Аллес ист рот аллес ист шварц

- Кровавую Мэри. Питер сидит: голая косточка на щиколотке одной ноги упирается вертикально. В горизонтальную кость от колена другой. Сквозь кожу и мышцы. Сквозь ткань брюк. Бармен покрывает дно металлического шейкера четырьмя большими щепотками соли. Двумя щепотками перца. Двумя щепотками кайенского перца. Слоем вустерского соуса. Добавляет пару капель лимонного сока, давит прямо из лимона, тремя пальцами, и желтоватый сок стекает по кожуре, по подушечкам пальцев. Лёд. Две унции водки. Две унции томатного сока. Так делал Фернанд Петио, который утверждал, что изобрёл Кровавую Мэри. Питер вдруг хочет закричать, надрывая голосовые связки до скрежета поперёк горла. Но вместо этого он просто смотрит: шейкер, вены на руках, взбухшие, у бармена давление или ему жарко, тёмное помещение, красное дерево стойки, кожа на собственной ноге, ярко-белая, горящая, такая невписывающаяся, что хочется отвернуться. И выпить. В какой-то момент Питер понимает, что вся его жизнь, вся его с рождения сбывшаяся американская мечта, это зеркальная гладь. На поверхности всё идеально ровно, вычищено, вышколено, не придраться. Сияет хайлайтером, как чёртова полярная звезда. А внутри гниёт и разваливается. Мысли, накрученные на сверло, въедаются в череп. В левый висок через висок правый. Всё вдруг начинает казаться таким неправильным, сломанным и жалким, что даже пожалеть себя не получается, потому что никто не жалеет отвратительное. Никто не будет жалеть инвалида, если он озлобленный и изуродованный. Неприятная правда жизни. В этом трудно себе признаться, но это так. Питер ходит к психотерапевтам. Каждую неделю. Приходит в больницу Нью-Йорк Даунтаун, подходит к белой двери. На ней металлическая табличка: Х. Томпсон, психотерапевт. Питер долго смотрит на неё, на людей в очереди: старуха с крысиным хвостиком волос, которые она накручивает на палец, такого же крысиного цвета, выгоревшие, вылинявшие, цвета подсохшей блевотины на шестой час отравления. Её палец узловатый и весь в пигментных пятнах. Питер смотрит дальше: её запястье в пигментных пятнах, таких же, только побольше размером. Когда человек стареет, гормональная активность его организма резко падает. В некоторых участках кожи скапливаются меланоциты, это вид клеток, которые вырабатывают пигмент меланин. В месте скопления меланоцитов возникает пигментное пятно. Может, эта старуха всю жизнь проработала на солнце. Родители любят говорить своим конопатым детям: солнышко любит тебя, дорогой. Но они не упоминают, что эта любовь — ловушка. Однажды ты проснёшься и обнаружишь у себя подозрительное пятно, светлое, едва заметное. Ты не пойдёшь к врачу, чего там этого пятна-то, только больничные стены сотрясать. Но пройдёт время и ты станешь себя плохо чувствовать. Головные боли, тошнота, что-то идёт не так? - спросишь ты у себя. Что-то не так? - спросишь ты у врача в белом халате, что доверительно сложил руки в замок на столе. Базально-клеточная карцинома, скажет он тебе. Сквамозно-клеточная карцинома, скажет он тебе. Меланома, скажет он тебе, и тогда ты вспомнишь своих ёбаных родителей, возящих тебя, дитятку, на пляж каждое лето. Лепи куличи из песка, строй заводи, жди, когда их смоет волной. Жди. Может, эта старуха просто плохо питалась. Может, всю жизнь перебарщивала с опасными или некачественными препаратами типа талидомида, может, она пришла сюда, к психотерапевту просто выписать рецепт на феназепам, потому что от того, что она принимала талидомид во время беременности, её дочь родилась с уродствами, с врождёнными отклонениями, у неё, возможно — возможно, Питер не знает наверняка — было шесть пальцев, а на другой руке семь, и когда она пыталась нарисовать мать, выходили кривые линии и череп, похожий на бешеный огурец. А когда она выросла, другие дети начали издеваться над ней, потому что мычащие уродцы с выступающей челюстью — хорошая забава, если ты живёшь в Квинсе, например, или Бронксе, детям хочется запугать, дети ближе к дикой природе, чем уставшие взрослые. Дети всё ещё хищники. Они загоняют жертву толпой. И смотрят. Возможно, эта девчонка, Питер придумал ей имя, Кларисса. Возможно, Кларисса пыталась убежать от них, и она уже забежала в подъезд, уже вот-вот, два лестничных пролёта, и дом, та самая бордовая дверь с облупившейся краской, мать, курящая под солнцем на балконе в цветастом сарафане, подвёрнутом спереди и сзади, чтобы поддувало, вот она бежит, но спотыкается. Дети останавливаются, их любопытные лица смотрят, как её голова, с такими