Дурман

Дождь однообразно стучит по окнам и лужам вторые сутки подряд, без перерыва. Воздух холодный, небо весь день серое, но в баре, в общем-то, вполне сносно. Сколько он уже здесь находится? Такое ощущение, что со вчерашнего дня, но этого не может быть, ведь бар, по идее, должен закрываться. По правде сказать, такие одинокие посиделки со стаканом напоминают нескончаемое чаепитие у Безумного Шляпника — вчера ты здесь, сегодня ты здесь, и завтра тоже ты будешь здесь, потому что время для тебя остановилось на этой простой волне, забирая твою жизнь мало помалу. Кстати говоря. Дин смотрит на часы — без четверти полночь. До закрытия еще часа два минимум. В околоземное окошко под темным потолком видно, что на улице ночь, а дождь всё идет. И возвращаться в этот раз некуда, буквально некуда, если не считать пустой номер — местом, куда стоит вернуться. Черт, да у него сейчас даже любимой машины нет. И вообще никакой машины нет. И Сэма… Потому что Сэму с чего-то кольнуло в жопу отправиться в единоличное «паломничество». Божья земля — так называют эти красные выжженные пустыни, где носятся дикие мустанги и рогатые ящерицы стреляют кровью из глаз. Дин не знает, отчего пошло такое название, и какое отношение этот земной ад имеет к Богу. Но очень хотел бы узнать. Понятно, что такого парня как Сэм, пустыня может заинтересовать разве что на канале Дискавери. И сейчас он всего лишь держит путь через нее в какой-нибудь знаменитый город на западном побережье — бездушном, праздном и бесстыдно обнаженном. Уже не Стэнфорд, а какой-нибудь Лос-Анджелес… Дин бы не захотел там жить ни за какие пироги мира. Одни только загорелые мальчики в обтягивающих джинсах бесят его неимоверно. Да, именно мальчики, а не девочки. Дождь беспрерывно идет, словно нарочно, оплакивая отъезд одного двухметрового идиота, а Дин сидит в баре и тупо пьет. Пить для него — самое привычное дело. Потому что он — охотник. Или не поэтому… Не все охотники много пьют, это правда. Сэм пьет мало, да и многие их знакомые коллеги, скажем так, не злоупотребляют дружбой с зеленым змием. Бобби и Джон пили, это да, но у них были на то все причины. Убитые любимые жены и бла-бла-бла, почти что классика со страниц какого-то готического романа. А Дин… ну что — Дин? Если попытаться припомнить, то впервые серьезно и много пить он начал после ухода Сэма в университет. А что, разве этого было мало? Разве эта, не столь готическая и драматическая причина, как у других, говорит о том, что он более слаб? Более привязан и зависим — это да, это возможно… Стоит Дину остаться без известной лохматой и непредсказуемой «части себя», как он все больше отрывается от реальности. И погружается в марево из образов, звуков, спиртных паров и воспоминаний, которые кажутся ему реальнее и живее, чем всё, что на самом деле происходит вокруг. Потому что в воспоминаниях есть Сэм. А вокруг — всего лишь другие люди или нелюди, и они не способны вдохнуть в него и каплю настоящей жизни. Обычно воспоминания Дина о Сэме самые разные, от милых, детских и смешных, до трогательных и трепетных. А одни из самых любимых — это он и Сэм на большой дороге. Или под звездами, на капоте Импалы, с пивом в руке — так гармонично, так правильно… Дин знает, что и Сэму они также дороги. А вот беспредел Дин вспоминает лишь когда дрочит. Потому что без этого неизбежного действа такое никак не получается воскрешать в памяти. Но в эту унылую одинокую ночь, которую не в состоянии скрасить ни одна даже самая шикарная и умелая красотка, какое-то обострение. Сэма хочется до вывиха мозга и до остановки сердца. А все приходящие картинки о нем исключительно из раздела «секс, похоть, интим». Дин уже выпил немало крепких напитков, включая не такой уж и дешевый абсент, и его долгое неудовлетворение, тоска и любовь, смешиваясь с градусом, обретают в крови тонкое блаженство сладкой настойки, а в голове кружится зеленый туман-дурман. Он слагается в удивительные, живые и чувственные образы, ткет материю несуществующего пространства в тонкой грани между реальностью и призраком, между воспоминаниями и сновидениями. Дин так пьян, что все эти горячие кадры о любимом даже не вызывают сейчас заметного стояка, но приносят какую-то безмерную радость, удовлетворение и покой измученной душе…

*

Вот Сэм лежит на кровати и вдумчиво читает очередной учебник. Вернувшийся только что из-под машины Дин с разгона плюхается с ним рядом в своих рваных и грязных джинсах, в почерневшей белой майке. — Фу, от тебя мазутом несет, — морщится Сэм, — и не только. — Наша умненькая принцесса не отличает масло от мазута? — усмехается Дин. — А запах пота, если ты о нем — это просто запах настоящего мужчины. — Это просто сигнал, что тебе пора принять душ. — Сучка… Иди сюда. Дин тянется за поцелуем, но Сэм, не отрываясь от своих занятий, упорно отворачивается, и губы старшего попадают в нежную щеку. Но тот не сдается, пытаясь повернуть к себе мелкую заразу. — Ты мне мешаешь, — замечает Сэм. — Это твоя дурацкая книжка нам мешает. — У меня завтра важный тест. Дин!.. — возмущается Сэм, когда настырные губы, не заполучив рот, настигают его нос и глаза, и беспорядочно, мягко касаются их. — «Важный тест» звучит так же нелепо как «важная херня», — замечает Дин. — Нельзя всю жизнь только охотиться и лизаться. — Почему? — Потому что. — Скажи почему. — Потому что в мире есть много чего еще. — Понятное дело. Но чего именно тебе не хватает? Сэм молчит, а Дину вдруг становится страшно, и он не переспрашивает. Только облокачивается о поднятую подушку и тянет мелкого на себя. Этому Сэм не противится, а удобно располагается в объятиях брата, сидя между его разведенных ног и привалившись в нему спиной. Однако тяжесть в паху старшего наливается слишком быстро, и он осторожно переворачивается набок, расстегивая попутно ширинку, высвобождая измученный член и всё также прижимая к себе мелкого. Блестящие каштановые волосы щекочут Дину нос. Пахнет от Сэма фруктовым шампунем и почему-то шоколадом. Видать, поскорее схомячил, пока сидел тут один. Этот сученок не из тех, кто делится, к сожалению. Это Дин еще в детстве понял, с того Хэллоуина. Пока у Сэма сам не заберешь — он о тебе и не вспомнит. А вот когда у него что-то заберешь — тогда запомнит на всю жизнь… Не человек, а кадр. Но сейчас Сэм спокойно учит свой драгоценный урок, доверчиво лежа в руках старшего, и как будто не замечает полностью вставший член, упирающийся ему в поясницу и спину. Конечно, не заметить такое нельзя, просто Сэм ничего не имеет против. А Дин не настаивает. Если Сэм сказал, что ему надо учить… тут ничего не поделаешь. Но, ежкины матрешки, как у него только получается?! Старший не может не удивляться — как Сэм способен еще что-то учить в таком положении?! Дин всегда твердо убежден, что Сэмми странный, но иногда ему кажется, что Сэм — просто ненормальный. Этот уникум действительно не притворяется: он перелистывает страницы, читает и запоминает эту жуткую хренотень… — Как у тебя еще мозги из ушей не полезли? — презрительно ворчит Дин. Сэм довольно улыбается, судя по голосу: — Ну, у тебя, если что-то из ушей и полезет, то точно не мозги. — «Ха-ха». Это у тебя скоро из всех отверстий кое-что лезть будет, когда я с тобой закончу. — Мерзость какая. Шшш, не мешай. — Еще шикает на меня… Они продолжают так лежать вместе, и полностью эрегированный член Дина по-прежнему прижимается к спине Сэма, через его футболку. От этого старшему вдруг становится так хорошо, так спокойно... это чувство нечему уподобить. Так гармонично и доверительно располагается младшенький в его объятиях, так интимно они оба молчат о поджидающей его сзади огромной штуке. Даже крамольные мысли отходят у Дина на второй план, уступая место какой-то глубокой, тянущей за самый центр сердца близости. Время в раю летит незаметно. И спустя полтора часа, когда книга валится на кровать, Дин обнаруживает, что Сэм задремал. Возбуждение потихоньку спадает, и внутри все больше разливается всепоглощающее благоговение. Дин находит на постели расслабленную кисть спящего брата и осторожно прикрывает сверху своей.

