Аллес ист рот аллес ист шварц

Волосы Питера волнистые, как с картины Дюрера. Джеймс знает об этом, потому что его подружка, одна из Чёрных Вдов, хорошо разбиралась в искусстве. Обрывки всплывают в памяти. Её руки, неровные мазки на полотнах. Локоны. Такие же светло-русые. Только длиннее. Питер звонит ему на следующий же день. Джеймс проводит пальцем по экрану машинально, видя незнакомый номер. Ему нечасто звонят. И он всё ещё не понял смысла телефона с гладким стеклянным экраном, который реагирует на касания только живой тёплой кожи. Он серьёзно отвечает: - Да, - в любой момент готовый перезарядить пистолет и пойти выстрелить кому-то в лицо, прямо промеж бровей. Но из динамика слышится только громкое, вибрирующее: - Заберёшь меня из школы? - и Джеймс представляет, как Питер прикусывает большими белыми зубами губу, снова её прикусывает и почему-то улыбается той самой улыбкой, которая как будто сдерживает громкий неконтролируемый смех, той самой, которой он улыбался, сидя перед ним лицом к лицу на базе Мстителей. - Я должен? - Ты мой бо-ойфренд, детка, - тянет Питер. Джеймс морщится, пару раз массируя переносицу подушечками большого и указательного пальцев. - Что это сейчас было? Питер хмыкает. Джеймс слышит топот. Наверное, уже вышел из школы. - Я просто делаю такой голос, чтобы этой ночью ты хотел видеть меня в своей постели. Господи. - Ладно, - Джеймс окидывает цепким взглядом стоящего неподалёку Стива, толкующего с Шерон, они о чём-то спорят и по очереди тычут пальцами в один и тот же лист бумаги, - я заберу тебя, если ты прекратишь эту клоунаду, - говорит он, понижая голос. Всё ещё смотрит на Стива. Тот выслушивает до конца речь Шерон и только потом поднимает глаза на Джеймса, уже перекинувшего лёгкую куртку через локоть. Он поднимает глаза, будто хочет что-то сказать, но видя, что Джеймс держит у уха телефон, не решается его окликнуть. Джеймс на ходу кидает: - Диктуй адрес, - нажимает свободной рукой кнопку лифта, - детка. Стив хмурится. Однажды Джеймсу сказали, что Баки — неплохой парень. Ну, Баки, может, и неплохой, а вот Джеймс Барнс — Зимний солдат — ублюдок такой, что аж руки потеют и тянутся к глазам, то ли протереть их, то ли посмотреть, действительно ли такой ублюдок, то ли выдрать. Именно поэтому он не спрашивая вытряхивает Питера из лямок рюкзака, как только подходит к нему — потому что может, потому что сила позволяет — и отдаёт ему взамен свои солнцезащитные очки. Не может видеть этот дурацкий, ненормальный блеск в глазах. Не хочет. Не сегодня. Именно поэтому он разрешает Питеру виснуть на нём. Как хорошо, что очки чёрные-чёрные, и сквозь них не видно ничего, иначе он бы уже как следует огрел пацана его же рюкзаком. Хочется сказать: тебя не учили, что нельзя так пялиться на взрослых людей? Хочется сказать: ты в пещере рос? Хочется сказать самому себе, что он придурок, ведь сам разрешил, сам разрешил Питеру всё это. Получай, солдат. И именно поэтому он просто стоит, просто стоит, но ухмылка сама лезет из него, как рвота, когда Питер, держа его за руку, говорит Тони и всем, кто оказался в злополучном зале — о, Питер подгадал, снова пришёл на базу, тогда, когда были все — когда он говорит: - Мы встречаемся, - и улыбается. И Джеймс косится на него, и видит эти белые оскалившиеся клыки, треснувшую губу, и Питера, словно всего трясёт, и снова эти глазищи, огромные, с огромными застывшими бликами, они что-то напоминали Джеймсу, но он каждый раз отвлекался и не мог вспомнить, что. И пока Джеймс косится на него, он не видит лиц остальных. Он не слышит повисшую звенящую тишину. Он не чувствует загустевший до состояния сметаны воздух. Он как будто забывает то, кем он был до этого момента. До того, как к нему подсел нескладный кудрявый мальчик. До того, как ему почти простили кучу убийств и терактов. Он специально смотрит на Питера, чтобы у того была возможность сделать вид, что он сходит от его взгляда с ума. - И, кажется, любим друг друга, - костлявые пальцы с такой силой впиваются в его правую руку, в ладонь, в запястье, что Джеймс ждёт, когда из Питера вырвется этот грубый смешок, этот рык, не являющийся частью шоу. Шоу. Когда Питер вновь звонит ему и в ходе разговора бросает: - Ты мне нравишься. Джеймс отвечает: - Не нравлюсь. Но слышит знакомый резкий смех. Всё фальшивка. Ты, Джеймс, фальшивка. Но он действительно встречается с Питером. Каждый день. Потому что тот присосался, как паук к жертве, и не выпустит её из паутины, пока не нажрётся, но Питер кажется таким голодным и безумным, что Джеймс считает про себя. До... пяти? Один. Питер целует его на глазах Тони Старка. Его губы сладкие на вкус и колючие на ощупь. Он по-хозяйски, будто делал это тысячу раз, зарывается тонкой рукой в волосы на затылке Джеймса и снова виснет на нём, чтобы Джеймс его держал, чтобы мышцы их груди прикасались, чтобы их ноги тёрлись друг о друга, чтобы Тони скрипнул зубами и вышел, и только тогда Питер отлипает от него. Два. Они идут на свидание. Три. Питер рассказывает ему про то, как устроены турбовентиляторные двигатели самолётов. Из трёх частей: компрессора, камеры сгорания и турбины, дающей энергию. Сначала, говорит он, воздух