же мышиными, как у матери, волосами, цепляется за ступеньку. Как выгибается её худой, торчащий, словно рыбий, хребет. Как закатываются её белёсые глаза. Как пена начинает идти у неё изо рта. Дети смотрят. Потому что если они сейчас пойдут к родителям, если они позовут кого-то на помощь, всё вскроется. Возможно, их поставят в угол, а возможно, посадят под домашний арест на целую неделю и запретят смотреть телевизор, но ведь это ужасно. Они стоят, пока один мальчик маленький пятилетний мальчик, мамина радость, златоволосое солнце, не прикладывает свой ещё слегка пухлый пальчик ко рту. Пока он не разворачивается. И не уходит. Стучит новенькими сандаликами по бетону, и все идут за ним. И вот уже пятьдесят лет эта старуха носит еду Клариссе в психоневрологический диспансер, в отделение, откуда не выписывают, а дочь не узнаёт её, и муж давно умер, повесился на шнуре от утюга на ручке двери, так бывает. Вот ей нужен чёртов феназепам, чтобы уснуть. А может, Питер всё это просто выдумал, чтобы не думать о том, как он будет заходить в кабинет. Доктор Х. Томпсон ширококостный худой мужчина за сорок. У него широкие тонкие губы, широкие чёрные брови, закручивающиеся к вискам. Длинное лошадиное лицо и добродушная улыбка. Он говорит: у вас посттравматическое расстройство, мистер Паркер. У него мощные ладони снежного человека, такие же завитые волосы на пястьях, поверх вен. Питер сидит, сложив пальцы меж расставленных колен. Вряд ли доктор скажет ему что-то новое. - У вас бывают мысли о суициде? - спрашивает он, и его тёмные лошадиные глаза смотрят Питеру прямо в душу, пытаются по крайней мере. Питер смотрит исподлобья в ответ. Что он вообще тут забыл. В своих потёртых красных кедах, разрисованных маркером. Со своими обгрызенными пальцами. - Да. - Психостимулирующими препаратами балуетесь? - добродушная маска, будто он клоун на детском утреннике. А Питер пиньята. Но дети играют с клоуном, а пиньята стоит в углу. - А похоже? В больничном кресле Питер чувствует себя на удивление комфортно. Плечи упираются в округлую спинку, позвоночник изгибается, колени расставлены шире плеч, но ступни на полу стоят рядом. Питер полулежит, не двигаясь. Только моргает время от времени и вдыхает поглубже. Пахнет больницей. Металлический привкус во рту. - Мистер Паркер... - начинает было доктор. - Нет, - перебивает он его, - не балуюсь. Доктор выписывает ему селективные ингибиторы обратного захвата серотонина, это такие антидепрессанты, которые, как считается, лучше всего помогают при посттравматическом расстройстве. Они блокируют механизм в мозгу, который перекрывает доступ к серотонину, если говорить просто, и он, серотонин, высвобождается в определённом месте. Ты чувствуешь себя лучше. Может немного тошнить. Может, появится рвота, но что такое рвота, если ты чувствуешь себя человеком. Реже может появиться эректильная дисфункция, но Питеру шестнадцать, у него и девушки-то никогда не было, а сам он со своим членом как-то договорится. Доктор говорит ему об опасности серотонинового синдрома, снова пытаясь смотреть в душу, но спотыкаясь о питерово лицо. Получается так, что действующая сила антидепрессантов сталкивается с действующей силой психостимуляторов, направленной на повышение серотонинергической передачи, то есть в сущности выполняющей практически ту же функцию, и происходит интоксикация. Доктор говорит, что Питеру нельзя принимать ингибиторы моноаминоксидазы в то время, когда он принимает ингибиторы обратного захвата серотонина. Доктор говорит: вы полны страха и ненависти. Доктор говорит, что препараты — не панацея. Говорит о когнитивной терапии. Советует при очередном приступе паники повторять про себя улицы города, проговаривать одну за одной, одну за одной, пока не успокоишься. Питер смотрит прямо в широкие поры над его тонким ртом, в следы щетины, в микроскопические трещинки на еле заметных губах. Питер выбирает четыре. Манхэттен Авеню. Эш Стрит. Риверсайд Бульвар. Ист двадцать пятая. Питер приходит в больницу Нью-Йорк Пресбитериан, подходит к белой двери. На ней металлическая табличка: Б. Морроу, психотерапевт. Питер долго смотрит на неё, на людей в очереди. Женщина с платком у красного лица, она плачет, нет, она плакала. Плакала так долго и сильно, что у неё воспалилось лицо и облезли щёки, так бывает, когда долго плачешь. У неё проплешина на макушке, видимо, от стресса, её шея длинная, как у аиста, её колени торчат в проход холла, как носы кораблей. Интересно, сколько она весит, думает Питер. Интересно, глаза могут