Железнов, с меня хватит!

— Яков Григорьевич, постой-ка, — Овсянников был остановлен в коридоре Института российской истории РАН, где работал последние несколько лет научным сотрудником, начальником своего сектора Малышевым. — Да, Семён Валентинович, — Яков был бледной тенью самого себя. — Что-то ты неважно выглядишь. Не приболел часом? — Нет-нет, со мной всё в порядке, — Овсянников вымученно улыбнулся. Он нагло врал, но не мог же он открыться, что в выходные он расстался со своим любимым мужчиной, с которым встречался вот уже шесть лет. Малышев внимательно рассматривал своего подчинённого, но лезть в душу ему не хотелось — своих забот полон рот. — Яш, тут такое дело, — Семёну Валентиновичу явно был неприятен разговор. — В общем, вместо тебя в Париж летит Светлана. Эта новость немного растормошила Овсянникова: — Но почему? Я же подготовил отличный материал для конференции. — Это не обсуждается, — Малышев включил начальника. — Семён, но ты можешь мне сказать, чем я не устраиваю, ведь у неё даже тема не по профилю конференции. — Это решение «самого», — начальник сектора указал пальцем куда-то вверх, намекая на руководителя Центра военной истории России, а может кого и повыше. — Это из-за того, что её отец — наш спонсор? — вспылил Овсянников. Его разум, измученный двумя бессонными ночами, неожиданно помутился, выдав на-гора следующую сцену из его студенческой жизни:

***

— Ну и козёл же ты, Железнов! — выйдя из деканата, прокричал Яков. Внутри обычно тихого и спокойного Овсянникова всё кипело, и, увидев своего обидчика, внутренний напор он выплеснул наружу. Гельфенбайн и Качалов замерли в предвкушении очередного шоу от Чатланина. Казалось бы, Железнов был в пяти метрах впереди, а прошло буквально мгновение — и вот уже Яков был пригвождён лицом к стене, и на него навалилось тело Константина. — Отвали, пидор! — только и смог прорычать пойманный в болевой захват одногруппник Железнова. — Я предпочитаю термин «гей», — ответил он с усмешкой прямо в самое ухо. — Так какие у тебя ко мне претензии, Яша? — Какого хрена ты вместо меня выступаешь на конференции? Ты же знаешь, что я давно занимаюсь «Румянцевым». — Овсянников, на Всероссийской конференции должны выступать лучшие, — спокойно констатировал Железнов. — И ты явно недотягиваешь до этого звания. — Да пошёл ты! — жертва стала брыкаться, причиняя сама себе боль. — О да, детка, продолжай, меня это так заводит, — томно протянул Железнов, выпуклостью в джинсах потираясь об его зад. Немец и Серго глупо заржали. — Отвали, пидор, отвали! — заходился в исступлении Овсянников. — Ненавижу тебя, папенькин сынок. Думаешь, если у тебя дохрена денег, то тебе всё можно? — Разумеется, — злорадно ответил Костя. Он решил сегодня окончательно доконать эту плаксу-размазню. — Только я, в отличие от тебя, не ссылаюсь постоянно на своего деда-историка, а добиваюсь всего сам. — Сука, отпусти, мне больно, — очередная попытка вырваться не увенчалась успехом. — Так не рыпайся, сам же себе вредишь, — спокойствие и похуизм Железнова просто выводили Якова из себя. Наконец, поняв тщетность своих действий, Овсянников затих. — Так-то лучше, — Железнов резко развернул рыжеволосого одногруппника и с силой припечатал спиной. — Это всё что ты хотел мне сообщить? — Железнов буквально продырявливал отверстие в голове Яши своим взглядом. — Таких, как ты, надо держать от нормальных людей подальше, — зло раздувая ноздри и отвечая не менее гневным взглядом, выпалил Овсянников. — Не будешь же ты отрицать, что тебе понравилось? — с хитрым прищуром спросил Константин. — Да что б ты сдох, проклятый пидор! — совершенно неожиданно для себя голос Якова дрогнул. — Яша, ты повторяешься. Может я и «проклятый пидор», только вот у тебя встал на него, — Костя победоносно засмеялся и больно сжал стояк Овсянникова. — П-п-пусти, — вся бравада Овсянникова тут же испарилась, и он стал медленно сползать по стенке на пол. — Малыш, ты не в моём вкусе, но если ты хочешь отсосать мне, то давай не в коридоре. — Костя убрал руки. Овсянников встрепенулся и под улюлюканье корешей Железнова стремглав бросился прочь, едва не сбив с ног уважаемых пожилых профессоров Бубнова и Винера.