*

Губы Сэма нежные, теплые, небольшие и аккуратные, очень красивые… Ощущать их под своими губами — каждый раз погружаться в сладкое облако, нырять в озеро тихого блаженства. Каждый раз чувствовать себя опоенным безумной радостью… и скованным безумной похотью. Минуты, а то и часы, летят со скоростью света, пока Дин проникает языком между гостеприимно приоткрытых губ младшего и нежно и тщательно исследует его шелковое лоно. Обычно напор постепенно усиливается, потому что Дин никак не может насытиться этим сладким и милым ротиком. Старший может часами буквально трахать Сэмми в рот, жадно вылизывать его, грубо проталкиваться внутрь. Сэм полностью отдается, потихоньку отвечая, позволяя Дину владеть им, задавать ритм, позволяя иметь себя в рот этому голодному, жадному до него языку и губам. Дин никогда не переставал удивляться, до чего же чувствителен Сэм в его руках. Однажды Сэмми кончил только от одних его поцелуев… Это случилось на заднем дворе Бобби. Был жаркий и бесцельный день, брошенные развалюхи за домом все также догнивали свой век, а Дин и Сэм вновь спонтанно и непреднамеренно оказались в руках друг друга. Дин интенсивно, но неторопливо, со вкусом вылизывал любимые губы и рот. И спустя чуть более полчаса Сэм просто застонал ему в поцелуй, выгнулся в его сильных руках и слил прямо себе в штаны. И тут же смутился, дурачок, дернулся куда-то… Дин сразу крепко прижал его к себе, не в силах не то что отпустить, но и позволить отдалиться от себя хоть на пару дюймов. Ему было необходимо чувствовать брата в этот момент, ощущать учащенное биение его смятенного сердечка под своими руками. А еще Дина до чертиков тешила мысль, что Сэм кончил от одних только его поцелуев. Только от его губ и языка. И такое может случиться у Сэмми только с Дином, вот что самое прекрасное. Когда Сэм немного успокоился, и его сердце стало биться ровнее, старший стал мягко надавливать на его плечи, заставляя опускаться. Младший прерывисто выдохнул и мотнул башкой, заметно противясь. Дин упорствовал и усиливал давление с мягкого на непреклонное. Под этой возбуждающей силой и повелительным главенством Сэм потихоньку дался и послушно опустился на колени. Расстегнул ширинку, выпуская огроменный твердый ствол брата и занялся привычным делом. Готовый, полностью стоящий член Дина всегда был слишком большой, но Сэм как-то умел брать его в себя. Головка очень крупная, и Сэм любил целовать ее и облизывать своим умелым языком. Так же, как и удерживаемый ствол — напряженный, каменный, увитый венами. Он был едва ли ни еще толще, чем головка, и даже такие длинные пальцы, как у Сэма, были не в состоянии хорошенько обхватить его. Наслаждение, когда младший брал в свой красивый ротик эту головку и посасывал, сносило голову. В предельном возбуждении Дин никак не мог перестать потихоньку толкаться своей дубиной в нежный шелк рта Сэма, пока младший не оказывался полностью насажен. Дин сходил с ума, чувствуя, как поддаются по всей длине стенки горла, расширяясь под его пульсирующим стволом. Руки старшего крепко сжимали или перебирали спутавшиеся волосы на прижатом затылке. Обычно хватало всего несколько движений, и, не в силах выдержать, старший кончал прямо туда… так глубоко, так непозволительно… А Сэм глотал, или точнее, просто послушно и охотно принимал всё, что в него обильно вбрасывалось и втекало из Дина. Принимал всё до последней капли, с любовью глядя брату в глаза. Часто он и сам кончал только от того, что Дин трахал его в рот.

*

Сэм не сразу смог принимать в себя огромный размер старшего… И выглядел таким забавно виноватым по этому дурацкому поводу. Дин целовал его и повторял, что это ерунда, и уж точно не за что тут чувствовать себя виноватым. За что? За то, что он такой узкий и тугой? Да это только еще больше сносило крышу. И Дину доставляло огромное удовольствие просто засовывать один или два пальца в такое маленькое горячее отверстие, наслаждаясь его теснотой и силой давления. Представляя, как широко он растянет потом эту тугую дырочку своим толстым членом, Дин настойчиво трахал Сэма двумя пальцами и добивался самых потрясающих и неожиданных результатов. Всего лишь небрежно тыкаясь подушечками в его блядский бугорок, Дин мог заставить Сэмми стонать, выгибаться, хвататься за его руку, умолять, кричать, и наконец, даже бурно кончать, часто-часто сжимаясь на его пальцах, задыхаясь и совершенно не дотрагиваясь до собственного члена. «Дин, Дин, Дин, Дин, Диин, Дииин…» — это бесконечное, самое прекрасное в мире соло не покидало его ушей. Несколько недель они в основном только тем и занимались в постели, часто и забыв обо всем остальном на свете. Дин вылизывал своего Сэма буквально с головы до ног, снова и снова, зацеловывая, делая из него какой-то фетиш и доводя до безумия. В тугую дырочку младшего помещалось все больше пальцев. Сэм конечно же ежедневно зудел, умоляя трахнуть себя, а не трепетно беречь и носиться, точно с какой-то девчонкой. — А если мне нравится тебя беречь и носится с тобой, как с девчонкой? — возражал Дин. — Хотя сравнение некорректное: я ни с кем никогда так не носился, будь уверен. Сэм фырчал, хмурился, без конца дулся, обижался, злился, но терпел. Выбора не было. Дин сделал интересное наблюдение, что чем сильнее Сэмми на него злился, тем лучше, дольше и сильнее потом кончал. Поэтому большого греха в своем возможно излишне заботливом отношении старший не видел. Тем более, что Сэм всегда был занозой в заднице, чего бы дело не касалось. Не стоило ожидать исключения и от секса. Хотя и Дин тоже был хорош. Если бы он смог, он бы потянул еще, но… В эту душную ночь Сэм совершенно заласкан, перевозбужден и болезненно разнуздан. Он свободно и жадно принимает три пальца Дина, и ему этого до обидного мало. Старший снова вылизывает его, целует своими невозможными губами. Обхватывая рукой, мягко ласкает ствол по всей длине, собирает большим пальцем выступающую смазку. Лежа на спине, Сэмми без конца уже не то скулит, не то хнычет, раскрываясь и нетерпеливо беспомощно двигая бедрами, словно пытаясь трахать воздух. Видя, что Сэм уже буквально ничего не соображает от желания, Дин ломается. Он обильно наполняет младшего смазкой из тюбика и пробует всунуть свой возбужденный до боли член в разработанный пульсирующий вход. Огромный толстый ствол, против всяких ожиданий мягко и легко проскальзывает и погружается в горячую, изнывающую плоть. Сэмми хорошо раскрывается, совсем не зажимаясь, а охотно и жадно принимая в себя массивную твердость брата. Обволакивая тугой упругостью, его мышцы впервые расходятся так широко. Сэм затихает мгновенно с потрясенно расширенными от удовольствия зрачками. Член Дина спокойно погружается в него до самого конца к большому удивлению старшего. Полностью войдя в Сэмми, он не двигается и целует его в покрасневшую скулу, бормоча: — Хочешь меня, малыш… Как же сильно ты хочешь… И также мягко покидает раскрытое полностью тело. Сэм удивленно стонет, оказываясь снова пустым, совершенно ничего не понимая, но полностью доверяя и подчиняясь старшему. Перевернув брата на живот, Дин сверху снова плавно въезжает в него и замирает, наслаждаясь этим ощущением — Сэмми сжимает и обхватывает его со всех сторон. Нанизанный и изнемогающий, Сэм первым делает толчок. Просто приподнимает бедра, резко насаживая самого себя до конца на распирающий его агрегат, затем еще один толчок… бедра лежащего, ничего не видящего вокруг Сэма двигаются вверх-вниз, толкая вздернутую задницу на блестящий от смазки ствол брата, трахая себя этой громадиной быстро и безжалостно. — Дин, Дин… Дин мечтал делать всё мягко, медленно и нежно в их первый раз, но еще минута и он срывается в тот же древнейший танец тел, вбиваясь в ненасытно ноющий жар Сэма с агрессией дикого животного. Сэм громко вскрикивает с каждым жестким толчком всё выше и выше, впервые испытывая внутри себя такое заполнение и поступательный натиск. Хватает всего десятка таких движений верхнего, и заждавшаяся Дина, распаленная плоть младшего начинает резко и неконтролируемо сокращаться. Сэм с криком срывается в оргазм, сильно заливая спермой простыни под собой. Дин чертыхается и матерится, выходит из него и в пару движений кулака по стволу срывается следом. Продолжая двигать рукой, старший заливает Сэма многочисленными белесыми струйками из своей подрагивающей дубины, с тонким сладострастием распределяя брызги спермы по волосам, по спине, и особенно по трахнутой заднице негодника. Это действо, как и получающийся вид младшего, всегда вызывало у Дина глубокое моральное удовлетворение. И, судя по всему, у Сэма тоже. Только в этот раз он слишком потрясен, а сразу после — слегка обеспокоен. — Что-то… что-то быстро как-то… — приходя в себя, бормочет Сэм смущенно и чуть взволновано. «И кто в этом виноват?» — хочется заметить Дину. — Лежи и не парься, умник. Через пару минут продолжим, — уверенно успокаивает он, обнимая брата одной рукой и сдержано прижимаясь к его виску губами.