лопнуть в глазницах, если реветь, скажем, год подряд, думает он. Потому что её глаза, налитые кровью, когда-то бывшие чисто-голубыми, теперь алые ядра, шары из боулинга, торчат из лица чуть меньше, чем нос. Могут ли они выпасть из глазниц, как у глупой собаки, которую носят в сумке? Её кожа похожа на пергамент. Старый коричневатый пергамент. Её череп обтянуло им. Ей, кажется, около пятидесяти. Питер думает, что она одинока, у неё на пальце нет кольца и никогда не было. У неё на шее два крестика. Может, у неё был ребёнок. Может, это был не просто ребёнок, которого рожаешь после того, как залетела на ганджа-вечеринке в колледже. Может, она пыталась забеременеть пять лет, потом молодой человек ушёл. Не смог выдержать одержимости потомством, он ведь продвинутый европеец, немец или швед, он понимает, что жизнь без детей — тоже жизнь и жизнь лучшая, нежели с ними. Может, она регистрировалась на всех сайтах знакомств подряд, чтобы найти секс на ночь, а потом лежать ногами на стену, мол, так сперма быстрее и с большей вероятностью достигнет матки. Может, вскоре она отчаялась, потому что её считали сумасшедшей, непривлекательной и обходили стороной. А может, она пошла к врачу, где ей объяснили, что существует такая процедура как экстракорпоральное оплодотворение. Мужчина не нужен, ребёнок — будет. Максимум результата при минимальных вложениях. Она работала пару лет, чтобы поднакопить денег. И вот он, её замечательный мальчик, в голубых глазах которого можно утонуть. Он быстро учится ходить, быстро учится говорить, его первое слово: мама, радует её больше, чем вся прошедшая жизнь в целом, он так быстро растёт. И вот ему шестнадцать, ровно столько же, сколько самому Питеру сейчас. Может, он того же роста, такой же вытянутый, как лапша, такой же острый и угловатый. А может наоборот, приземистый и крепкий. Вот он решает, что достаточно повзрослел, чтобы ходить на вечеринки с друзьями. Только друзей у него нет и ни у кого их нет. Они есть до определённого момента. До одной девушки, до одной лжи, до одной рюмки. И вот он идёт один домой, потому что друзья остались на вечеринке, где задницы в розовых шортах, заштатные ди-джеи, звучащие из колонок, пергидрольные сучки после солярия и рвота по углам. Она плачет, потому что утром его нашли с раскроенным черепом. Без денег, одежды и обуви. Её сына. Её голубоглазого Будду. Всё, что осталось, это крестик, и она плачет, потому что уже не может кричать. Она плачет, потому что голоса нет. Она плачет, потому что, каждый раз, пытаясь убить себя, она не решается, рука опускается, и она злится на себя и на Бога, а кого тут ещё обвинишь. Или Питер снова это придумал, потому что желудок скручивает неприятными спазмами. У доктора Б. Морроу круглые очки и нос, торчащий картошкой из-под них. У него обвисшие щёки и поджатая улыбка. Он смотрит на Питера, как на внука, которому объясняет, что бегать по дому нельзя, поднимешь пыль и бабушка будет кашлять. Он говорит: - У вас психогенная депрессия, мистер Паркер, - на его чёрном столе небольшой круглый кактус в неопрятном горшке, Питеру хочется вытереть чёрную землю с краёв, - ничего страшного, вам просто нужно принять необратимые удары судьбы так сказать, с ними трудно примириться, мистер Паркер, - он поднимает сухощавую ладонь, будто предупреждая возможную реакцию Питера, но Питер просто сидит в больничном кресле. Копчик под джинсами упирается в чёрное сидение. Глаза смотрят из-под верхних век, так, что они начинают ныть. Всё чёрное. - У вас бывают мысли о суициде? - спрашивает доктор. Питер слегка щурится. Хочется закричать, но он только смотрит. Морщины у доктора Морроу между бровями, и в углах глаз, и на фалангах пальцев. - Иногда, - говорит он. Доктор прописывает ему велбутрин, атипический антидепрессант, который ингибирует обратный захват норадреналина, чтобы снять заторможенность и апатию. Он похож на стимуляторы вроде меткатиона и других амфетаминов. - Бессонница? - спрашивает доктор. - Нечасто, - говорит Питер. Доктор прописывает ему лёгкое снотворное на основе листьев лаванды, ромашки и мяты. Доктор говорит: вам нужно кардинально изменить образ жизни. Говорит: меньше сидите дома, выходите гулять с друзьями, вспомните, что жизнь продолжается. Питер говорит: - Спасибо, - и идёт домой. А через неделю снова идёт в больницу. Нью-Йорк Фаундлинг. Он подходит к белой двери, на ней металлическая табличка: Д. Бартельми, психотерапевт. Он смотрит на металл, он не смотрит на окружающих. Он толкает дверь вперёд. Доктор — хрупкая