***

Скорее всего в реальности было всё по-другому: Костя с пацаками даже бы и не подумал бы так глумиться над парнем, но именно так привиделось Овсянникову. Хорошо хоть этот морок развеялся, а вместе с ним исчез самоконтроль всегда тихого и замкнутого Яши: — Вы посылаете эту тупую давалку вместо человека, который всю свою сознательную жизнь занимается Курской битвой! Да она даже ответить на вопросы не сможет! — Яша, угомонись! — прикрикнул Малышев. — Бля, Сень, так бы и сказал, что тебе хочется с этой проблядью поехать и оттрахать её там, — Семён Валентинович даже и не знал, что его подчинённый знает такие слова. — Ещё раз повторяю — угомонись!!! — начальник сектора был просто в бешенстве. — Суки вы все, какие же вы все суки, — Овсянникова била дрожь, он впадал в истерику. Он кричал, разбрызгивая слюну, тыкал в Малышева пальцем, припоминая ему все его явные и мнимые грехи, в порыве не забыл он и о высшем руководстве, которое не ценит молодого перспективного сотрудника, и так далее и тому подобное. Надо отдать должное, Малышев стоически ожидал, когда поток нецензурной брани иссякнет, а когда Овсянников стал повторяться, то просто отвесил ему хорошенькую оплеуху, а затем спокойно процедил: — Чтоб твоё заявление об увольнении лежало на моём столе не позднее, чем через тридцать минут. — Семён Валентинович развернулся и проследовал в свой кабинет, громко хлопнув дверью. Хорошо хоть в это время дня институт ещё не наполнился сотрудниками. Оплеуха в купе со звуком резко закрывающейся двери немного привели Овсянникова в чувство. Он вообще не понимал, что на него нашло, ведь он же разумный человек, целый кандидат исторических наук, без пяти минут доктор, и вот всё, чего он так хотел, всё, к чему он так стремился, было разрушено им же самим, да лучше бы он откусил свой поганый язык. На глазах Якова выступили слёзы, и он понуро направился в свой кабинет. — Это всё Железнов! — вдруг вспыхнул он, упав на своё рабочее место, как всегда заваленное кипой разных архивных документов и научных статей. — Какого чёрта он залез в мою голову?! Овсянников стал рвать и метать, разбрасывая по полу ни в чём не повинные раритетные документы. Он проклинал Железнова, хотя с ним он не виделся с самого универа, но Косте не повезло и в сторону его и всей его родни до надцатого колена включительно посыпались проклятья. Он даже вспомнил, как видел того по телевизору: Железнов тогда устроил какое-то шоу из спасения своего любовника, не стесняясь зализаться с ним у всех на виду. Немного успокоившись, Яша машинально позвонил своему парню, совершенно забыв, что они расстались. — Вить, а меня уволили с работы, — потухшим голосом сообщил он майору Дрёмову, статному красавцу, кареглазому жгучему брюнету, который был на шесть лет старше Овсянникова. — Яш, мы же вроде бы в субботу договорились, что ты не будешь мне больше звонить, — голос Дрёмова был немного раздражённым. — Ах да, прости, — Овсянников совсем потух. — Вить, мне так плохо. — В его голосе появились плаксивые нотки. Виктор глубоко вздохнул: — Яш, а ты не думал, что мы как раз и расстались из-за того, что ты нытик, — фраза хлестнула звонкой пощёчиной, но на сей раз она не отрезвила, а лишь заставила Овсянникова завыть в голос. — Так, Овсянников, возьми себя в руки, ты мужик или где? — казалось, майор Дрёмов был раздражён уже выше некуда. — Прости, я сейчас, прости, я не хотел… — затараторил Яков, пытаясь успокоиться, но получалось это очень плохо. — У тебя есть ко мне ещё вопросы, а то у меня через пару минут доклад по оперативной обстановке? — строгий голос теперь уже бывшего привёл Овсянникова в чувство. Он предстал перед ним во всей красе: в полицейской форме и погонами со звездой и двумя красными полосками. Как Дрёмов был восхитителен в ней, а как Яше нравилось снимать с него весь этот начальственный мундир грозного сотрудника внутренних дел и отдаваться ему со всей страстью, со всем пылом, на который он был способен. А Виктор был умелым любовником, властным, подчиняющим одним своим видом. От воспоминаний Овсянников даже возбудился, отчего ему стало просто не по себе, ведь теперь он никогда уже не почувствует этот сексуальный напор на себе, не будет беспомощно постанывать от удовольствия, находясь в полной власти до одури сексуального мужчины. С Виктором, тогда ещё простым старлеем, Яков познакомился, когда его ограбили на улице. Дело быстро раскрыли, по горячим следам — молодой незадачливый вор по кличке Штырь выбрал крайне неудачное место для гоп-стопа, ведь там за пару дней до этого повесили камеру наружного наблюдения, которая запечатлела преступника во всей красе. Да и поживиться он ничем не смог, потому что в сумке, которую Овсянников нёс как самую большую ценность, вместо денежных купюр оказались какие-то потрёпанные бумажки. Штырю было невдомёк, что эти-то бумажки — личный архив генерал-полковника Крайнюкова, переданный его родственниками для изучения, — это для Якова Григорьевича Овсянникова было ценнее любых денег. Младший научный сотрудник вцепился в свою сумку, за что получил хорошенько по лицу и по селезёнке. Гориллообразный Штырь выхватил сумку и дал дёру, но разочаровавшись в добыче, бросил сумку в ближайшей подворотне. Вскоре его задержали и отправили в родные пенаты — ИК номер такой-то. Вот как раз оперативником по этому грабежу и был Дрёмов. Уж не знаю, как так получилось, но только в ходе недолгого следствия между Виктором и Яковом пробежала какая-то искра и потерпевший Овсянников был оттрахан до потери пульса оперуполномоченным Дрёмовым прямо в его кабинете. А дальше пошло-поехало: совместная жизнь и повышения по службе — Виктор ушёл на штабную работу и недавно дослужился до майора, а Яша защитил кандидатскую и повысился до научного сотрудника в ИРИ РАН, о чём мечтал чуть ли не с детства — спасибо деду — уважаемому и заслуженному профессору, историку и археологу. Но со временем Виктора стали тяготить, как он называл, «вечные нюни» Овсянникова, которые он распускал при любом удобном случае. По началу, Дрёмову даже нравилось утешать Яшу, ухаживать за ним, списывая это всё на чудаковатость непризнанного гения, даже льстило, что ли, ведь Овсянников при этом был таким благодарным и таким податливым в постели, что у майора просто отключалось сознание. Но как бы полицейский не любил историка, всё-таки даже у его железных нервов был достигнут предел прочности, и он просто ушёл, в одночасье собрав вещи. — Прости, Вить, я тебя больше не буду беспокоить, — Овсянников старался, чтобы голос звучал как можно спокойнее, получилось плохо, но всё-таки он старался. — Хорошо, — ответил Виктор и оборвал связь. Овсянников сходил в туалет, привёл себя в божеский вид, затем решительно накатал заявление по собственному желанию и, не говоря ни слова и даже не смотря на Малышева, положил его на стол начальнику. Тот бегло пробежался глазами и подписал — вот так вот одним росчерком пера жизнь Овсянникова пошла под откос. — В отдел кадров. Там уже ждут, — холодно произнёс Малышев и отвернулся. — Семён Валентинович… — начал было Овсянников. — Отдел кадров — на третьем этаже, — твёрдо повторил Малышев, встал и удалился. С видом приговорённого к смерти Яков направился в отдел кадров — спустя пару часов, он уже был безработным человеком.