поступает в двигатель и сжимается с помощью вентилятора. А потом, в камере сгорания, сжатый воздух смешивается с горючим и сгорает, образуя газ при высокой температуре и высоком давлении. Четыре. От Питера пахнет алкоголем и на нём снова красные штаны, и он снова смеётся, и Джеймс вообще не уверен, что Тони не должен показать его специалисту. Питер слабо качается на качели, но резко тормозит ногами, разбивая и поднимая серую пыль, просит: - Раскачай меня. Пять. Джеймс привыкает к тому, что холодная всегда влажная ладонь обхватывает его руку и тащит куда-то, как будто не Джеймс сейчас работал сверхурочно, как будто не ему нужно отдыхать перед очередным днём, в котором он крошит чужие носы и заполняет бумажки как-я-раскрошил-тому-парню-нос. И именно поэтому он сбивается со счёта. И именно поэтому он сейчас сидит в этом уродском офисном кафе в Старк Индастриз и накручивает на палец красивый мягкий завиток волос Питера, который за милую душу залпом тянет клубничный коктейль через трубочку. - Дыши, а то через нос пойдёт, - как бы между прочим бросает Джеймс, углом глаза окидывая всё помещение на предмет странных объектов. Питер сказал, что ему угрожает опасность. Не то чтобы Джеймс воспринял это всерьёз, малец иногда порол такую отборную чушь, что Джеймс даже не находился с ответом. - Я дышу, - кряхтя от остатков коктейля в горле отвечает Питер. Смотря так же наискось, Джеймс приценивается к его виду. - А почему лицо тогда красное? Питер закатывает глаза и манерно опускает острый подбородок на ладонь, смотрит снизу вверх, как ребёнок. Всех это подкупает. Но Джеймс — не все. - Это ты меня смущаешь, вот и краснею, - и улыбается, гадёныш. И всё бы ничего, но Джеймс слышит, буквально всем нутром ощущает, что кто-то смотрит на них, смотрит ему прямо в шейный отдел позвоночника, прямо между первым и вторым позвонками, между которыми нет диска. Чей-то цепкий взгляд, который нельзя игнорировать. Он чувствует, как накаляется шея. И как становится шире глупая улыбка Питера. Зачем ты пытаешься меня обмануть, мальчик. У тебя мёртвые глаза. Вот оно. Время замедляется, останавливается. И словно по щелчку начинает бежать с удвоенной силой. Когда Джеймсу было двадцать, он уже вовсю поставлял провиант солдатам в лагере Лихай. Это было невесть что: старый джем, который когда ешь, чувствуешь привкус чернослива, даже если чернослива в нём никогда не было, галеты, подсохшие сверху коробок, и подмоченные внизу, паштет, Джеймс не знал, из чего его производили, но это было лучше, чем один хлеб с бирюзовой плесенью, соскребаемой гладким ножом. Когда Джеймсу было двадцать, дело шло к Рождеству, и он старался найти что-то, что-то для отца, находившегося с ним в том же самом лагере. Он как обычно сел в машину, чтобы отправиться за продовольствием. С неба сыпалось непонятное, только пачкало лобовое стекло. Но когда он вернулся, ему сообщили: отец мёртв. Несчастный случай. Никто не виноват. И когда Джеймс смотрел в его жёлтое, трупное лицо, его до сих пор почему-то открытые застывшие глаза были такими же, как на картинах Теодора Жерико. Такими же, как у тебя, Питер. Желудок слегка скрутило спазмом, но Джеймс только сморгнул эту херню. Ты хочешь шоу, мальчик. Хочешь жести, эпатажа. Хочешь хохотать, запрокидывая голову, когда Тони Старк говорит сквозь ком в горле: - Питер, какого чёрта? - давясь перед словом чёрта, с явным желанием сказать что-то другое. Например: какого хуя, сын? Джеймс Барнс? У тебя был выбор в семь миллиардов, а ты выбрал убийцу своих деда с бабкой? Хочешь обнимать Джеймса Барнса за поясницу и, преданно заглядывая в глаза, целовать его в щёку. А потом, повиснув на нём, нараспев тянуть: - Кажется, я та-ак сильно влюбился. Враньё. Джеймс скорее ощущает, чем видит, как у Тони на лице дёргается нерв. Прямо на щеке. Над ровной линией аккуратной фирменной бородки. Джеймс скорее ощущает, а не слышит, где-то у себя в кишках: - Не паясничай. Но Питер только ещё сильнее раскачивается, схватившись за бок Джеймса и видя, что он никак не реагирует. Посреди всех этих огромных цветов, деревянных и стеклянных стен. На Питере ветровка с красными цветами, на Тони очередной дорогущий, блестящий от цены костюм. На Джеймсе пятидесятикилограммовая туша, впившаяся пальцами в наружную косую мышцу живота. А сейчас они сидят вдвоём в кафе, и Джеймс снова скорее ощущает. Что смотря Питеру в лицо, он не видит ничего. Ничего, кроме его черт. Кроме структуры кожи. Кроме выражения злости, как только за Тони закрывается матовая дверь, и это единственное правдивое его лицо. Со сжатыми зубами и побелевшими губами, с выступившими желваками и этими мёртвыми, мёртвыми, чёрными глазами. Питер всегда ходит в чём-то красном. Но внутри него всё чёрное. Всё чёрное. Питер приходит в Госпиталь Беллвью, тот, что на Манхэттене. Если бы у Питера спросили, где он хочет находиться, кроме Манхэттена, он бы ответил: где угодно. Он сидит на деревянной скамейке старейшей государственной больницы Америки, сцепив руки в замок и ожидая своей очереди. Вокруг, на весь холл, никого. На двери из дубового массива висит металлическая табличка: А. Гинзберг. Психотерапевт. Когда Питер заходит