блондинка. Она улыбается. Все они улыбаются, и все они улыбаются одинаково. Так, что Питеру хочется перестать смотреть, отвернуться, но он не может, он смотрит, он вглядывается в её фальшивый румянец на щеках, в её неестественно белые зубы, маленькие яркие глаза, подведённые чёрным карандашом. Длинные светлые ногти. Она говорит: - У вас обсессивно-компульсивное расстройство, мистер Паркер, - на её стенах её дипломы и награды. Светло-бирюзовый цвет, цвет больницы наравне с белым, в её кабинете пахнет не только металлом, но и её духами, что-то неприятно-цветочное, словно дешёвое, Питер на долю секунды морщит переносицу, - ничего страшного. Она говорит: вам нужно осознать болезнь и пошагово сопротивляться её симптомам. Она говорит про методику четырёх шагов. Это такая методика, по которой Питер должен понять, какие его страхи реальны, а какие надуманны, а потом подумать, как бы в этой ситуации действовал здоровый человек. Питер играет пальцами на снова чёрном подлокотнике: мизинец, безымянный, средний, указательный. Манхэттен Авеню. Эш Стрит. Риверсайд Бульвар. Ист двадцать пятая. Наверное, у неё дома лабрадор, молодой мужчина и экологически чистая еда. По воскресеньям они ездят в супермаркет, складывают её в эко-мешочки, расплачиваются картой и возвращаются в свой двухэтажный коттедж. Пьют белое вино, смотрят современные комедии и трахаются. А может, золотистый ретривер. - Вас посещают мысли о самоубийстве? - спрашивает доктор. Об убийстве, поправляет её про себя Питер. - Никогда, - отвечает он, вцепляясь в подлокотник ногтями. Доктор прописывает ему кломипрамин. Трициклический антидепрессант. Он блокирует адреналин и имеет антигистаминное действие. Он должен помочь Питеру расслабиться. Питер идёт домой. Питер лежит в кровати и смотрит в потолок, но когда тёмно-синее, почти чёрное, ночное и гладкое покрывается маревом причудливых форм, Питер переворачивается на бок и зажмуривается. Так он понимает, что скоро утро, и его глаза устали. - Ваша Кровавая Мэри, - голос бармена писклявый и весь он похож на прыщавого задрота или фрика, который собирает венерические заболевания на свой хер, чтобы поэкспериментировать или что-то вроде того. Питер выпивает махом. С силой проводит языком по нёбу. Оно солёное. Посередине языка остро, и вообще Питера слегка подташнивает, он расплачивается, кладёт сумму в три раза больше нужной, в благодарность, и уходит. Он едет полтора часа в Атлантик-Сити. Он живёт там с отцом. Он смотрит на экран телефона: двадцать пять пропущенных от Тони Старка. Кто-то сказал бы, что Тони Старк герой. Ведь он Железный Человек, он человек, изобретший вечный ядерный реактор, выведший новый химический элемент, он в команде Мстителей спас Землю пару-тройку раз, но спросите у Питера. Спросите у Питера Паркера, его сына, кто такой Тони Старк? Питер бы не задумываясь ответил: - Дерьмо. Питер вытер бы нос со ртом ладонью, проморгался бы и ответил: - Тони Старк ёбаное дерьмо. Он выходит из машины, даже не оборачиваясь, дверь закроют за него. Стеклянный дом встречает его привычными жёлтыми бликами, разъезжающимися дверьми и широкой лестницей. В таких помещениях должны находиться айти-центры, а не гостиная. В таких домах должны сидеть красотки с наушниками в ушах, белые блузки должны лопаться на их огромных сиськах, а не стоять ещё более огромные раскидистые комнатные растения. Должно быть светло и стерильно. Но дом встречает Питера только фигурой в тёмном костюме: телефон у уха, размахивает руками. И парой стен, обитых морёной древесиной. Всё остальное стекло. И вокруг полумрак. Как Тони любит. Ничто не вредит чувствительным глазам гения. Питер останавливается чуть поодаль прохода и смотрит. Он хочет закричать. Но только смотрит. - Нет, Роджерс, это хуйня из-под коня, - Тони повышает голос. Он редко повышает голос. Питер наклоняет голову вбок. Тони ходит между кадками с этими самыми живыми растениями и всё время едва ли не спотыкается. Он тысячу раз говорил его матери: убери эти грёбаные фикусы, но его мать, мать Питера Паркера, любила их, совсем как сам Тони любил дурацкий полумрак, в котором хоть глаз выколи. Он тысячу раз говорил: когда-нибудь я разнесу их, Мэри! Но теперь её нет. А цветы стоят. Питер опускает веки. В голове начинает гудеть. Когда он поднимает их, Тони уже повернулся к нему и замер. Его большие кругловатые глаза, морщины на широком лице, идеальная укладка. Вот он, гений, плейбой, филантроп, а где его отец? Его-то Питер и не приметил. Он говорит ещё что-то в телефон, быстро, и выключает