*

Сэмми внутри горячий и нежный, словно бархатный. И тугой, несмотря на то, что старший раскладывает и трахает его постоянно, с завидной частотой и регулярностью. Яркое солнце врывается в широкие и высокие фигурные окна комнаты, делая волосы Сэма светлее, чем обычно. Сальный взгляд Дина оглаживает крепкое и стройное мускулистое тело младшего, сидящего с ногами на старой двуспальной кровати. Для такого заброшенного и наполовину развалившегося дома этот траходром сохранился на удивление неплохо. Разросшийся зеленый плющ увивает узорную решетку его изголовья и распространяется дальше по всей стене — такой же неуместный кусочек дикой природы в человеческом жилище, как и кусочек святого рая на грешной земле. Сэм совершенно голый, полностью раздетый братом, облокачивается на подушку и потихоньку раздвигает согнутые в коленях длинные ноги, не отрывая внимательного взгляда от голодных глаз Дина. Связи из похоти, любви и одержимой тяги между ними натянуты как струны. Не отрывая взгляда, Сэм берет два своих пальца в рот, а затем, смоченные в слюне, погружает их себе в другую дырку… Едва слышный удовлетворенный звук облегчения, и вот уже младший поступательно двигает ими, готовя и трахая самого себя. Дин забывает сглатывать, и вообще выглядит как человек под глубоким гипнозом. Без единой мысли в голове он лишь подсаживается ближе. И вскоре сам бережно вводит два пальца в приоткрытые губы Сэма. Осторожно двигается внутри, так хорошо, так там нежно, так тепло и мокро. Трахает этот еще незанятый вход пальцами, имитируя очередной половой акт, принуждая Сэмми сосать. Затем вынимает и приставляет их к уже занятой дырке, ожидая что Сэм сейчас вынет свои пальцы, уступая ему место. Но тот и не думает. Зато в его невозможных чистых глазах Дин читает разрешение… И приглашение. И тогда он просто мягко скользит в него, растягивая покрасневший вход. Без труда добавляет к длинным пальцам Сэма свои. Теперь они смотрят друг другу в глаза и оба делают это, их кисти работают рядом, вместе, синхронно, изредка переплетаясь или сжимая одна другую. Сэм ласкает себя изнутри, а также пальцы Дина, и в каждом его прикосновении столько любви и благодарности, что старшего как насквозь, как губку, пропитывает блаженство и сладострастное удушье хронического вожделения. Терпеть становится всё труднее. Душа рвется взять, подчинить, залюбить, довести вот это, сидящее перед ним нечто, до самого безумного наслаждения. А член болезненно ноет, готовый излиться в любой момент. Когда бедра Сэма начинают едва заметно нетерпеливо двигаться навстречу их пальцам, Дин прекращает эту сладкую пытку, вытаскивая их руки из брата, и тут же крепко переплетая их пальцы. Всё это так хорошо, так невозможно болезненно хорошо, сладко и правильно, что дух захватывает, а разум молчит, просто присутствуя в настоящем моменте, наполняя полной тишиной, которая, если все-таки очень хорошо прислушаться, звучит как одно бесконечное, беспрерывное «даааа…» Да — всему. Миру, жизни, началу, концу, бесконечности… И каждый раз, словно в первый, только лучше, глубже, тоньше, сладостнее, нужнее. На одном дыхание Дин перемещается, забираясь на младшего сверху, неверяще оглаживая его плечи, шею, тело, бедра, ноги, всё… и всё на том же одном дыхании въезжая огромным и твердым как скала членом в подготовленную, жадную до него дырку. Сэм длинно протяжно стонет, пронзенный таким крупным и твердым достоинством. Дин начинает его трахать, медленно и прочувствованно двигаясь внутри его возбужденного тела. Он делает это с Сэмом намеренно медленно, размеренно и неторопливо, изматывающе… осторожничая, чтобы не кончить. И Сэм мучительно скулит, отчаянно пытается дергать навстречу бедрами, прижатый сверху силой и весом Дина. Сэмми внутри горячий и нежный, словно бархатный. И тугой, несмотря на то, что старший раскладывает и имеет его в зад постоянно, с завидной частотой и регулярностью. И сейчас они трахаются, затем валяются, снова трахаются, любуются, как завороженные, изучают тела друг друга, каждую черточку, каждый изгиб, словно успели что-то забыть, и снова трахаются… Дин лежит на спине, мягко двигая пальцами в волосах лежащего Сэма. Сэм, не отрываясь, смотрит на его длинный и толстый ствол, который снова стоит в полной боевой готовности. Младший завороженно обхватывает его своей изящной ладонью, водит по этому твердокаменному столбу, приятно пульсирующему в его руке, и наблюдает, как из дырочки сразу же скатывается капелька смазки. Сэм перекидывает ногу и, направив ствол в себя, опускается сверху. Со стоном садится на этот внушительный живой фаллос, широко растягивая им свою затраханную возбужденную дырку. Насладившись ощущением заполненности, Сэм приподнимается и тут же уверенно насаживается обратно. В следующую минуту он уже ритмично и напористо двигается вверх-вниз, трахая себя Дином. Наблюдать эти безумные скачки стройного тела, нанизанного на толстый ствол - особая форма наслаждения для Дина. Сэм продолжает этот бесконечный марафон сначала лицом к старшему, а в следующий раз — перевернувшись к