внутрь, первое, что бросается в глаза, его голова. Она похожа на яйцо, обтянутое человеческой кожей. Будто маньяк из «Техасской резни бензопилой» надел маску из кожи, огромных выпученных глаз и седой бороды на яйцо. Возможно, Питеру так показалось из-за залысины, охватившей голову почти до самого затылка, но он всего на мгновение остановился у входа и только выдохнув пошёл дальше. Доктор Гинзберг говорит: - Мистер Паркер, у вас эмоционально неустойчивое расстройство личности, - он разводит гладкими для своего возраста руками, у него слишком бледная кожа, такая бледная, что видно каждый капилляр, - или, как говорили в моё время, конституциональная психопатия. Питер приподнимает одну бровь. Доктор спрашивает: - У вас ведь нет друзей? Товарищей? - он не говорит прямо: ваша мать умерла. Он не говорит: у вас нет связи с отцом. Он не говорит, но это чувствуется. Питер облизывает губы. - У меня есть парень. Он опасный, большой хищник. И он уже наверняка ждёт Питера в том самом баре, куда Питер его приволок в первую же неделю их «отношений». Они сидели за маленьким круглым столиком из красного дерева, Питер пил Маргариту, а Джеймс чистую текилу, следя за тем, чтобы Питер не выпил больше двух бокалов. Под столом их колени соприкасались, и Питеру нравилось сидеть с ним, таким спокойным, опасным и большим в этом людном проходном месте, где бывает так много коллег и сотрудников Тони Старка. Доктор смотрит на него долгим оценивающим взглядом. Долго смотрит на прическу, Питер очень долго укладывал волосы назад, чтобы не дёргать их каждую минуту, на его красный пиджак, Питер ведь собирался на свидание. Так уж вышло, что без документов наливать соглашаются только на Манхэттене, где людей так много, что контролировать их просто невозможно. Доктор смотрит на его узкие-узкие джинсы скинни и ногу, закинутую на ногу, на покачивающийся носок в чёрном кеде. Питер делает это неосознанно, и только когда кто-то акцентирует на этом внимание, замечает. У всех есть такие штучки. Да, их называют штучками. Но на самом деле это нервные расстройства. Что-то в мозгу начинает перекрывать, и всё, теперь ты не можешь уснуть по полтора часа, потому что — ужас — твоё сердце отбивает кровь прямо тебе в ухо, которым ты уткнулся в подушку, а на спине ты спать так и не научился, на спине снятся кошмары. Ты просыпаешься посреди ночи, парализованный всем телом и слушаешь, как дышишь, пока не придёшь в себя или не заплачешь. - Ваш парень значительно старше вас, мистер Паркер? Что-то клинит, и вот ты дёргаешь ногой. Накручиваешь прядь волос у виска. Обматываешь ручку кружки ниткой от чайного пакетика. - Что? - Питер хмурится, - какое это имеет значение? У всех есть эти штучки. У Питера есть все эти штучки. - У вас были проблемы с пищевым поведением? - после молчания вдруг спрашивает доктор. Пытается перевести тему? Питер медленно сжимает и разжимает кулаки. Ладони вспотели. - Кажется, нет. - Кажется? Кажется, доктор не совсем понимает. Питер съезжает в скользком холодном кресле пациента. На столе доктора стоит маятник Ньютона. Тук-тук. Тук-тук. Может быть, он намекает, что у Питера слишком худые ноги или слишком тонкие запястья. Или, может, у него слишком видна эта косточка у самого начала лёгкого конверса. Тук-тук. - Я не помню, - с нажимом говорит Питер, крепче обхватывая руками подлокотники, такие же скользкие и холодные, как само кресло, - нет. Доктор задерживает взгляд на его лице. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. - Скажите, вы эмоционально зависимы от своего парня? Что? Эмоционально зависим. Что это вообще значит. Доктор прохладно смотрит в неотвечающее лицо Питера, как будто ждал именно этой реакции. Потом записывает что-то к себе в блокнот и говорит: - Что ж, я назначаю вам оланзапин, - снова что-то черкает старой перьевой ручкой, - это такой атипичный нейролептик, или антипсихотик нового поколения, - и внимая недоумевающему взгляду Питера поясняет: - легче переносится, - опускает взгляд обратно, - и также назначаю вам групповую терапию... - Зачем? - ...и жду вас через неделю в это же время. - Зачем групповая терапия? - Питер даже привстаёт в кресле, упираясь влажными скользящими руками в подлокотники. Это словосочетание вызывает иррациональный ужас, как будто он уже видит себя на пластиковом стуле из Икеи посреди суицидников и наркоманов. Сердце отдаёт вибрацией в горло. Доктор склоняет большую наполовину лысую голову к плечу, в приглушенном вечернем свете, якобы призванном создать располагающую атмосферу, будто присматривается к Питеру, как к товару. Питер смаргивает наваждение. - Людям с вашим диагнозом свойственно вступать в интенсивные, напряжённые и нестабильные отношения, - он выделил слово нестабильные, кажется, чуть сильнее, но на самом деле, он выделил каждое слово, однако тут же смягчился, - групповая терапия призвана, так сказать, расширить ваш круг взаимоотношений. - Я могу не ходить на неё? - Питер не замечает, как под языком собирается слюна, а нёбо и щёки пересыхают. - Вы можете выбрать любую групповую терапию в городе, как в государственной клинике, так и частную. Питер мельком смотрит в окно. Стемнело. Манхэттен