его. Не говорит больше ничего. Выжидает. Словно опасается. Питер хрустит пальцами руки. Машинально. Обсессивно-компульсивное расстройство? Посттравматический синдром? Манхэттен авеню. Эш Стрит. Риверсайд Бульвар. Ист двадцать пятая. Сердце начинается стучать сильнее. Глуше вбиваться в грудную клетку. Зачем он тут стоит, в своей огромной дурацкой джинсовке с овощного рынка, на котором он в последний раз был два года назад, потёртой, едва голубой. - Питер... - Какие-то проблемы? - сразу перебивает он, и голос срывается, даёт сбой, выходит громче, чем хотелось бы, он сжимает зубы. Сука. Тони растерянно разводит руки и медленно качает головой. Питер смотрит на его рот. На его шею. На его галстук. На ладони. В переносицу. - Поужинаешь? - спрашивает Тони. Будто всё ещё надеется. - Не голодный. Питер уже собирается просто развернуться на пятках, подняться на второй этаж, снять холодную джинсовку и упасть в кровать прямо в кедах. - Питер, твоя м... - Даже не думай, - мозг действует быстрее, чем Питер когда-либо смог. Он почти выкрикивает это. Он пытается отгородиться от Тони поднятой ладонью. Ватные ноги идут на автомате, поднимают его на одну ступень, ещё на одну ступень. Выше, дальше, выше. Манхэттен Авеню, Эш Стрит, Риверсайд Бульвар, Ист двадцать пятая. Манхэттен Авеню, Эш Стрит... Питер захлопывает дверь и ударяет по ней ребром ладони. Чёрт. Ещё раз. Зажмуривается. Ещё раз. Манхэттен Авеню, блядь, блядь, эта ёбаная херня не помогает, нихера не помогает, лопатки утыкаются в дверь, и он пытается вдохнуть, но в лёгких больно, где-то слева больно, как будто боль растекается по аорте, в каждую вену, в каждый капилляр, надувается, вот-вот лопнет, боль, боль, боль. Питер прижимает саднящую ладонь к груди. Именно там, слева. Но не помогает, и он втягивает ртом воздух. Медленно, маленькими порциями, чтобы не потревожить грудную клетку, а сердце стучит, как раньше, гулко, громко, и ему плевать, что Питер сейчас оглохнет или задохнётся. Что такое невозможность вдохнуть полной грудью? Часто ли мы вообще вдыхаем полной грудью? Нет. Но это то же самое, что сказать: не думай о розовом слоне. Сразу подумаешь. Сразу хочется вдохнуть, сразу не хватает воздуха. Сразу кружится голова и хочется зарычать. Питер ложится на кровать, свернувшись в позе эмбриона, подтянув кисти к ложбинке под сводом рёбер, а к ним колени. Уткнувшись лбом в большие пальцы. Манхэттен Авеню, - горькая губа мокро касается другой, прокусил, придурок, горько, горько, вкус металла вот рту, больницы, улыбки, ненастоящие, пластмассовые, ничего страшного, они говорят, ничего страшного, мол, нужно пережить, начать двигаться дальше, стены голубые, пузатые кактусы, чёрное, всё чёрное, у всех у них морщины, и только у Питера в отражении зеркала лицо гладкое, как у каменной скульптуры, он бы хотел себе морщины, во внешних углах глаз, тонкую паутинку, когда смеялся, он бы видел, что он живой человек, он человек, он всё ещё человек, но он не смеётся, морщин нет, ему шестнадцать, ёбаных шестнадцать, а Тони Старк, его отец, дерьмо, а его мать мертва. Эш Стрит, - кровь размазывается по зубам и подбородку, он ещё не чувствует боли, за другой болью, ещё нет, но скоро губа вздуется, покроется коркой, фиолетовой, и Питер будет смотреть на себя, снова смотреть на себя не в силах прекратить. Риверсайд Бульвар. Он наконец вдыхает в полные лёгкие. Закрывает глаза. Ист двадцать пятая. На следующее утро он узнаёт: на базе Мстителей скандал. Причина: Зимний Солдат. Тони всё ещё кричит, и Питер даже завтракает с удовольствием, представляя, как вспухает вена на его виске, слизывает йогурт с крышечки. Питер даже позволяет себе улыбнуться. Йогурт клубничный, оставляет сладкое химическое послевкусие во рту. Мать говорила, что продукция в таких упаковках приведёт человечество к вымиранию. Говорила, что есть нужно только натуральное. Говорила, что улетит всего на пару дней, интервью в Траск Индастриз, я и Эдди, Питер, всего пару дней, ты же помнишь Эдди? И широкоплечий Эдди Брок, вылитый Том Харди, ебать его мамашу душу в корень. Улыбается Питеру, салютуя парой пальцев от правого виска. Говорила, что вернётся, не успеет Питер и глазом моргнуть. Но Питер моргнул. Она умерла. Какая теперь разница. Он решает лично поехать на базу и посмотреть. В принципе он знал, кто такой Зимний Солдат. Это некогда лучший друг Капитана Роджерса, такой же супер-пупер навороченный и упакованный убийца, только по ту сторону. Когда-то, пару лет назад, Капитан с Тони уже выясняли отношения по этому