нему спиной. Так Дину прекрасно видно, как растраханное им отверстие продолжает жадно и агрессивно насаживаться на его массивный ствол. Широко растянутое членом мышечное кольцо перемещается быстро и энергично по всему напряженному, увитому венами стволу - так ненасытно Сэм трахает себя Дином. — Сэмми… — голос у старшего хриплый, и ему немного неловко просить следующее. — Привстань с него. Сэм замирает, и Дин почти уверен, что его пожелание останется невыполненным. Однако Сэмми послушно снимается с толстого ствола, оставаясь широко раскрытым перед братом. Младший часто и глубоко дышит, чувствуя неловкую пустоту внутри себя, и его вход сокращается в такт дыханию. Сильные и грубоватые пальцы Дина совершенно свободно помещаются в его хорошо раскрытую дырку, и нежно и осторожно касаются его возбужденной простаты. Слишком чувствительный сейчас Сэм вскрикивает. Пальцы Дина начинают очень правильно поглаживать его бугорок, массируя его кругами и восьмеркам, и сразу же выдаивая из Сэмми мощный и на удивление обильный выплеск спермы… Дрожа, мучительно и удивленно постанывая, Сэм продолжает медленно спускать, повторяя: — Нет, Дииин… Пожалуйста, нет… только не… там… не надо, не надо… Но мозолистые пальцы старшего продолжают также неумолимо стимулировать его бугорок и доить. Из Сэма продолжает течь сперма, всё новые и новые последние капли. Он даже не подозревал, что внутри него может быть так много. Это какое-то новое откровение, как и это чувство постыдной пустоты и хорошей стимуляции одновременно. И младшего трясет, пока наконец, полностью опустошенный, он не валится на кровать. Дин сразу же сгребает его в объятия, совершенно забыв о себе и собственном стояке, целует куда попало, повторяет: — Прости, прости… Не смог удержаться… Господи, как же хорошо ты сейчас кончил… Ну, прости меня… Сэм потом рисует задумчиво пальцем на спине лежащего Дина букву л, потом ю… — Если ты решил таким образом признаться мне в любви, я тебе кулак в задницу засуну, — предупреждает Дин. — Что ты, — вздыхает Сэм. — Я хотел написать слово «люстра». — Давай-ка лучше я тебе кое-что напишу. — И Дин нарисовал член… — комментирует потом Сэм. — Как «неожиданно». — Зато в тему. Потому что пора тебя снова трахнуть. Кончив уже в сухую, Сэм долго валяется на животе, а Дин валяется наполовину на нем, прижимаясь к его вспотевшему телу. — Знаешь… я всё не могу перестать думать о последних словах отца, — признается вдруг Сэм. — И о том, что ты так и не нажал на курок, когда я был одержим и ты думал… — Блядь!.. Хватит! Если ты еще раз скажешь, что я должен буду тебя убить… я тебя убью! В смысле, сейчас. Сэм с досадой морщится, видимо, не ожидав услышать настолько резких возражений. Видимо, ожидая вместо этого услышать извинения, оправдания и обещания справиться в следующий раз. Вот хрен ему. — Но… — Не нокай. Вопрос закрыт. Я не смогу тебя убить, Сэм, проверено. «Зато загрызу за тебя зубами. Любого. Мне плевать. На всё. Кроме тебя» — заканчивает про себя старший. Сэм разочарованно выкатывается из-под брата на бок, с самым загруженным и подавленным видом. Лежащий рядом Дин не без тревоги наблюдает за ним. Сэмми… Сэм. Что у него в голове? О чем он сейчас думает? О чем вообще Сэм может думать? Чем вообще является его младший брат — человеком или все-таки какой-то удивительной неизвестной доселе тварью? В такие дни Дин почти готов ставить на последнее. Полежав так пару минут, Сэмюель Винчестер снова подает голос. — Дин… Поехали отсюда. Этих слов Дин тоже ожидал и боялся. Ну, не хотел их услышать… У них здесь все было, и им было так хорошо, с чего вдруг резко трогаться? Но подобное спонтанное и необъяснимое поведение было характерно для Сэма. Помолчав, Дин просто наваливается на него сверху, беря в захват: — Ты никуда не поедешь, сучка. Я с тобой еще не закончил. — Чт?.. Сэм не успевает договорить — его рот запечатывают пухлые губы старшего. В то же время Дин находит заранее припасенные наручники под подушками, и ловко сцепляет руки Сэма над его головой, пристегивая к металлической решетке. Тот не сопротивляется, но и довольным не выглядит. Только равнодушно покорным и усталым. — Вот так… Как давно я хотел это увидеть, — мычит старший, продолжая выцеловывать гладкую горячую кожу. Он закидывает ноги Сэма на свои плечи и неторопливо въезжает в рабочую дырку. Трахает своего Сэмми, двигаясь размашисто и ритмично. Спустя долгое время Сэм начинает ныть: — Дин… Дин, хватит… сколько можно уже, пожалуйста, перестань… — Заткнись… Через десять минут Сэм начинает молча и обреченно содрогаться, кончая под ним. Дин без промедления отстегивает его и… переворачивает в коленно-локтевую позу, а затем снова въезжает, продолжая в том же безжалостном ритме. — Да Господи!.. — вырывается у Сэма. — Хватит меня трахать! Ответом ему служит назидательный воспитательный шлепок по заднице. Продолжая с силой двигать бедрами, Дин приглушенно, сдавленно от желания шепчет ему в куда-то в волосы: — У сучек нет права голоса… За высокими окнами постепенно темнеет, и впереди у них есть еще целая ночь.