загорелся. Наверное, у Доктора А. Гинзберга он последний на сегодня. Он забирает рецепт на оланзапин, сразу складывая его пополам и засовывая в задний карман узких-узких джинсов. Наскоро прощается и, доставая тонкий телефон на ходу, почти выбегает из сливочного кабинета с тенями по стенам, туда, в шум и горящие таблоиды. На часах ровно двадцать ноль-ноль. Питер заскакивает в бар, как в последнее такси, и сразу же машинально нажимает на экран по красному кружку отбоя вызова, видя его. Джеймс сидит за дальним столиком, который под стеной из мутного стекла с навороченной инсталляцией какой-то новой модной художницы-феминистки из бутылок из-под алкоголя и флаконов из-под духов. Перед ним тёмная бутылка пива, и у Питера перехватывает дыхание. На Джеймсе гольф под самую челюсть, такой обтягивающий, что Питер видит каждую тень от каждой мышцы на руках, плечах, груди. Жетоны мерцают золотистым отливом в свете, проходящем через бутылки. Питер прикусывает губу. Считает про себя: один, два. Один, два. Быстро. И шагает вперёд. Одёргивает пиджак. Лацканы, потом рукава. Он говорит: - У вас не занято? - и смеётся, когда Джеймс резко поворачивается. Питер плюхается на стул, сразу же хватая коричневую бутылку и делая глоток. - Вишня? - на языке остаётся едва сладковатая пивная горечь. Джеймс легко забирает бутылку из питеровой ладони, как будто специально как можно дольше соприкасаясь пальцами с его всё ещё холодной кистью, тоже отпивает. Кивает: - Вишня. Питер смотрит ему в глаза. Они такие светлые, что в них тоже отражаются разноцветные подсветки. Такие большие, что в них вмещается отражение Питера в обрамлении огней. Питер думает всего секунду перед тем как, упершись локтями в стол, заползти на него пузом, чтобы приблизиться к широкому загорелому лицу. Питер шепчет в самые-самые губы, сухие и тонкие: - Я скучал, - и оставив на них лёгкий поцелуй, сразу же слышит: - Врёшь, - таким же шёпотом. В самые губы. Смотреть на него так просто. Говорить с ним так просто. Трогать его плечи руками, чтобы согреться, так просто. Кажется, ему так просто довериться. Питер улыбается: - Вру, - но видя, что рот Джеймса тоже слегка изгибается в едва заметной улыбке, добавляет: - но я думал о тебе. И это правда. Слышится глухой стук донышка бутылки о стол, прежде чем Джеймс говорит: - Я возьму тебе сок, - и встаёт. Питер, даже задрав голову, всё равно чуть ли не проезжает носом по его животу, так близко он подполз по столешнице, но у него всё-таки хватает наглости крикнуть вслед: - Я хочу дайкири! Джеймс щёлкает пальцами, не оборачиваясь. Питер подкладывает мягкую ладонь под голову и, не сводя взгляда с удаляющейся к бару фигуры, съезжает обратно на своё место. Становится скучно. Питер опускает веки, чтобы вспомнить слова доктора. Людям с вашим диагнозом свойственно вступать в интенсивные, напряжённые и нестабильные отношения. Был ли Джеймс нестабильным? Напряжённым? Были ли их «отношения» такими? Почему Питер вообще думает о том, что говорят седые хрены из больниц? С каких пор он начал их слушать? Сколько диагнозов ему поставили? Почему ему не наплевать вдруг? Хочется, очень хочется дайкири. Может, ему нравились все коктейли с лаймом. Может, ему нравилось напиваться. Наследственность страшная штука. Может, ему надоело хлестать одну только Кровавую Мэри, а потом ехать домой в одиночестве, захлёбываясь воздухом в машине, словно грязной водой. Может, ему просто слишком сильно нравилась его игра, так сильно, что он хотел, чтобы Джеймс уехал с ним сегодня, к нему домой. Хотел класть голову ему на плечо в такси, хотел спрашивать, чем он сейчас занимается, может быть, даже что-то про юность. Хотел, чтобы он приобнимал Питера, когда они войдут в дом. Джеймс возвращается неожиданно, Питер вскидывает голову. Перед ним опускается высокий стакан с оранжевым соком и чёрной трубочкой. И как только Питер открывает рот, запотевший бокал на толстой ножке, с дайкири. Он хитро прищуривается, смотря на вновь сидящего перед ним Джеймса. - Если бы я не знал тебя, подумал бы, что ты хочешь напоить меня и воспользоваться ситуацией. Джеймс усмехается сквозь зубы, почти беззвучно. - Всего лишь поощряю твой подростковый алкоголизм. - Поощряю. Ты где это слово откопал? - Питер сразу снимает с бокала дольку лайма и прикладывает к языку. Сжимает зубами. Пока Джеймс салютует ему своей бутылкой, сок течёт прямо по языку в горло. Вытаскивает ядрёно-зелёную шкуру. Запивает. Делает так пару раз. Отставляет пустой бокал. Говорит: - Хочу, чтобы ты поехал сегодня со мной, - играет трубочкой в стакане с соком. Джеймс слегка откидывается назад. - Всё, что хочешь, всё получишь. Он смотрит на Питера не моргая. Смотрит, как поволока застилает радужки его глаз, как расплывается его зрачок, как ресницы бросают тени на белки. Как он ведёт плечами так, что в вороте футболки под пиджаком становится видно тонкие ключицы, а потом ложится скулой и щекой на предплечье, почти прикасаясь к поверхности стола. - Тогда хочу ещё водку, - второй рукой указывая пальцем на сок, - прямо в этот стакан. - Хорошо, - серьёзно кивает Джеймс, но углы губ выдают его. Питер шепчет: - Ты чудо, - и закрывает глаза, слушая