Убежище

Чонгук устал. И эта не та усталость, что сковывает тело после тяжёлого рабочего дня, когда приходишь домой, с наслаждением растягиваешься на кровати и ждёшь, пока закипит поставленный чайник. Нет, эта усталость окутывает разум, проникает в душу и скребёт тупыми длинными когтями. Дни уже давно превратились в серую рутину, что так и манит захлебнуться собой и уйти на дно. Раньше было за что цепляться: соломинки тонких нежных рук той, что так любила вплетать пальцы в непослушные пряди и оставлять нежные поцелуи на висках. Сейчас всё это похоронено под огромным холодным слоем земли. Потому что бывает, человека нет, а воспоминания всё ещё живы, всё ещё дышат где-то внутри. Чонгук где-то читал, что море лечит, лучше любого лекарства смывает горечь и разочарование. Он собирает вещи и уезжает сбегает от скорби в чужих глазах, тихого «нам жаль, но жизнь продолжается, ты главное держись». Вот только от себя убежать не получится. Он болен давно и неизлечимо: ни море, ни солёный воздух не могут вырвать из грудной клетки то, что разлагается от тоски. Так что будьте любезны, напишите на его надгробной доске: «море не лечит – вылечился сам». Чонгук прикрывает глаза, подставляя лицо холодным лучам весеннего солнца, и вслушивается в звонкий крик чаек, что кружат над бушующими, словно зовущими окунуться в свои неизведанные глубины, чёрными водами, готовящимися принять (очередного?) смертника в свои пучины. — Вода слишком холодная, просто дьявольски, — Чонгук вздрагивает и оборачивается на рядом стоящего юношу, приход которого он даже и не заметил. У парня сбившаяся с плеча большая куртка и шапка набекрень, с завязочками, до нелепости дурацкая. — Тебе покажется, что тысячи кинжалов вонзились разом в твоё тело: ты не сможешь дышать, ни о чем думать, разве что о невыносимой боли, — он отрешенным взглядом наблюдает, как пенящиеся волны подбираются к носкам их ботинок, так и норовя намочить подошву. — Ты что, только что процитировал "Титаник"? — Чонгуку собственный хриплый, простуженный, голос кажется чем-то отвратительным, по сравнению с бархатным баритоном незнакомца. — Возможно? Должен же я был как-то намекнуть, что купаться сейчас не самая лучшая идея, — пожимает плечами юноша, поворачивая голову и натягивая шапку на покрасневшее ухо. Заглядывая в большие лучистые карие глаза, Чонгук даже не может сказать, что он сюда вовсе не плавать пришёл, а топиться. — Вам бы согреться, — незнакомец хмурит густые брови и подходит ближе, застегивая пальто, что явно не по сезону. Чон вздрагивает от этой близости: у парня совсем никакого понятия личного пространства нет, от него пахнет морем и фруктовой жвачкой, а ещё теплом. — Знаете, к звездам я вас сопроводить не могу, но с удовольствием угощу чашкой потрясающего ягодного морса и вишнёвым пирогом. Тут кафе... совсем недалеко. Хотите? — Чонгук откровенно теряется: он не каждый день готовится с жизнью прощаться и уж точно не встречает таких странных людей. — Хочу, — севшим голосом хрипит он и, кажется, сам не верит в то, что сказал. У паренька на лице неподдельное счастье отражается, (господи-боже, неужели, в этом прогнившем мире ещё кто-то так умеет?) а на малиновых губах широкая улыбка, что слепит глаза, Чонгук сам невольно начинает кривить губы в жалком подобии. — Так пойдёмте, пойдёмте скорее! — он тянет за рукав и уводит дальше от пустынного берега, Чонгук с трудом заставляет себя идти за ним, то и дело спотыкаясь о мелкую гальку. Лишь оказывшись в небольшом помещении кафе, понимает, что на улице и правда дико непривычно холодно, и он промёрз до самых костей. — Вон, тот столик у окна мой любимый. В заведении почти никого нет, лишь престарелая пара за столиком в центре и небольшая группа подростков, что негромко о чем-то