*

Мотель. Поздний вечер. И им снова без вопроса пытаются впихнуть номер с одной кроватью. Вот неужели трудно хотя бы спросить? Хотя бы только потому что так положено для проформы? Неужели где-то на них, может, на их лицах или во взглядах, так откровенно написано, что они пара? Или только то, что они вместе спят? Нет, конечно, два совершенно непохожих смазливых парня, плюс преувеличенный мачизм Дина, плюс особенная красота и тихость Сэмми, плюс та очевидная непринужденность, понимание и близость между ними — одним словом, Дину было бы несложно понять, с чего у людей берутся подозрения на их счет. Он не мог понять другого: с чего у людей берется такая железная уверенность на их счет? Винчестеры всегда берут номер с двумя кроватями. Ведь никогда нельзя знать, кого к ним может принести, какой знакомый, друг или враг к ним заявится. И вообще, это старая, стойкая, домашняя привычка родом еще из далекого детства. Сэм принимает душ долго — это может выбесить любого. И когда Дину кажется, что он уже смирился и привык, Сэм бьет новый рекорд. И оказывается, что — нет, еще не привык. Или, может быть, старшему только кажется, что долго? Учитывая степень его нетерпения… Дело не столько в потребности срочно самому принять душ, сколько в мыслях и представлениях о том, что там делает Сэмми. Потеряв терпение, Дин подходит к двери в ванную и пробует открыть. Закрыто изнутри. Сучка!.. Знает же, с кем живет. Винчестер нагибается и с усмешкой наблюдает одним глазом в замочную скважину. Сэм голый, красивый и мокрый, стоя под душем, смывает с длинных волос какую-то очередную полезную дрянь. Но зрелище положительно горячее и щекочущее воображение. В штанах распирает еще сильнее. Когда спустя пару минут Сэм выходит, сразу направляясь к сумке, лежащей на его кровати, на нем надет белый махровый халат. — Извини, там слегка напарено, — мельком сообщает Сэм и деловито роется в своей сумке. Темные, чуть вьющиеся мокрые волосы красиво обрамляют его нежные изящные черты лица, идеально выбритые, невыразимо приятные и привлекательные. «И что он там ищет? Какие-то кремы? — полу-бессознательно проносится в голове Дина, пока его широко раскрытые глаза неотрывно и плотоядно пялятся на младшего. — Мусы? Лосьоны? …Бигуди?..» Замечая на себе этот пристальный и, не преувеличением будет сказать, страшный взгляд, Сэм удивленно приподнимает брови: — Ты не пойдешь? Дин едва ли слышит вопрос, но понимает, что к нему обратились. Поэтому, облизав губы, спрашивает сам, и в его голос примешивается предательская хрипотца: — Откуда такой женский халатик? — Это мужской халат, Дин! Такое привычное, раздраженное возмущение. У Дина аж в глазах темнеет, так хочется вот это вот поскорее завалить и взять. Старший тут же оказывается за спиной Сэма, и родные руки мягко и заботливо обхватывают младшего поперек живота, развязывая халат, а насмешливый голос негромко произносит в его ухо: — Тогда почему в него завернута развратная девчонка? — Диин!.. — Я надеюсь, ты успел найти смазку в своей чертовой сумке. — Иди вымойся сначала. Да, возможно, Дин не слишком чист после охоты. Да, конечно, ему и самому хотелось бы пойти в душ. Но только не сейчас. В этот момент невозможно никакое другое действие, кроме извлечения чистенького Сэма из его белоснежной хламиды и безжалостной ебли его в тугую и хорошенькую задницу. — Дин! — этот идиот серьезно пытается запахивать халат обратно. — Я не шучу. — И мне сейчас не до шуток, поверь, — замечает Дин и, медленно поднимаясь одной рукой вверх по идеальному прессу, накрывает под халатом сильную грудь, поглаживает туда-сюда, поочередно мучая грубостью охотничьей ладони соски. — Надо же, как хорошо они у тебя встали. Прямо режут мою ладонь. — Уйди. — Надо их наказать… Нацепить на них парочку прищепок… И ты просто умрешь от наслаждения… Что скажешь, Сэм? Они же сами у тебя так и просятся, и умоляют… Когда так вызывающе торчат… — Дин… душ. — Господи, да забей… Какая разница? Ты же хочешь меня… Не дожидаясь очередных возражений, Дин валит брата на кровать и попутно скидывает на пол мешающуюся сумку. Также пытается стаскивать проклятый халат, но ничего не выходит. Сэм сопротивляется, и дурацкая шмотка остается на нем, лишь закрывая всё выше середины спины, включая голову. — Всё не как у людей, да? — замечает старший, глядя на эту нелепую картину. — Я же все равно сделаю это, с халатом или без. Так что просто позволь снять, Сэмми-скромница… — Слезь с меня… — Ладно. Как знаешь, — бесстрастно соглашается Дин и, продолжая наседать, на пробу вводит в Сэма один палец. — Люблю, когда ты так сопротивляешься. Ты становишься таким тугим и узким… Сэм предсказуемо дергается. — Черт… дай я хоть подготовлюсь. — Раньше нужно было, — холодно режет Дин. — Какая же ты наивная глупышка, Сэмми, ей-богу. Вот скажи, какого хуя ты там столько времени торчал? Если даже не подготовился, как следует? — и с усмешкой вводит второй палец, чувствуя сильное давление плоти со всех сторон. — Блядь… какой же ты… — Я думал, ты хочешь в душ, и поэтому торопился оттуда выйти! — с претензией выпаливает Сэм. — И думал подготовиться, пока ты там! — Ах, какая умничка… И какая трогательная забота обо мне. Значит, это ты еще и торопился?.. Теперь это так называется? Забавно, учитывая, что я тут чуть не состарился. Но вывод лишь один: тебе точно надо поменьше думать, — советует Дин, с усилием разводя пальцы ножницами внутри вскрикнувшего Сэма, и небрежно начиная двигать ими по кругу, готовя брата в ускоренном темпе. — Такая вот мораль из всей этой истории. — Или, может, тебе нужно получше держать себя в руках?.. Что насчет такой морали?.. — Извини, Сэм, тебя очень плохо слышно из-под халата. С усмешкой произносит Дин Винчестер и грубо, со всей перевозбужденной дури въезжает в тугую и крепкую задницу брата сразу на половину своего мощного, истекающего смазкой ствола. Дальше пока не идет, но Сэм и так уже кричит в подушку, словно его черти живьем дерут. Дин довольно ухмыляется, выходит, побольше сплевывает внутрь пульсирующей покрасневшей дырочки младшего и врывается еще раз, еще глубже. Сэм приглушенно воет, пока старший постепенно, дюйм за дюймом, насаживает его на свой толстый член безжалостными настойчивыми толчками. И затем также грубо, но уже размашистее Дин начинает вколачивать младшего в кровать, вырывая даже из несчастного предмета мебели самые отчаянные звуки. Впрочем, крики Сэма постепенно сходят на нет, уступая место приглушенным удовлетворенным стонам… Господи, таким удовлетворенным, непристойным… И это, бесспорно, самая лучшая и желанная музыка для ушей Дина Винчестера. — Нравится грубый секс, сучка… — пересохшими губами шепчет Дин. — Ты же для этого так марафетишься каждый день? Мечтаешь, чтобы я тебя как следует выебал? Чтобы я просто нагнул тебя и жестко отымел в задницу… без лишних сантиментов… Скручивая и стискивая проклятый халат в руках, Дин продолжает активно шпилить младшего, и с наслаждением слушать как стоны Сэма переходят в сбивчивые мольбы: «Боже, Дииин… Еще, да… сильнее… сильнее…» Халат все-таки слезает с не сопротивляющегося более тела, и Дин, с раздражением помяв в руках, отшвыривает его за ненужностью в сторону. Сэм теперь совершенно голый перед ним, скульптурно совершенный, гладенький и чистенький, каким стоял под душем. И затраханный, распаленный донельзя. Стонет, мечется и сам подставляется, вздергивает задницу для более удобного угла траха. Дин с пошлым чпоком вытаскивает ствол и вставляет два больших пальца, широко растягивая покрасневшее отверстие. Любуясь, удовлетворенно комментирует: — Вот так… Хорошо, Сэм. Очень хорошо… Сэмми беспомощно скулит просто от того, как же хорошо проникают внутрь его тела теперь уже сложенные горстью пальцы Дина. Так безумно приятно, раскрывая, заполняя. Упершись костяшками, старший снова покидает возбужденное отверстие: — Бесстыдная сучка… Спорю, от меня ты и руку бы мечтал принять? Оставляя этот душещипательный вопрос без ответа, и стараясь даже не задумываться о таком безумном удовольствии, Сэм переворачивается на спину и поскорее тянет Дина на себя, обхватывая длинными ногами, мелко дрожа от желания и нетерпения. Медленно лаская и зацеловывая своего Сэма, охотник вновь вводит массивный член в его готовое, жадное до Дина отверстие. И начинает размеренные, поступательные движения… Когда на следующее утро они сдают ключи, хозяйка мотеля поглядывает на сыто и довольно вышагивающего Дина и на смущенно ковыляющего за ним под ее взглядом Сэма, и внутренне поздравляет себя с тем, что все-таки не ошибалась на их счет.