модную барную музыку. Когда Джеймс выливает шот водки прямо в стакан Питеру, он чувствует что-то в яремной впадине. Может быть, это чувство, которое надрываясь орёт: ему шестнадцать, а тебя скоро Старк завалит, твою мать! А может, не оно. Может, это что-то другое. Когда они выходят из бара в Нью-Йоркскую ночь, Питер невесомо держит его кончиками пальцев за руку, но спрыгивает с порога у входа и отпускает. Джеймс видит его тонкие ноги, сквозь две чёрные тени, утопающие в жёлто-малиновых неоновых огнях, маленькие ступни и шорох белой резиновой подошвы по асфальту, музыка, музыка, гомон и его свободные руки, пальцами растворяющиеся в ночной терпкой дымке, отливающий красным профиль и сразу же — глаза. Глаза огромные, влажные, горькие, как две растаявшие конфеты из тёмного шоколада, паркий туман, облепляющий кожу, как плёнка. Джеймс протягивает ладонь вперёд, туда, к нему, но пальцы касаются только прохладного воздуха, а стройная, будто бы вся из дымки, фигура ускользает, утекает, бестелесная. Остаётся только испарина на шее, стекающая холодной каплей за воротник. В такси от Питера пахнет алкоголем, манго и почему-то больницей, этот особенный запах врачебных кабинетов и холлов, пропахших спиртом и медикаментами. Химический запах. Питер, закинув ногу на бедро Джеймса, едет молча. Когда они доезжают до Атлантик-Сити, ночь густой пастой обволакивает небо. Когда они входят в дом, их ждёт сюрприз. Стив. Там Стив. Его поджатые губы. Они говорят о чём-то с Тони, но как только слышат звук разъезжающихся дверей, оборачиваются, как по команде. Первое, что ловит Джеймс взглядом, побелевшие костяшки Тони на сжавшей стакан с виски кисти. Он хочет как ни в чём не бывало поздороваться, но Питер путается в ногах и хихикает, и Джеймсу приходится обернуться на него и подать руку. Тот одними губами шепчет: - Люблю тебя, - кладя свою особенно ледяную ладонь на его, словно красавица Белль. Он делает это так, что и Стив, и Тони без единой проблемы могут прочесть по его губам то, что не услышали. Питер тащит его к лестнице, отсалютовав Тони и Стиву двумя пальцами. По пути Джеймс им только кивает. Комната Питера очень просторная. Не включая свет, Питер ведёт Джеймса к окну во всю стену. Прикасается свободной рукой. Там, за толстым стеклом видно водную гладь и, кажется, миллион огней Атлантик-Сити. Питер дышит на окно, ртом. Пальцем выводит большую букву «джей», крючок и горизонтальная линия, а потом оборачивается, откидываясь спиной на прозрачное, так, что его снова облепляют огни. Весь мир как будто любит Питера Паркера, другого объяснения Джеймс найти не может. Весь мир как будто создаёт красоту вокруг него. - Ты красивый, - произносит Джеймс первое, что приходит в голову. Питер запрокидывает голову. Упирается затылком в стекло. Его глаза пьяные-пьяные, большие и карие, как у Берты Моризо с картины Мане. Незабываемое впечатление. Он облизывает сухие губы перед тем, как медленно провести ладонью по груди Джеймса, пальцем по ложбинке между твёрдыми мышцами. И ниже, до самой пряжки ремня. И тянет на себя. Джеймс прищуривается, но принимает правила игры. У него нет выбора. Питер тянет его на себя, а он ничего не может сделать, кроме как сделать шаг вперёд. Иллюзия выбора, как сказал Питер. То, что мы выбираем, уже выбрало за нас наше прошлое. Выбрал за нас мозг. Джеймс не знает, почему его мозг выбирает всё это. Но. Он делает шаг вперёд. Вплотную к Питеру. Невольно задерживает дыхание, когда тот тянется к его губам, но замирает в миллиметре. Говорит: - Хочу сесть, - и смеётся, снова запрокидывая лицо вверх. Чёрт. Чёрт. Выдыхает. И вот Питер сидит напротив него на своей заправленной кровати, согнув ноги в коленях, специально просунув одну между таких же согнутых ног Джеймса, так, что их колени снова прикасаются, Джеймс не может объяснить это, тоже не может это объяснить, эти бесконечные прикосновения. Колено правой ноги Питера внутренней стороной касается внешней стороны колена левой ноги Джеймса, и так эти прикосновения чередуются, пока не закончатся ноги, и Джеймс готов был то ли усмехнуться, то ли разозлиться на то, что пацан заставил его так сесть. Как на какой-то ёбаной пижамной вечеринке семиклассниц. Питер долго молчит и улыбается, но потом, кладя руку на и так зажатую с двух сторон ногу Джеймса, как будто до этого прикосновений было недостаточно, говорит: - Я должен пойти на групповую терапию, - пальцы гладят ткань брюк. - Анонимные алкоголики? Питер усмехается, показывая зубы. Произведение искусства в тусклом свете ночника, которого явно не хватает для такой комнаты. Глаза отдыхают. Наверное, это то, чего Джеймсу недоставало. Наверное, сейчас он смог бы услышать тишину, настоящую тишину, а не писк в ушах, предвещающий очередной стресс, очередной звонок с работы, очередной разговор со Стивом. Он вдыхает полной грудью, а Питер отвечает: - Нет, - он хитро щурится, аккуратно перенося вес на ту руку, что упирается в чужую ногу. Секунда, и он грациозно, как кошка, цепляется второй рукой за плечо Джеймса, заставляя лечь на спину, - просто доктор сказал, что, - Джеймс чувствует на себе вес тела подростка, почти такого же веса, как обычное женское тело, слишком привычный вес, от этого трудно сосредоточиться. Он перебивает: - Доктор? - но Питер смазывает букву «р» влажным поцелуем. - Да, доктор, - шепчет в губы. Всё ещё чувствуется алкоголь, - он сказал, что у нас с тобой, - в горле что-то напрягается, и Джеймс не может вдохнуть. Питер, сжимая пальцы на его плечах, целует в линию челюсти. Один раз. Второй, - нестабильные и... Он тянется к краю кофты Джеймса, чтобы стянуть её, и когда стягивает, продолжает: - ...