поводу, но Питеру дела не было, у него были лего, лучший друг и рыжая девчонка, которая очень нравилась. Теперь он не может на неё смотреть, не то что обратиться к ней. А лего пылится где-то в бесконечных подвалах. Он одевается впопыхах, сам не зная, откуда эта дрожь в руках и поджилках, откуда это чувство. Чистый воздух. Он будто дышит, на самом деле дышит и слышит его запах. На базе шумно. Питер видел его раньше. На картинках. Всего в саже, с пулемётом наперевес. Джеймс Бьюкенен Барнс. Питер перелистывал страницу учебника истории, а потом и вовсе закрывал его. Но теперь он смотрит на него снова. Украдкой. Из-за угла, и что-то подсказывает, что-то твердит в голове: тебя уже заметили, выйди. И он выходит. Барнс сидит за столом, он поворачивает голову, слегка, ровно настолько, чтобы глаз мог не только уловить движение, но и распознать объект. Ни одного лишнего движения. Его лицо как будто всё такое же, как в учебниках, но на тонну тяжелее. Тёмные брови будто вросли в веки, а две морщины по внутренним концам обоих отпечатались на коже. Его волосы намного длиннее. Питер не знает, что он чувствует. На его лице нет улыбки, ни настоящей, ни фальшивой. Линия рта ровная, губы светлые, гладкие. Он моргает раз в три секунды. Питер не знает, чего от него ожидать. Питер молча подсаживается. Садится напротив, потому что во рту пересохло, и он не может сказать даже банального: привет. Вряд ли Зимнему Солдату вообще будет нужен его сраный привет. - Барнс? Джеймс не замечает, как начинает рассматривать его: маленький рот, красные губы с силой смыкаются на «б», чтобы потом открыть большеватые передние зубы на «а». Тело Питера Паркера острое, белое, нескладное: торчащие из-под потёртых джинсовых рукавов локти, худые ноги в свободных красных штанах, птичьи плечи. Тело кисти Кандинского или Франца Марка, тело — экспрессия, красное пятно, голубое пятно, белое пятно. Его глаза блестят. Он притопывает ногой, оглядываясь по сторонам. Он сжимает пальцы на руках. И разжимает их. Потом цепляет ими полы старой джинсовки и отпускает. Лицо Питера мягкое. Ещё округлые гладкие щёки, яркие. Круглый подбородок. Лицо с картины Гейнсборо, лицо рококо и взгляд, полный дада, по-детски чистый, но только на мгновение, потом он моргает. Мягкая кожа, мягкие тени под глазами. Ассиметричные брови, русые волоски в которых плавными линиями цепляются друг за друга, образуя дуги. - Джеймс Банрс, - поправляет он. Питер сглатывает. И словно прыгает со скалы в воду: - Что такого ты сделал Тони? Питер думал, что придётся расспрашивать у Мстителей, думал, придётся выловить Наташу в коридоре, схватить её за коричневую куртку или за спортивную мастерку, схватить её или окликнуть, и спросить лоб в лоб, чтобы она собрала свои полные губы в бант, чтобы посмотрела на Питера сверху вниз, а потом коротко ответила и ушла. Но на это он даже не надеялся. Сейчас он сидит напротив Джеймса Барнса. Напротив камня преткновения, яблока раздора. Он складывает руки на столе. Он хочет, чтобы его поза была максимально приятной. Он ведёт себя, как чёртов психотерапевт из больницы Нью-Йорк Даунтаун, из больницы Нью-Йорк Пресбитериан, из больницы Нью-Йорк Фаундлинг. Улыбается. Фальшиво. Барнс приподнимает бровь. На него это не действует. Его лицо говорит: фальшивка. Его плечи, широкие, твёрдые на вид, говорят: ты фальшивка, Питер. Его рот говорит: - Убил его родителей, - и сердце пропускает удар. Теперь уже Барнс смотрит на тебя испытующе, Питер. Теперь его очередь смыкать десять пальцев подушечками друг к другу, пальцы правой руки к металлическим пальцам левой. Они говорят, ничего страшного. Все они говорят. Просто нужно это перебороть. Чаще выходите гулять с друзьями, найдите хобби, не сидите без дела. Говорят, вот тебе антидепрессанты, на любой вкус, какие хочешь. Говорят, всё в твоих руках. Осознай болезнь и излечись. Но вокруг всё чёрное: твои стены, твои руки, твои мысли, твоя кровать. Джеймс Барнс опирается спиной на стул. На нём тёмная кофта. Не чёрная. У него на груди два аккуратных армейских жетона. Питер пялится ему в середину груди, потому что не может поднять глаз выше. В носу становится вязко. Ноздри будто раздуваются изнутри, наливаются кровью, ты слышишь, как ты вдыхаешь, но не чувствуешь воздуха, где он, куда он уходит, когда должен идти прямо в горло, прямо в лёгкие, прямо жечь, жечь, но ничего нет. Глотку сводит судорогой. Хочется блевануть. Ты фальшивка, Питер. А он убийца. Питер поднимает взгляд: - Я так испуган, - говорит. Тоном, каким говорят: меня