переговаривается и смеётся. Здесь тихо и даже уютно, никаких ярких рисунков с отсылкой к поп-арт или больших фотографий, что зачастую привлекают куда больше внимания, чем собеседник. Здесь же не за что зацепиться, только ярко улыбающийся парнишка напротив. — Я, кстати, Тэхён. — Чонгук, — Чон по привычке хочет протянуть руку, но так и замирает, встречаясь с неподдельным интересом в чужих глазах. — Знаешь, тут все о тебе говорят, — Чонгук хмурится, совершенно не понимая, чем может привлечь внимание к своей жизни, да и познакомиться ни с кем в этом городке-где-все-друг-друга-знают не спешит, предпочитая упиваться своим одиночеством. — Новое лицо в окрестностях, молодой и статный. И что только тут забыл? — Тэхён, подперев голову ладонью, забавно склоняет её в бок, словно любопытный совёнок. Чонгук пожимает плечами, ему нечего ответить: он ничего не забыл, он приехал забыться. — Что будете заказывать? — затянувшееся молчание с треском разбивает подошедшая официантка, Чонгук, теряясь, переводит взгляд на Тэхёна, но тот задумчиво рассматривает свои руки, как самого Чонгука секунды назад, и отвечать явно не намерен. — Два вишневых пирога и ягодных морса, — девушка согласно кивает, даже не притрагиваясь к маленькому блокнотику в руках. — Вы одни? К вам ещё кто-то присоединится? — она, не отрывая взгляд, впитывает каждое движение, и Чонгук чувствует себя лягушкой на столе во время урока биологии, которую вот-вот начнут препарировать. Тэхён прав, он, кажется, и правда местная знаменитость. Смущение от чужого внимания мешается с раздражением, Чон не привык к такому: от него хочется спрятаться, снова забиться в угол, где лишь он и мысли, что, наконец, притихли. Чонгук молча качает головой, заставляя девушку умерить своё любопытство и уйти за заказом. — Ты прости её, — Тэхён принимается складывать что-то из салфеток, и Чонгуку кажется, что тому становится неловко. — Городок и правда маленький, всем вокруг всё интересно. Просто не привык, что предметом интереса становлюсь я сам, — Чонгук удивляется сам себе, когда озвучивает собственные мысли. — Подожди, в воскресенье выйдет продолжение какого-нибудь сериала, и все будут говорить только о нём, — фыркающе посмеивается Тэхён, от чего губы вновь расползаются в улыбке. Сегодня Чонгук улыбается непривычно часто, и сухие губы начинают побаливать от появившихся трещинок. Будто бы дневная норма выполнена, и за остальное нужно расплачиваться болью. Банк улыбок построен на страданиях, пусть и на таких незначительных. Чон замечает, как кафе постепенно начинает наполняться ароматом ягод и разогретой выпечки, вызывая лёгкое чувство ностальгии: когда он с братом прибегал с улицы домой и сразу садился за стол, предвкушая вкусный обед или ужин, украдкой таская только испеченные пирожки, а бабушка с деланным недовольством сетовала на их грязные руки и за шкирку, словно нашкодивших котят, отправляла в ванную умываться. Воспоминания о близких колет острой иглой. Погрязший в своих терзаниях, желая избавить себя от каждодневной рутины, он совсем забыл о них, и стоило холодным водам сойтись над его головой, он бы больше никогда их не увидел. Когда собираешься оборвать свою жизнь, почему-то не возникает мысли, что на этом ты действительно закончишься, как и закончится всё, что тебе было дорого и любимо, что у тебя не будет второго шанса. Это приходит потом, когда вот так сидишь в кафе, с абсолютно незнакомым человеком и ждёшь свой вишневый пирог. Чонгук поднимает взгляд, наблюдая, как Тэхён с лёгкой задумчивой улыбкой выкладывает перед ним стайку бумажных журавликов, сделанных из салфеток, чуть кривеньких и с трудом удерживающих равновесие, но широко расправивших крылья, будто вот вот готовых взлететь. Чон понимает, что пожалуй можно пожить ещё немного.