*

Пустой тщетно обысканный пентхауз. Крыша с бассейном, баром и другими атрибутами шикарной жизни. Дин в костюме федерала развалился под солнцем на шезлонге и потягивает дорогой мартини. Сэм в таком же костюме на другом шезлонге, потыкавшись в свой телефон, нетерпеливо поднимается, подходит к краю крыши и, за пару секунд насладившись видами, начинает свое занудство: — Долго ты еще собираешься зависать? Развалился тут как двадцатилетняя девица… хотя, скорее, как дама за сорок. — Эй! Я бы сделал крутой коктейль, но тут был только мартини, — оправдался Дин, подтверждая, как он все еще хочет быть двадцатилетней девчонкой, а не дамой за сорок, к которой был ближе по возрасту. — Дин, я только спрашиваю, когда мы уже отсюда двинем? — А что за спешка? Неужели у Сэма Винчестера снова недоеб? — Тебе обязательно всегда пытаться как-то меня унизить? — Интересный вопрос… Дин одним глотком допивает все, что было в бокале и прихватывает с собой бутылку, направляясь к брату. Вид здесь и правда красивый. Но Дина гораздо больше будоражит и пленяет то, что стоит с ним рядом, и скрывается под строгим деловым костюмом. Желание у старшего практически постоянное, но оно резко возрастает до температуры кипения в некоторые моменты. Дин придвигается сзади вплотную, обнимает руками широкую грудную клетку, а лицом утыкается в сильную шею. — Ты всегда слишком высоко, Сэм… — низким хриплым голосом высказывает, наконец, Дин свою главную претензию к брату, имея ввиду отнюдь не рост. — Тебя необходимо немного принизить… Тишь, как будто кто-то нажал на паузу, и только жар раскаленного солнца и этой крыши не дают забыть о своем существовании. Затем следует молниеносная перетасовка с быстрыми мельканиями рук и тел, в результате которой оба оказываются совершенно голые и сплетенные в привычную позу сношения на гладком покрытии рядом с бассейном. Ноги согнутого пополам Сэма покоятся у старшего на плечах. Дин медленно стягивает с брата последний уцелевший как-то носок и долго с запоем прижимает оголившуюся стопу к своим губам. Затем наскоро подготавливает заветное заждавшееся местечко, и медленно въезжает в горячее нутро Сэма до конца. Следующие сразу за этим быстрые рывки почти болезненны, но Дин ничего не может с собой поделать. Не только затвердевший до боли ствол, но и какой-то совершенно дикий и озверевший инстинкт, нацеленный исключительно на Сэма, и идущий от низа позвоночника, берет управление и повелительно толкает каждое грубое движение бедрами. Сейчас старшим владеет одно-единственное простое действо. И один-единственный образ. Образ, побуждающий его к этому дикому и бездумному траху. Сэму даже если и больно, всё это явно более чем по вкусу и в кайф, и с его губ то и дело срывается: — …Дин, да, быстрее!.. Дииин, черт… — Да, это, черт возьми, раздражает… — хрипит тот, продолжая резко двигаться внутрь и обратно. — В смысле, что даже после того, сколько я тебя трахаю… все равно ты… всё также высоко… Как думаешь… этому есть какое-то объяснение?.. Дело в тебе?.. Или в том, что я тебя лю… Дин запинается и проглатывает дурацкое окончание от греха подальше. — Что? — замечает Сэм. — Даже договорить не можешь? — Проехали… Это не то, что ты подумал!.. — Я уже давно ничего не думаю. — С трудом верю. Но приятно слышать. Дальше говорить они не могут, их губы заняты горячечным терзанием друг друга, пока их сплетенные тела продолжают двигаться в том же первобытном ритме. Сэм спускает ноги и тянется к брату с непобедимым упорством, так что оказывается сидящим и полностью насаженным на его члене. Не переставая целоваться, Дин двигается и отчаянно долбится снизу, продолжая трахать. Сэм в свою очередь сам старается двигаться в том же бешеном ритме, не сбиваясь, однако, это не всегда получается из-за той дикой одержимости, с которой оба стремятся брать друг друга. Член часто вообще выскальзывает из Сэма, что бесит Дина до рыка и черных точек в глазах. — Какого дьявола в тебе столько секса?.. — шипит он, в очередной раз насаживая растраханное тело на гудящий желанием ствол. — Только во мне? Дин чувствует, что Сэм вот-вот совсем повалит его на лопатки, и продолжит отжигать сам в позе наездника. Этого старший сейчас допустить не может. Он с большим трудом скидывает Сэма с себя, заставляя лечь набок. Секунда — и член вновь вбивается в растянутое отверстие, выбивая из нижнего самые непристойные стоны. Чувствуя, что Сэм вот-вот кончит, Дин находит в себе силы остановиться и выйти. — Вот чего ты хотел, да?.. — интимно шепчет он. — Доволен? Удовлетворен? Покажи себя, малыш, покажи… — Дин… — Покажи, Сэмми. Мне нужно видеть. А тебе нужно показать… И Сэм послушно встает в собачью позу и прогибается в пояснице, хорошо раскрываясь. Не глядя на Дина, просто не в силах обернуться или тем более посмотреть ему в глаза. Ладно, с этими его стыдливостью и неловкостью можно всю жизнь биться… Зато Дин спокойно наблюдает за тем, как жадно пульсирует широко растраханное им же отверстие. И снова вводит в него огромный изголодавшийся ствол, словно руку в идеально подогнанную перчатку, словно оружие в родные ножны. Один в один. Дин замирает не двигаясь, наслаждаясь такой откровенной, предельной принадлежностью. А Сэм мгновенно туго обхватывает его по всей длине и, даже не пикнув, срывается в оргазм… Дин глаз от этого не может отвести. Спустив последние капли, Сэм обессиленно валится на пол, чувствуя себя последней шлюхой и, да, миллион раз сучкой. Дин тут же приникает к нему со срочными утешениями: — Всё прекрасно, Сэмми… И ты и… и это было прекрасно… Хочу тебя такого… открытого, моего… Говоря это, Дин двигает рукой по собственному члену и быстро изливается, отчаянно теснясь и прижимаясь к горячему телу Сэма. Между ними становится липко, но это никого не волнует. Наступает недолгий момент покоя и обоюдного умиротворения. Белая птичка на длинных лапках ходит по противоположному краю бассейна и, ей-богу, заинтересованно пялится на них. Сэм отстраняется от брата, поворачивается на бок, подпирая рукой голову и с сучковатой улыбкой интересуется: — Так и в чем все-таки дело? Во мне? Или в твоей «лю-лю»? — Иди на хрен, — беззлобно отмахивается Дин. — И в том, и в другом.

*

Снова эти безумные поцелуи. Высокие холодные звезды на черном небе. Пустое, бесприютное поле недалеко от леса и дороги. И родная Импала. Сэм ощущается таким горячим и возбужденным под жадными и желанными ласками брата. Его неистовые, непристойные поцелуи нетерпеливо затягивают Дина в себя, словно умоляя поскорее трахнуть, выебать его ко всем чертям жестко и до потери сознания. Сами мысли о том, что Сэм его хочет, что Сэм возбуждается и течет от желания почувствовать внутри себя его твердый член — способны довести Дина до безумия и неадекватного сексуального поведения. Но он себя сдерживает. По возможности. В конце концов, не успевая опомниться, Сэм оказывается с наполовину стянутыми штанами и бельем, нагнутый на слишком хорошо знакомый его локтям капот. И тут же, еще храня слюну Сэма, язык старшего нетерпеливо втискивается в рабочую дырку. Сэм громко стонет, пронзенный этим ощущением. Переживая, как бы он снова не кончил слишком рано, Дин заканчивает с этими ласками, и заменяет язык своим крепким и толстым членом. Сэмми внутри безумно горячий, упругий, но достаточно эластичный, гладкий и нежный. Дин с рыком вталкивается и въезжает в него до конца. Сэм почти что хнычет и скулит: Дин снова имеет его, привычно уткнув в капот. Слишком стыдно, слишком унизительно, слишком хорошо, слишком необходимо. Толстый ствол так приятно растягивает его жадную перевозбужденную дырку и давит на простату. Тяжелые яйца громко шлепаются о промежность с каждым вожделенным толчком. Резкие движения бедер грубо вгоняют ствол в самую глубину и тут же наполовину вытягивают, чтобы снова вставить. Сэм долго не выдерживает и очень скоро всхлипывает, быстро-быстро конвульсивно сжимаясь и выплескиваясь. Продолжая спускать, он обмякает, фактически валясь с ног и растекаясь по капоту. Замерший на это время, не спускающий с него звериного взгляда Дин покрепче придерживает расслабленного в истоме младшего. И спокойно возобновляет свои грубые ритмично-поступательные движения в его, теряющее сознание, тело…