и напряжённые отношения, - швыряет чёрную ткань куда-то за кровать. - Что за доктор? - Джеймс изо всех сил старается игнорировать то, что Питер сидит на нём сверху, пока в груди разливается что-то горячее и по ощущениям красное. Втекает в лёгкие, под рёбра, поднимается по пищеводу, трахее, до самой глотки. Питер игнорирует. Достаёт что-то из заднего кармана. - Вот, даже лекарство мне выписал, - читает с бумажки, - оланзапин, нейролептик, - и кидает бумажку туда же, куда кинул гольф. Джеймс смотрит в худое лицо, в мягкие тёплые тени на веках и щеках, от ресниц, смотрит секунду, вторую, третью, прежде чем взять его в ладони. Безымянные и мизинцы зарываются в волосы на загривке, а Питер распахивает глаза от прикосновения металла к коже. - Тони знает, что ты ходишь к психиатру? Питер хмурится. Внутри всё останавливается. Кажется, что даже сердце на мгновение перестаёт качать кровь. - Это не его дело, - наконец тихо отвечает он. - Не дело Тони? Он ве... - Не дело Тони. Точка. На какую-то долю секунды Джеймсу показалось, что Питер сейчас встанет и скажет: уходи. Таким серьёзным стало его лицо. Так отрывисто прозвучал голос. Но Питер говорит: - Они все спрашивают, не хочу ли я покончить с собой. В голове отпечатывается: они все. В ладонях, словно начинает скапливаться напряжение, до самых кончиков пальцев, подрагивающее, неприятное. Сколько больниц с едким запахом ты прошёл, Питер? Сколько психиатров сказали тебе, что ты болен? Питер смотрит куда-то в сторону, в окно. Понижает голос до едва слышимого: - И иногда мне кажется, что... - осекается, запинается. Поджимает нижнюю губу. Раз-два. Моргает. Раз-два, - иногда мне кажется... - хмурит брови, взгляд блуждает по комнате. Останавливается на Джеймсе, - почему это так больно? Джеймс скорее чувствует, чем слышит. Он очень мягко берёт Питера за локти и переворачивается на бок вместе с ним. Питер снова просовывает одну свою ногу между его, а вторую кладёт сверху. - Жизнь — это всегда больно, - он гладит Питера по лопаткам, по тонкой линии позвоночника. Всё кажется таким далёким сейчас: юность, война, убийства, реабилитация, работа. Всё кажется сном, который когда-то ему приснился, а он запомнил. - Тогда я не хочу жить, - Питер шмыгает носом, очень тихо, но у Джеймса идеальный слух. Он смотрит прямо в глаза, хотя ночью всегда кажется, что куда-то намного глубже. - Хочешь, - Джеймс проводит большим пальцем по нежной щеке, - просто хочешь, чтобы вот здесь, - он указывает в место где-то под левой ключицей, где выступает рёберная кость, - не болело. Впервые он видит у Питера это лицо. Эти мокрые лужицы у нижних век и красные белки. Поэтому он обнимает его, прижимает к себе. И слушая чужие мокрые всхлипы, он сильно зажмуривает глаза, и проглатывает со слюной ком, вставший над гландами, и что-то, что он не может объяснить, заставляет его чувствовать, что скажи ему Питер убить Тони или кого-то другого, он убил бы его. Снял бы с предохранителя пистолет, спустил курок. Щёлк и выстрел. Щёлк и выстрел. Если хочешь. - Моя мама, - Питер снова шмыгает носом, уже громко, пытаясь стереть мокрое с лица, - умерла, когда мне было четырнадцать, Джеймс, - он поднимает взгляд и отстраняется от чужой груди, ложась на руку. Два с половиной года назад. Официальная версия: неполадки в турбовентиляторном двигателе. Никто не виноват. Два с половиной года назад Джеймс ещё не помнил себя. - Я знаю, что это не несчастный случай. Джеймс представляет взрыв самолёта в воздухе. Один, второй, третий. Как только опускает веки, сразу несколько встаёт перед глазами, будто это было на самом деле, а может и было, просто это вспомнить сложнее, чем людей, которых убил, стоя к ним лицом к лицу. Сколько самолётов и зданий он взорвал? Сколько таких подростков, как Питер, теперь... - Моя мать умерла, когда мне было двенадцать, - говорит Джеймс, - экономика рухнула, отец не зарабатывал, - Питер, будто затаил дыхание, - врачи сказали это была передозировка опиатами и вторичный ателектаз лёгких. Он ощущает, как Питер открывает рот, но ничего не произносит. - Отец умер, когда мне было уже двадцать, - всё кажется замыленным, чёрно-белым, как в кадрах старых фильмов, - в двадцать четыре почти все, кого я знал, погибли при нападении на Перл-Харбор, - он называет цифры: двенадцать, двадцать, двадцать четыре, но реально ли это всё? Все воспоминания густые, как дёготь, - остался Стив. Питер даже не моргает. Слёзы медленно ссыхаются у него на лице, стягивая белую кожу. - Потом я сорвался с этого поезда и... - иногда ему снилось, как Стив протягивает руку, вот они пальцы, так близко, ещё полсантиметра, но Джеймса затягивает чёрная трясина, он даже не может вдохнуть, не то