Как приручить волчонка?

      Юнги умудрился простудиться. Как? Да никому не понятно. Раньше бы он на это не обратил внимание, ибо «все само когда-то пройдёт». Он бы и сейчас думал так, но теперь у него есть Хосок, который спуску не даст. На взгляд Юнги, он уж больно печется о нём. — Это же просто простуда, — хнычет Юнги, когда Чон наливает в чайную ложку невероятно горький, но действенный сироп. — Ну и что? Предлагаешь ходить и кашлять мне тут по дому? Ну уж нет. Будешь знать, как босыми ногами по паркету бегать ежедневно. Говорил же, надевай носки. — Да ну эти твои носки, они колятся! — фыркает Юн, но на силу выпивает лекарство из ложки. — Не колятся они, ты просто вредничаешь, — Хосок подтягивает клетчатый салатовый плед на больного и раздвигает тюлевые шторы на окне.       Снаружи конец ноября: сухие деревья за ночь присыпало мелким снегом, а небо туманное, будто речка из молока, разливается перед глазами и все ближе к земле опускается. Прямо за окном, на подоконнике, сидят две маленькие синицы, что жмутся друг к другу и клюют зачерствевший кусочек булочки, который, по всей видимости, оставил им Юнги.       Тревожность. И Чон точно знает, что чует её не один. Было что-то вот в этом переходе от тёплого августа в холодный ноябрь, мелкое непонятное чувство комом застряёт и дыханию мешает, пока его волчонок не хватает Хосока за тонкие пальцы и медленно поглаживает. Для него уже стало в привычку вот так вот, держатся за руки, сплетать замерзшие пальцы в замок и родинки на руках считать, складывая в созвездия мысленно. Юнги точно знает и больше не боится, даже если глаза крепко-крепко закроет, Хосок останется рядом, не смотря на его сильные или слабые стороны, недостатки или ошибки, потому что тот обладает какой-то магией взгляда, что веру в мальчишку вселяет.       Хосок подпрыгивает на месте от осознания, что на кухне чайник кипит и спешно покидает комнату. Юн смотрит ему вслед и вздыхает — Чона тревожит что-то. «Он так часто задумывается и теряется во времени, в разговоре, да и вообще во всем». Тёплый пар из чая, что принёс Хосок, обжигает щёчки. Юнги зажмуривает глаза и вдыхает лавандовый аромат (его любимый). Он протягивает чашку Хосоку, но тот отмахивается и тянет улыбку. — Спасибо, я пил уже, пока ты спал.       Пока Юнги болеет, Хосок готовит для продажи все сам, сколько бы первый не препирался с ним. Пришлось сдаться, все-таки во время болезни в теле преобладает слабость, и кроме сна ни о чем думать не хочется, а Чон позволяет отдохнуть от работы, ведь мальчишка этого заслуживает. Чашка быстро опустошается и занимает свое место на красиво вырезанной бумажной салфетке рядом с вазоном, а самого Юнги заинтересовывает пластмассовый стаканчик с разноцветными ручками. Он оглядываться, будто собирается нарушить законы этого дома, и быстро спрыгивает босыми ступнями на паркет, стремглав несясь к заинтересовавшему его предмету. — Ты чего вскочил?! Да ещё и босой, — возмущается Хосок, просверливая дырку взглядом в мальчишке, а тот улыбается глупо и запрыгивает снова на диван, только уже с ручками, которые неуклюже перебирает в руках. — Они такие красивые. Почему я раньше их не видел? — Я только недавно нашёл их на балконе в коробках, — отвечает Хосок, зарываясь всей пятерней в свои волосы, но удивленно выдыхает, когда Юнги тянет эту самую руку к себе и начинает что-то усердно на ней вырисовывать. «Моё солнце», — думает Чон, когда на его же руке появляются маленькие бабочки, сердечки и косые, почему-то зелёные, цветочки. — Предлагаешь набить мне это как татуировку? — Что? Что это? — Юнги сдувает чёлку с глаз и переводит взгляд на Хосока. — Это… Ну, как тебе объяснить, — заминается тот, — рисунок на коже при помощи специальных технологий, который никогда не исчезнет. — Никогда-никогда? —мальчик испуганно смотрит на свои свежевыведенные шедевры и быстро растирает пальцами. — Нет-нет-нет, я нарисую лучше, погоди. А Хосок заходится в тихом смехе, что от стен отбивается и мальчишку по голове гладит, делая полный беспорядок в волосах. — Эй, делать татуировку вовсе не обязательно. Я просто пошутил. К тому же, — Чон гладит его щеку, а Юнги теряется в ощущениях, — у тебя отлично получается.       Юнги, черт возьми, смущается, ведь Хосок единственный человек на всем белом свете, перед которым он в состоянии это делать, и Чон находит это самой милой вещью. Они оба улыбаются в умиротворённой тишине, а Хосок притягивает к себе мальчишку ближе и замирает взглядом на сахарно-малиновых губах. — Я хочу поцеловать тебя, волчонок. — По. Что? М-меня? — волнение постепенно проявляется на его лице, а сердце заходится в бешеном ритме, даже Хосок слышит. — Я не ум-мею, я же больной, я никогда не… — Я знаю, Юнги, я знаю. Не волнуйся, просто повторяй за мной. Это не страшно.       Чон медленно и бесповоротно приближается к нетронутым никем ранее губам, и щекоча дрожащими ресницами щёки, целует. Юн ощущает покалывания на губах и, наверное, шипящее счастье, застывающее в груди, потому что сейчас он действительно на пике эйфории. Чон придерживает его за талию, по которой дрожь проходится, холодными ладонями и проводит языком по верхнему ряду зубов. Он чувствует недостающие зубы, но не говорит абсолютно ничего: не хочется ворохом старых воспоминаний портить такой момент. И только медное небо, сквозь которое прорываются белые нити уходящего солнца, было единственным свидетелем их первого поцелуя.