*

Просто свободный день. Сэм лежит на берегу речки, в одних плавках, задницей кверху, руки под голову. На его коже еще не высохли капли воды, и в них блестят лучики яркого солнца. Вокруг — ни души, только природа и невдалеке очередная хибара, найденная для них Джоном. Дин мягко касается ладонью поясницы своего мальчика — кожа Сэма такая гладкая, мокрая, в меру загорелая. У самого Дина член уже не помещается в плавках, вздыбленный и угрожающе нависший над стройной фигурой. — Ты можешь расслабиться и совсем не двигаться? — Да… да, Дин… только быстрее… Старшему этого достаточно. Его пальцы мягко подцепляют ненужные плавки брата и, когда бедра того едва слегка приподнимаются, медленно стаскивают вниз, открывая взору идеальные полукружия. Дин продолжает медленно вести руки по всей длине ног, пока тряпка не оказывается снята и выброшена в траву. Теперь Сэм полностью обнажен перед ним, словно струнка, и выжидающе неподвижен, как послушная кукла. Дин раздвигает ему ноги. Сэм лежит тихо, и совсем замирает, пока подушечки пальцев мягко и невесомо блуждают по всему его телу, нежно касаясь ног, рук, спины, боков, бедер, поясницы, задницы. Затем одна рука старшего небрежно, но с силой сжимает его ягодицу и отводит в сторону. Младший судорожно выдыхает, его приоткрытый вход сжимается. — Расслабься, Сэмми, — произносит Дин, осторожно касаясь кончиком пальца возбужденного сжатого колечка. Еще не нанизанный анус сразу начинает мелко пульсировать от этого касания, быстро сжимаясь, а Сэм пытается глубоко и ровно дышать. — Расслабься… — повторяет Дин, поглаживая подушечкой активно пульсирующее мышечное колечко. Сэм может лишь с мучительной готовностью прогнуть поясницу, пошло вздергивая задницу в умоляющем приглашении. Под ним уже лужа смазки, но Дина это не волнует. Кончик пальца надавливает и немного проникает в младшего, и это сразу заметно утихомиривает сокращения его сфинктера. Удовлетворившись, Дин выводит палец и начинает водить между половинок головкой огромного ствола вверх и вниз, по пути раз за разом нажимая ею на приоткрытую дырку. Из Сэма вырывается тихий сдавленный стон в такие моменты. Пропадавшего на охоте Дина не было в нем уже очень давно, почти неделю. Поэтому теперь старший берет большой тюбик смазки и, приставив к приоткрытому входу, выдавливает внутрь Сэмми прохладный смазочный гель, много, не жалея. Затем наносит смазку и на свой, мягко говоря, крупный агрегат, и, опираясь на колени и на руку, нависает сверху над своим мальчиком. Огромный ствол покачивается над хрупкой фигурой и трогательно беззащитной задницей. Старший приставляет свою громадину к упругой пульсирующей дырочке: вид просто несоразмерный. Но Дин знает, что Сэмми может это принять. И без подготовки, уверенно и сильно толкает бедра вперед, раскрывая и одним плавным длинным движением нанизывая младшего вдоль и до конца, словно какое-то насекомое. — Ааа!!!.. — вскрикивает Сэмми от неожиданности и дискомфорта в тысячный раз растянутый и заполненный Дином. Он часто-часто поверхностно дышит, не успев понять, как эта махина так сразу снова оказалась внутри него, тяжело заполняя не только задницу, но и тесный живот. И не давая ему времени прийти в себя, Дин начинает быстро двигать бедрами, вытаскивая ствол из Сэма совсем немного и тут же вталкивая до конца. Сэмми хлюпает и кричит, лежа под Дином, заполненный им глубоко, и растрахиваемый в быстром, неумолимом темпе. Эта ебля со стороны может показаться жесткой садистской пыткой. Рот младшего широко распахнут во вскриках, по его щекам текут слезы. — Тише, малыш… — повторяет Дин, продолжая долбить. — Ты стал слишком узким для меня… Потерпи немного, хорошо?.. И, конечно же, Сэмми терпит, и конечно же, вскрики его потихоньку стихают, а дыхание становится глубже. А в один момент он резко выдыхает и начинает тихо кончать. Дин хорошо чувствует, как ритмично сжимаются вокруг его большого и твердого инструмента нежные стенки брата. Это так хорошо, так восхитительно приятно, что Дин останавливается, поглаживая содрогающееся в экстазе тело, пытаясь запомнить каждый миг оргазма насаженного на него младшего. Хорошо кончив, лежащий Сэмми лишь чуть вздергивает бедра, как бы приглашая этим продолжать. И старший продолжает. Трахает это готовое, разморенное, послушное тело еще активнее. И когда кончает, Сэм всё принимает, с удовлетворением ощущая, как сперма Дина ударяет глубоко в нутро и наполняет его. Но ствол уже с хлюпом покидает гостеприимную плоть, оставляя младшего пустым и раскрытым. Дин заканчивает рукой, заливая своей спермой лежащее перед ним тело брата, словно помечая белесыми брызгами. — Понравилось, малыш? — спрашивает он затем, чмокая во влажную от слез щеку. — Да… — тихонько улыбается тот. Сэмми лениво и пассивно валяется на траве все также, как и до вторжения, и только капли воды на его коже давно высохли, и вместо них то тут, то там по всему телу хорошо виднеются белые брызги спермы. А между разведенных ног — открытое и растянутое покрасневшее отверстие, тоже наполненное спермой Дина. Полюбовавшись, старший отвешивает звонкий болезненный шлепок по настежь раскрытой попке. Сэмми сильно вздрагивает, а его расширенный анус чуть сжимается, но не закрывается — не может. — Нравится быть оттраханным? — усмехается Дин. — Дин… Старшему все еще с трудом верится, что Сэм ему все это позволяет, и что Сэм может быть настолько податливым. Не выдерживая, он нагибается и приникает своими пухлыми губами к открытому входу. Дин медленно ласкает и выцеловывает растянутую плоть, с наслаждением чувствуя под похотливыми губами тугой горячий обод широко раскрытых мышц, и слушая, как Сэмми жалобно поскуливает. Дин понимает, что через пару минут они пойдут по второму кругу…