сейчас стошнит. Таким тоном говорят: выключи свои сраные ток-шоу, Томас! Таким тоном Питер отвечает: да, на вопрос, посещают ли его мысли о суициде. Я так испуган. Враньё. Джеймс два года живёт в Будапеште, до того момента, как Стив снова взывает его в Штаты. Каждое утро он просыпается ровно в семь, выходит на крохотный балкон и смотрит на Церковь Святого Матьяша. Каждое утро он готовит завтрак. Что-то простое, американское, вроде яичницы, добавляет много соли, много перца, льёт сверху целую лужу кетчупа и табаско. Но совершенно не чувствует вкуса. Каждое утро он выходит на пробежку и бежит до тех пор, пока тренированные ноги не начнут гореть где-то в икрах, жёстких, как сталь. Он родился, когда мир захватил модерн. Когда из каждого магазина играл джаз, когда у всех началась эта страсть к роскоши и шику, эта ар-деко волна, которая утопила всех в помпезности зданий, в орнаментах и фактурах, когда отовсюду заревело радио, а кино уже можно было слушать, а не только смотреть, как Носферату снова и снова выпячивает свои длинные мертвенные пальцы и пучит накрашенные глаза. Он родился, когда города обезумели, от Чикаго до Нового Орлеана, от Нью-Йорка до Филадельфии, от Парижа до Лондона. Он был ребёнком безумия, шика и джаза, его мать любила танцевать, а отец работать. Джеймс же любил, когда мать танцует и радуется принесённой отцом зарплате. Всем казалось, что новые технологии решат все проблемы. Больше не будет войн. Больше не будет крови, голода и смерти. Всё осуществимо, стоит только захотеть. Будущее — уже здесь. Только оглянись. Казалось, что теперь уж на фронте точно без перемен, и все они где-то по ту сторону рая. Ему было двенадцать, когда процветающая западная экономика рухнула, как карточный домик. Его отец работал с акциями. Они с матерью только-только одели Джеймса по последней моде в школу, наступала осень, холодало. И вот однажды он пришёл вечером, чёрный, постаревший разом на десять лет, Джеймс никогда не видел его таким, он спросил у мамы шёпотом: что случилось? Но мать пожала плечами, такая же растерянная, как и он сам. Два часа отец сидел за столом и смотрел в одну точку. А потом сказал: - Всё пропало. Позже Джеймс узнает, что этот день назвали «чёрным четвергом» и сразу поймёт, почему, эти пустые потухшие белки глаз с прозрачным пятном радужки будут сниться ему первые пару месяцев, и он будет просыпаться, охваченный странным тревожным чувством. Чёрное. Всё чёрное. Он бежит до кемпинг-парка Нормафа. Пока по лицу не потечёт. Он бежит до парка Площади Свободы, пока не заложит уши. Желание. Он бежит до парка Варосмайор, садится на красную деревянную лавку рядом с низкой широкой клумбой и опускает лицо почти до коленей. Пока не станет трудно дышать. Ржавый. Он вспоминает её. Её зовут Джинджер Дворжак, у неё косички цвета меди, цвета мёда, цвета ржавчины, на ощупь, как тонкая проволока. Её отец зам премьер-министра Чехии. Он вспоминает её пятнистое лицо. Её синее платье с кружевным воротничком. Пропитанное кровью, свою металлическую руку, стиснувшую мокрую тяжёлую ткань воротника. Длинные голые ноги. Кружево на носках. Красное, всё красное. Семнадцать. Он вспоминает его. Его зовут Глен Маккейн. Ему семнадцать лет. Он живёт с бабушкой, потому что с родителями жить небезопасно. Они отправляют его в Юту, говорят на прощание: всё будет хорошо, милый. Говорят: мы скоро тебя заберём. Они кладут ему в чемодан тёплые вещи. Дутую куртку, сапоги до середины голени, кладут говяжьи консервы, вдруг их мальчик проголодается по пути. Его цыплячье лицо с жидкими зубами так и стоит под веками. Всё переломанное. Рассвет. Ещё один. Его зовут Пол Джордан. Он бизнесмен. Он был бизнесменом, но как и каждого нечистого на руку бизнесмена, его убила страсть. Он захотел поразвлечься с любовницей, этот боров, решил попытать свои силы, достать свой агрегат из-под пуза, хотя бы попытаться. Джеймс стреляет сквозь неё, сквозь его любовницу, ему в огромный пивной живот. Раз, два. Сквозь пару лёгких в пару кишок. Её бесцветные волосы закрывают дыры в спине. Из его рта течёт кровь. Всё красное. Печь. Он вспоминает Лору Салливан и Марту Крюгер. Вспоминает как сжигает их заживо. Девять. Он вспоминает семью Радд. Их было девять человек. Все задушены и спущены в канал. Делакруа бы такое написал: яркие угольно-чёрные тени, бледно-жёлтый свет. Красная кровь. И тела, тела. Зимний Солдат работает чётко, работает быстро и без осечек. Зимний Солдат работает бездумно. Но потом всё вспоминает. В парке Мементо он вспоминает Ральфа Стокера