что закричать, - и теперь я вспоминаю их лица. Лица людей, которых убил. Их имена. Должности. Вдруг что-то дотрагивается до его скулы. Подушечка пальца. - Останься со мной до утра, - шепчет Питер. Сердце опять застывает камнем внутри. - Всё, что захочешь, - точно так же отвечает Джеймс. Всё, что захочешь. Он долго смотрит, как трепещут длинные пушистые ресницы Питера, пока тот засыпает. Смотрит на шов его красной футболки, стежок, ещё один, ещё один. Родинка возле локтя, в небольшом углублении возле кости. Распавшиеся после долгой укладки волосы. Десяток веснушек на переносице и рядом с ней. Спокойное лицо похоже на белоснежный пейзаж, лопающийся от солнца, будто размазанный пальцами по холсту Джорджо Моранди. Джеймс убирает с чужого виска закрученную светлую прядь, еле слышно, так, что губы почти даже не шевелятся, говорит: - Ты мне нравишься. Питер морща нос, на полувдохе с зевком отвечает: - Знаю, - даже не открыв глаз. Значит, не спал. Джеймс думает, что ему сегодня уснуть не удастся. Поэтому он просто лежит до утра, до того момента, как погаснет последний огонь Атлантик-Сити и отблески перестанут скользить по питеровым волосам и коже. До того момента, как глаз настолько привыкает к каждой линии и точке его тела, что голове становится тяжело, а во рту пересыхает, до того момента, как Питер аккуратно прислоняет маленький сжатый кулак к стучащему сердцу Джеймса, и оно снова останавливается, а потом скачет, неровно и увесисто, как грузовая лошадь. Он лежит до того момента, как едкая темень рассеивается в серо-синий, а потом встаёт. Смотрит на часы: пять утра. В пять ноль две он спускается на первый этаж, целуя Питера в лоб перед тем, как уйти. Уйти от тёплого спящего тела оказывается очень непросто. В пять ноль пять он видит на кухне Тони. Он сидит за барной стойкой с планшетом в руке. Перед ним белая чашка с крепким кофе, пахнущим на весь этаж. Он уже в очередном гладком, как стекло, деловом костюме. Он уже причёсан и надушен, и он мельком поднимает взгляд на остановившегося Джеймса, двигая челюстью туда-сюда, а потом выдыхает, снова утыкаясь в планшет. - Понравилось трахать моего сына? - спрашивает он как бы между прочим. Джеймс сжимает зубы. - Никто твоего сына не... - не договаривает. Тони снова смотрит на него. Недоверчиво. Напряжённо. Подняв тёмную бровь. Как получилось, что они совершенно разные? Отец и сын совершенно разные. В Тони Джеймс видит много черт Говарда, Марии, и это отдаётся внутри, защемляет какой-то нерв в шее, за ухом и в виске. В Питере Джеймс видит Питера, и это волшебно. Наверное, он похож на мать. Тони собирается что-то сказать, но Джеймс качает головой. Нет. Он не хочет это слышать, чем оно ни было. На улице прохладно. Появляются облака. Когда Питер просыпается, солнце уже в зените, и не светит ему в окно. Когда он просыпается, рядом с собой он находит только свой выброшенный на пол рецепт на оланзапин и телефон. Нажимает на кнопку блокировки, читает входящее смс. «Я не стал тебя будить. Запишись на терапию». Зарывается лицом в подушку, но через минуту набирает: «Сходишь со мной?». И добавляет смайлик. Когда Питер встаёт, его лицо напоминает ему о том, что ночью он зачем-то плакал. Один из докторов, у которых Питер был, Р. А. Уилсон, сказал ему, что у него тревожный невроз. Он сидел, абсолютно неподвижный, как большая старая собака, перед зарёванным дёргающимся от каждого шороха Питером, и говорил: это нормально для вашего возраста. Говорил: вам нужна лечебная физкультура, релаксационный массаж и закаливание. Говорил: принимайте контрастный душ и пейте рыбий жир. Говорил: могу порекомендовать вам хорошего массажиста. Уже тогда Питер понял, что с ними, с этими докторами, с самими что-то не в порядке. Он покрутил в руке рецепт. И кинул его в верхний ящик тумбочки ко всем остальным бессрочным рецептам, которыми он не воспользовался. Когда Питер спускается, Тони говорит что-то своей высокой помощнице-блондинке, а та кивает. Питер впервые смотрит на неё. Она слегка выше Тони. У неё скромное платье. Острый нос. И красные щёки. Питер потягивается в проходе, и только тогда две пары глаз замечают его. - Доброе утро, мистер Паркер, - деловито здоровается блондинка и, кивнув последний раз Тони, уходит, стуча тонкими шпильками. - Привет, - запоздало кидает Питер в ответ. Тони не ходит вокруг да около: - Что ты вчера устроил? Питер вскидывает брови. Он буквально чувствует, как кровь приливает к лицу, к рукам. Как лёгкие вибрируют от вдыхаемого воздуха. - Что я вчера устроил? - повторяет, будто ничего не припоминает такого из ряда вон. - Ты прекрасно понимаешь. - Я не понимаю, - Питер только говорил, но внутри он кричал. Каждая клеточка его тела кричала. Каждая пора на коже кричала. Каждый орган. Питер только смотрел исподлобья, но всё внутри него скалилось и рычало. С каждым новым глубоким вдохом Тони, Питеру казалось, что он сам — дышит свободнее. - Я не желаю... - начинает было Тони, но воздуха не хватает, сколько бы он ни вдыхал, - я не желаю видеть его в этом доме. Питер, стоя напрягшись, распрямляется. Смотрит прямо. Перед глазами маятник доктора Гинзберга. Тук-тук. Тук-тук. - А я не желаю видеть