*

Теплая ночь и проливной дождь у старого причала. С неба течет, с Дина течет, с Импалы течет, с Сэма на её капоте течет и… из Сэма течет. Жемчужная жидкость быстро покидает его удовлетворенное раскрытое тело, вытекая на черный металл, где тут же смешивается с дождевой водой. Дин пытается отдышаться. Он только что слил в младшего, кажется, не менее полу-литра заждавшегося семени, и теперь Сэмми часто дышит в его руках, обнимая и приникая мокрым обнаженным телом. А Дин прижимает его к себе и не может перестать улыбаться, как какой-то полный идиот. — Замерз? — светясь, спрашивает он, и заглядывает в красивые глаза брата. — Правда думаешь, можно замерзнуть, занимаясь такими вещами? — Все равно… Тебе холодно. — Да? — усмехается Сэм. — Ну, как скажешь. — Вот именно. Я говорю, что ты замерз, — чеканит Дин, снимая с себя куртку и бережно накидывая ее на обнаженную фигуру. — Это же твоя папина куртка, придурок, — фыркает Сэм, обязательно подкалывая этим «твоя папина». — Заткнись… Хочешь сказать, на тебя не налезет? Кстати, шикарно смотрится. — Нет, хочу сказать, мне не нравится. Я — не ты. — Да… Сучка. Ломаешь самые кайфовые моменты. Признайся, что говоришь это назло. Потому что тебе не может не нравиться папина куртка, Сэм! Серьезно. Выглядишь реально круто. Сэм демонстративно не комментирует, и Дин закидывает удочку дальше. — Сэмми… хочу трахнуть тебя в этом… Не переставая восхищенно любоваться, старший зарывается рукой в его мокрые волосы, и притягивает для глубокого поцелуя. Но Сэмми почти не отвечает. Сэмми чем-то недоволен. Какая «новость», какая «неожиданность». Он напряженно выдавливает, отстраняясь: — Еще немного, и я буду думать, что у тебя всегда было подсознательное влечение к отцу… — Тьфу, Господи!.. — плюется и брезгливо морщится Дин. — Как тебе только такое дерьмо могло в голову прийти? Быстрее снимай, раз так, извращенец. — Ты уверен? — Да, черт с тобой, снимай. — Нет… что у тебя не было влечения к отцу? — Блядь, Сэм!!!.. Хочешь, чтобы я сблевал прямо здесь? Дин агрессивно смотрит на Сэма, не понимая, как можно быть такой противной сучкой. Но чем больше он на него смотрит, тем сильнее убеждается, что Сэмми… говорит это серьезно! Сэм не издевается, а действительно, на полном серьезе в своей ненормальной башке подозревает и переживает, что у Дина было сексуальное влечение к их отцу… — Тогда почему ты хотел трахнуть меня в этой куртке? — осторожно и уязвимо допрашивает Сэмми. — Потому что я тебя в чем только не хотел трахнуть! — объясняет Дин очевидное. — Будем перечислять, в чем я тебя имел? В халате медсестры… — Медбрата, — поправляет Сэм. — Медсестры, — упрямо настаивает Дин. — В костюме пожарного, в костюме священника, в платье невесты, в платье горничной, в костюме ковбоя, в костюме Зорро, в костюме горячей монашки, в костюме зайчика с порно-ушками… — Ладно-ладно… В костюме Джона или Дина Винчестера ты меня трахать не будешь. Пойдем, — побыстрее перебивая на начале их длинный список, Сэм тянет в машину. — «Погреемся». Или искупаемся? Дин смотрит на темную реку, бурлящую под ливнем, а потом на Сэма во всей его нагой красе, и на свой давно готовый к очередному безумному раунду член. — Сперва точно «погреемся», — без раздумий решает он, заталкивая Сэма в салон. Сейчас младший в костюме «в чем мать родила», и это один из любимейших вариантов Дина. Он гладит и ласкает чувственное, отдающееся ему чудо под собой, задумчиво чертит губами непонятные линии по его шее и торсу, и медленно входит, делая окончательно своим. Трахает Сэма вдумчиво, неторопливо, насыщаясь его телом, теплом и любовью. И дождь продолжает уютно стучать по крыше родной машины. * Дождь стучит… Другой дождь, настоящий, льющий прямо сейчас на улице, в то время, как Сэм где-то очень далеко, вне зоны этого циклона. Над его упрямой темной башкой сейчас наверняка светит южное заходящее солнце. Дину отвратительна сама мысль о таком расстоянии между ними. Она постоянно жалит его как оса в самое сердце. Но раз Сэм сказал, что им нужно побыть порознь, значит так этому и быть. Дин в общем-то почти всегда делает так, как Сэм говорит, если только дело не касается безопасности Сэма. И если Сэмми скажет, что теперь, когда всё позади, Дину нужно жить для себя, а не для него (а именно это он и скажет в их следующую встречу в Лас-Вегасе после случая с Бекки), то это Дин и будет пытаться делать. Плевать что — очередная депрессия и ощущение бессмысленности жизни и несовершенства всего мира в целом… Сэм сказал. И значит Дин будет, как та несчастная мышь, плакать и плеваться, но послушно жрать щедро врученный ей кактус. Врученный в качестве «великого блага и долгожданного подарка», вот что самое смешное… Это практически всё та же история с Лизой и Беном, только без Лизы и Бена, слава те господи, потому что не за чем больше никого втягивать во всю эту их с Сэмом бесконечную неопределенную муть. Уж этот урок Дин для себя усвоил. Вроде как… Смотря по обстоятельствам. И ему предстоит еще усвоить, что, теряя друг друга, они почему-то теряют и самих себя. И для этого им даже не нужно какое-то физическое расстояние, достаточно просто образоваться тонкому льду между ними или каждому сознательно обособиться, отгородиться, разорвать вечный глубокий контакт, участие… любовь… И сразу держаться как будто бы становится на за что, да и не за чем. Холод становится частью жизни, такой же, как и вездесущие микробы и обостряющиеся фобии. Пройдет месяц и вспоминать их ушедшую близость станет разновидностью мазохизма. Пройдет меньше года и Дин напялит до отвратности пижонскую выпендрежную куртку. Сэм нацепит даже не куртку, а какой-то «мусорный мешок». Да, всё в полном порядке, они в порядке. Они же по-прежнему братья, просто… они не вместе, не так как раньше… Они просто живут как все нормальные братья охотники — пьют и мочат монстров. Всё, что останется у Дина — заставлять себя вставать по утрам, чтобы делать то, что нужно и наконец надрать зад Дику Роману. Всё что останется у Сэма — спасать людей. А потом их окончательно разнесет в самые разные дали: Сэма — к Амелии, а Дина — в Чистилище. Сейчас Дин не имеет ни о чем об этом понятия, но у него уже отобрали Импалу. А Сэм где-то «наслаждается временной свободой». В глубине души Дину тоже хочется испытывать хотя бы подобие наслаждения. Ладно, хотя бы не испытывать такого всепоглощающего горя и депрессии. Дин серьезно, всей душой хотел бы научиться жить иначе, и, например, влюбиться в какую-нибудь девушку. Но это невозможно. Пытаться разобраться, почему всё именно так и можно ли с этим что-то сделать — заманчивая, но бесполезная затея. Просто Сэм всегда слишком много значил для него… Даже не так… Сэм был дурманом для него. Единственным, лучшим, настоящим, наркотическим дурманом, а Дин был гребаным наркоманом. Слишком страшной ломки он не испытывал лишь потому, что часть Сэма всегда оставалась с ним. От нее невозможно было избавиться. Это та самая ожившая память — вечный призрак Сэма, обладающий всеми свойствами и достоинствами живого Сэма, кроме одного — реальности. Стекло в сильных и грубоватых пальцах охотника кажется особенно тонким и хрупким. Дин вертит в руках пустой стакан и смотрит на это — как же это привычно, и как это тоскливо. Сейчас он чувствует себя точно таким же: опустошенным, выпитым. Только Сэм и наполнял, и пил его всегда. Дин продолжает вертеть в руках пустой чертов стакан… И это обручальное кольцо на правом безымянном — сейчас как насмешка и последняя капля… Руки сами сжимают ненавистный предмет, пока не раздается хруст стекла. Удушающие, жаркие грезы о любимом человеке временно рассеиваются. Заплатить за стакан — плевое дело, мелочь. Бывало от Дина в баре ломалось куда больше вещей, и не только неодушевленных. Но в этот раз Винчестер платит за ущерб, потому что не хочет отсюда уходить. Потому что ему некуда идти. Ему нужно просто еще немного времени. Проходит пара минут и ничего не меняется, только ощущается еще более полное, еще более тотальное бессилие и тоска. Тут же появляется новый стакан, и в него бежит новая струя. Также, как по стеклам околоземных окон бежит дождевая вода, стекая на тротуары и в канавы. Конца этому нет, есть только новый виток и новый круг. Дин пьет, потому что пить для него — самое привычное дело. Потому что он охотник, и слишком многое повидал на своем веку. А может и вовсе не поэтому… Сэм вот пьет мало, он интересуется разными другими вещами. У Дина, кстати говоря, тоже есть много вещей, которыми он интересуется. Истории древних тачек, жизни рок-звезд в мельчайших деталях, коллекции порно…