пальцев его может не стать, тогда точно он облегчит жизнь многим людям, которым причинял и до сих пор причиняет боль. Слёз не было ни в одном глазу, до этого они истратили функцию слезоточивости, в когда-то живых и полных надежд пепельных радужках отражалась отрешенность от мира. От мира, которого Максанс готов был одарить своим внутренним светом, а сейчас лишь тьма съедала парня изнутри, терзая, топча, не давая рассудку мыслить в привычном режиме. Лишь одно имя, один образ, один взгляд, запах, голос смог превратить живого парня в полумертвый мешок с костями, не давая шанса на милость, снисходительность. Неужели это правда, что люди хуже животных? Порой многие жестоки, кровожадны и совсем не замечают, что морально убивают других людей, разрушая их жизни. Пепельная дымка глаз смотрит вниз, наблюдая безразлично за шумным мегаполисом. Кто-то перебегает дорогу на красный, чтобы успеть по делам, одна пара идёт, держась крепко за руки, выглядя очень счастливо, другая пара громко ссорится, но одно их отличает от Максанса — они всё ещё чувствуют: страх, восторженность и злость. Тяжёлый вздох и из зажатых пальцев вылетает фильтр сигареты, а следом на пол с грохотом падает Максанс, обморочно закатив глаза. Он не знал сколько времени пролежал, но когда его глаза распахнулись, а корпусом с громким хрипом Данэ-Фовель принял сидячее положение, то на улице уже смеркалось. Живот неприятно тянуло, тошнотворно скручивая все органы из-за отсутствия в нём даже крошки хлеба. Голодного обморока точно не хватало. Даже собственное тело подводит. Кое-как оперевшись рукой об подоконник, Максанс поднимается на несгибающихся ногах, шипя от рези в глазах. Шаг за шагом и Данэ-Фовель доходит до кухни, трясущимися от слабости руками, сразу же отодвигает шкафчик со столовыми приборами, доставая небольшой, но острый нож, шатко садясь на стул, понурив голову. Максанс огладил острием нежную кожу руки, очерчивая кончиком ножа линии каждой венки, надавливая, оставляя еле заметные царапины. Ком снова встал поперек горла, выдавливая из глаз одинокую скупую слезу, которая ничего не значила, возможно, просто телу больно было, тупо сработал рефлекс. Сжав кулак, Максанс приставил к выступающей вене на запястье лезвие со всей силы надавливая, словно разрезает мясо, выдавливая из крупного сосуда от давления струйки крови, зажмуренные глаза и стиснутые зубы не давали крикам вырваться наружу, заглушая порывы выть от нескончаемой боли. А лезвие всё глубже входит, заставляя Макса неожиданно дернуться. Шум в ушах, тяжесть в затылке, медленно пропадает зрение, всё вокруг застилает одним цветом, немеет язык, а во рту будто цемента налили. Постепенно кровь обильно льется из раны, пачкая светлые джинсы. Время как будто остановилось, реальность пропала, Макс не понимал, что происходит и зачем, может, всё зря и никакие обстоятельства не стоят этого. Парня начинает тошнить, бросать то в жар одновременно, то в холод, веки становятся тяжёлыми, всё это больше походит на описание какой-то ломки, хотя, так оно и есть. Максанс зависим от человека, без которого он не смыслит своего существования. В голове всплывает образ мамы, которая держит его совсем ещё грудничка, убаюкивая на руках и напевая колыбельную, которую своим голосом дополняет папа, подошедший к жене, обнимая любимых в крепких объятьях. Оба выглядят такими счастливыми, держа свой маленький комочек любви на руках. Максанс резко распахивает глаза, делая хриплый вдох и со стуком об пол откидывает нож, зажимая рану пальцами здоровой руки.       — Я не могу! Я даже это не могу сделать! Слабак! — кричит Максанс, порываясь встать, чуть не упав, как в бреду, он идёт к очередному шкафчику на кухне. Аптечка. Бинт. Перевязанное запястье. Страх. Страх окутывает и пленяет, не даёт совершить непоправимой ошибки, а значит Максанс чувствует, он пока жив, хоть отрицает это, закопав где-то в недрах души. Только... Только нет того, кто бы вытащил обратно, не дал утонуть в болоте ненависти к себе и окружающим. А точно ли нет? Максанс волочит своё тело до ближайшей комнаты, буквально заваливаясь в гостиную, спотыкаясь об собственные ноги, падая на колени, будто собираясь помолиться.       — Я устал, Аксель, слышишь. Устал без тебя. Это больше невыносимо! — Максанс со всего маху сносит все вещи с журнального столика, закрывая лицо руками.       — Вернись, умоляю...мне так плохо... Рука ныла, но Данэ-Фовель не обращал на это особого внимания, покачиваясь вперёд-назад, не осмысливая ничего. Он был одержим. Им. Максанс не знал, что такое возможно — влюбиться без памяти и обреченно забыться в ком-то, думать день и ночь, каждую секунду, из-за кого разрывает лёгкие, не давая вздохнуть без боли, дуреть от мысли, что этот кто-то сейчас не с тобой, что чужие руки ласкают, чужие губы целуют, а ты умираешь от одиночества и незаживающих ран на сердце. Максанс убирает руки от лица, приподнимаясь и касаясь длинными пальцами каждой вещи на полу, хмыкая.       — Вот и всё. Парень поднимается и идёт в санузел, тут же прокрутив краны, пуская горячую воду. Максанс снимает футболку и отбрасывает на пол, махом садясь в ванную и опускаясь на спинку, укладывая голову. Рана начинает щипать и кровить от воды, поэтому Максанс вытаскивает руку, укладывая на бортик, прикрывает глаза и погружается с головой. Данэ-Фовель задерживает дыхание, мысленно считая секунды. На десятой он приоткрывает левый глаз, на пятнадцатой правый, на двадцатой закрывает оба, разжимая руку, которая медленно сползала обратно в воду. Последний сантиметр и руку вытягивает кто-то, со всей силы утягивая на поверхность. Вода переливает через бортик, когда Максанс барахтается ногами, принимая сидячее положение и откашливая воду из лёгких, пытаясь сфокусировать взгляд. Чья-то крепкая, такая тёплая ладонь касается мокрой спины, постучав, пока вторая всё ещё удерживает крепко за руку, переплетая пальцы. Максанс боязно поворачивает голову, замирая от неожиданности, пугливо бегая глазами по чужому лицу.       — Я что умер? А ты пришёл за мной? Тогда это самая лучшая смерть, Аксель.