тебя, - очень спокойно, - упс. Кажется, наши желания не исполняются. В голове как будто ничего не осталось. В груди ничего не осталось. В ногах и руках. Выветрилось. - Ты не знаешь его, Питер, - говорит Тони. И Питер качает головой, точно так же, как это делал Джеймс на этом же самом месте этим же самым днём, и Питеру кажется, что на секунду в выражении лица Тони он видит страх или отвращение, но он только делает шаг вперёд: - Нет, это ты не знаешь его, - сжимает руки в кулаки, почти толкая тоже подошедшего Тони, почти тыча его пальцем в грудь, становится горячо в голове, прямо подо лбом, под копной нерасчёсанных волос, и на мгновение всё плывёт перед глазами, но он только сильно сдвигает брови вместе и смотрит, смотрит. - Питер, я не хотел, чтобы ты знал, чтобы ты винил кого-т... - Чего? - цедит сквозь зубы. Хочется впиться ногтями в лицо Тони Старка. И заорать. Но он только смотрит. - Мэри не... - Не смей произносить её имя! - всё внутри клокочет, и Питера бьёт лихорадкой, и слёзы, горячие, живые, стоят в его глазах, как болото, и жгут, и кажется, сейчас произойдёт что-то такое, от чего солнце погаснет, мир лопнет изнутри, и поэтому Питер орёт это: не смей произносить её имя, и наконец бьёт Тони ладонью по груди, но не чтобы ударить, а чтобы не сойти с ума. Сердце колотится как сумасшедшее. В грудине, в гортани, в голове. Везде. Оно везде, сам Питер — один огромный чан с красной кровью, и она пульсирует, а он задыхается. Манхэттен авеню. Эш стрит. Риверсайд бульвар. Ист двадцать пятая. Манхэттен авеню. Эш стрит. Риверсайд бульвар. Ист двадцать пятая. Манхэттен авеню. Эш стрит. Риверсайд бульвар. Ист двадцать пятая. Ма... дыхания не хватает. Слова упрощаются до одной буквы, одна буква, ещё одна буква, третья, четвёртая. М. Э. Р. И. Мэри, Мэри, Мэри. Её имя, её чёртово имя. Господи. - Питер... - Тони пытается приобнять сына, но он отбрыкивается, размазывая воду по красному-красному лицу, и тогда, будто в подтверждение словам Питера, он говорит: - это был не несчастный случай. Рыдания прекращаются. Питер замирает. Смотрящие на Тони огромные глаза, точь-в-точь как у жены, замирают. Приоткрытый размазанный неровной линией рот, точь-в-точь как у жены, замирает. - Траск Индастриз, - продолжает Тони, видя, что Питер неподвижно ждёт его слов, - не желала принимать у себя журналистов. Брок что-то на них накопал, - нервно облизывает сжатые губы, - они связались с Гидрой, чтобы... уладить проблему... с Эдди Броком и Мэри Паркер. Питер смаргивает пелену, вмиг ощущая, как от глаз до подбородка прочерчиваются две горячие мокрые полоски. - И Гидра послала своего лучшего оперативника. Питер качает головой. Не так как раньше. Медленно. Нет. Но губы сами шепчут сквозь застывшую в углах солёную воду, не веря, не веря, не веря: - Зимнего солдата. Тони кивает. - Зимнего солдата. И постояв всего пару секунд, ободряюще сжав плечо Питера, он уходит. Питер не знает, сколько после этого он стоит там. Ватные ноги идут на автомате, поднимают его на одну ступень, ещё на одну ступень. Выше, дальше, выше. Доктор Х. Томпсон говорил ему: вы полны страха и ненависти. Говорил, что препараты — не панацея. Говорил о когнитивной терапии. Советовал при очередном приступе паники повторять про себя улицы города, проговаривать одну за одной, одну за одной, пока не успокоишься. Джон Стрит. Эйлен Плейс. Мэйден Лейн. Седьмая Авеню. Питер захлопывает дверь и ударяет по ней ребром ладони. Чёрт. Ещё раз. Смотрит на так и не застеленную кровать. Зажмуривается. Ещё раз. Джон Стрит, блядь, блядь, эта ёбаная херня не помогает, нихера не помогает, лопатки утыкаются в дверь, и он пытается вдохнуть, но в лёгких больно, где-то слева больно, как будто боль опять растекается по аорте, в каждую вену, в каждый капилляр, надувается, вот-вот лопнет, боль, боль, боль. Опять боль, а ведь он так хотел, чтобы всё прекратилось. Питер прижимает саднящую ладонь к груди. Именно там, слева. Но не помогает, и он втягивает ртом воздух. Снова маленькими порциями, чтобы не потревожить грудную клетку, а сердце стучит, как раньше, гулко, громко, и ему плевать, что Питер сейчас оглохнет или сдохнет нахуй. Он ложится на кровать, свернувшись и подтянув кисти к своду рёбер, а к ним колени. Уткнувшись лбом в большие пальцы. Джон Стрит, - горькая губа мокро касается другой, прокусил, опять, горько, горько, вкус металла вот рту, больницы, улыбки, ненастоящие, пластмассовые, ничего страшного, они говорят, ничего страшного, мол, нужно пережить, начать новые взаимоотношения, отпустить старое, помириться с теми, кто дорог, но Питеру никто не дорог и ничто не дорого, и как бы он ни хотел, он не может начать двигаться дальше и... Эйлен Плейс, - кровь размазывается по зубам и подбородку, он ещё не чувствует боли, за другой болью, ещё нет, но скоро губа вздуется, покроется коркой, и Питер будет смотреть на себя, снова смотреть на себя не в силах прекратить. Мейден Лейн. Он наконец вдыхает в полные лёгкие до хруста. Телефон коротко звенит о новом смс. Питер смотрит сквозь дымку. «Если хочешь». Закрывает глаза. Сжимает телефон что есть силы и не глядя кидает его в стекло. Треск оглушает его. Седьмая Авеню.