и запинается о камень, который внезапно не заметил на дороге. В парке Олимпия он вспоминает, как взорвал здание банка в небольшом румынском городе и останавливается, просто останавливается посреди дороги с занесённой над землёй ногой. Добросердечный. Он вспоминает Марию и Говарда Старков. В парке Будакеши. Он резко врезается живой ладонью по сухой коре дерева, сворачивая с дорожки, и его тошнит, прямо там, под редкое дорогое дерево, что-то склизское льётся из него, прямо из горла, прямо на траву, под ноги и на обувь, и он вдыхает глубже. Вспоминает их лица. Такие знакомые. И его последние слова: - Сержант Барнс? Всё чёрное. Всё красное. Джеймс не выходит на пробежку после этого неделю, не спит и не ест. Не смотрит на церковь с балкона. Старается не думать. Возвращение на родину. Главное: не думать. Его поседевшие волосы. Куда он дел усы. Один. Не думать о Тони Старке. Не думать о Тони Старке. Товарный вагон. Когда Джеймс засыпает, он падает. Снова и снова. Он видит перед собой лицо Стива, руку Стива, каждый палец, каждый ноготь, когда тот цепляет воздух, Джеймс отчаянно пытается за неё ухватиться, но в последний момент чернота поглощает его, сжирает знакомое пылающее лицо, и не остаётся ничего. А наутро он просыпается. По-мунковски опустошённый. Смазанный. Выходит на балкон, бежит, не жалея ног, ест, не чувствуя вкуса, записывает имена в блокнот. Одно за одним. Джинджер Дворжак. Глен Маккейн. Пол Джордан. Его любовница, в скобках: без имени. Лора Салливан. Марта Крюгер. Джон и Дана Радд. Семеро их детей: Лэйни, Кара, Гарри, Оззи, Виктория, Шон и Джейн. Ральф Стокер. Мария и Говард Старк. Мария и Говард Старк. Ручка прорывает бумагу. Всё красное. Всё красное. На Питере красные штаны. Ярко-алые. Он смотрит на него так прямо, как будто только что что-то спросил. Смотрит, будто ждёт чего-то. Его лицо не похоже на лицо Тони. Его руки, лежащие на столе, вдруг спокойные, неподвижные, с линиями голубых вен и тонкой костью на запястье, не похожи на руки Тони. - Будь моим парнем, говорю, - повторяет Питер уже громче, хотя Джеймс не уверен, что в первый раз Питер не крикнул ему в приоткрытый рот. - Что? - Тебя отморозило? - спрашивает Питер, и Джеймс хочет хмыкнуть, потому что это смешно на его взгляд. Забавно. Может, не смешно, но забавно точно. - Я должен выбрать между да и нет? - Питер хмурит брови: - Иллюзия выбора, - говорит он, закидывая одну тощую ногу в красном на другую, он делает это быстро и точно, значит, делает по-привычке, локтями упирается в стол, - никогда не задумывался? На его кедах написано: вабба лабба даб даб. - Времени не было. - Но ведь любой наш выбор на чём-то основывается, предопределённость заложена в тебе, и всё, что произошло с тобой, определяет тебя, - он снова начинает играть пальцами, - определяет твой выбор, - он смотрит во все глазищи, - понимаешь, твой мозг заточен на удовольствие и на получение его любой ценой, а что именно для тебя является удовольствием — решает твоё прошлое. Джеймс тоже придвигается к столу, кладя на него локти. Кажется, правильным, чтобы они с Питером сидели так. - Хочешь сказать, что в голове у меня уже есть ответ? Питер закусывает нижнюю губу, но морщится, когда большой зуб цепляет бордовую рану. На секунду распахивает рот, кажется, сунь туда палец — щеки горячие, влажные, одно неосторожное движение — обожжёшься. И улыбается, подпирая щёки костяшками. Кивает, собирая мягкие щёки вверх. - Думаю, есть. - Думаешь, это да? Питер замирает. Что в его голове? Но потом он елозит красной тканью по широкому стулу и говорит: - Ага. Так просто. У подростков всё так просто. Психотерапевты говорят: осознай свою болезнь и излечись. Питер знает свою болезнь. Его болезнь — ненависть. Он — ненависть, разъедающая каждое ребро, он — ненависть, дерущая в носоглотке, он ненависть, возведённая в абсолют. Он улыбается. Улыбается, будто во рту чувствует привкус химозного йогрута с клубникой. Он говорит: будь моим парнем, Джеймсу Барнсу, потому что наполовину уверен, что Барнс ответит: да. Говорит: будь моим парнем, Джеймсу Барнсу, потому что психотерапевты так ему и велели, завести друзей, выйти из дома. Он говорит: будь моим парнем, именно Джеймсу Барнсу потому, что знает — въебать Тони больнее невозможно, и от этого у него перехватывает дух. И хочется закричать. Так привычно хочется закричать. Зарычать. Но он только смотрит. Барнс проводит пальцами по брови, от начала до конца. Убирает волосы за ухо. - Хорошо, - говорит он. Так просто. Всё так просто. Питер улыбается.