***

Овсянников понуро брёл по улицам Москвы. В руках у него были его вещи из кабинета — так, мелкие безделушки, но главной ценностью была распечатка его докторской диссертации, в которую осталось внести парочку уточнений, и можно нести в печать. Мало-помалу шок от недавних событий стал отступать, и разум Овсянникова стал проясняться, только вот мысли его ходили всё вокруг да около, а к главному — «Что не так с Яковом Григорьевичем Овсянниковым?» — так и не могли подойти. Вывод, что он сам виноват в сложившемся пиздеце напрашивался сам собой, но опытный историк пытался найти другое объяснение: сначала досталось младшему научному сотруднику Светлане Климиной, чей отец — владелец нескольких крупный торговых центров — не скупился на подарки для института, потакая чудачествам своей дочери, которая, видимо, проснувшись однажды с утра после очередной элитной тусовки, вдруг решила, что хочет стать учёным-историком: ну, то ли перепила, то ли обдолбалась в конец — разве поймёшь эту золотую молодёжь. Потом был похотливый Малышев, который, кажется, перетрахал всех аспиранток, а теперь взялся окучивать Климину. Блядь, мужику под пятьдесят, у него жена и двое детей, а всё туда же. Очередь дошла и до руководителя Центра Козлова и даже до директора Института Петрова, за то, что эти старые пердуны, хотя обоим нет и шестидесяти пяти, только и знают, что выдавать научные достижения своих аспирантов за свои достижения и хапать бабки лопатой. Руки стали уставать от ноши, Яков подошёл к ближайшей урне и безжалостно выбросил туда всю свою прошлую жизнь. Стало легче, во всех смыслах. Он сделал несколько шагов, но смалодушничал и попытался достать свою диссертацию, но картинка прилично одетого человека, копающегося в мусорке, немного отрезвила, поэтому бывший историк ускорил шаг, переходя чуть ли не на бег. Новая жизнь — жди. «Как там говорил Витя: «Мне нужно измениться»? Ну вот я и изменюсь», — Овсянников был на взводе, кажется, это была какая-то запоздалая побочная реакция от недавнего выброса адреналина. Он решительно вошёл в первую попавшуюся парикмахерскую и потребовал отстричь ему хвост, который так нравился Дрёмову. Он просто тащился, наматывая на руку эти чудные рыжие волосы и так трахая Овсянникова, что тот потом долго приходил в себя, ощущая саднение в нижней части туловища. По правде говоря, Яков просто тащился от такого, ему нравилось быть «рыжей шлюшкой» Дрёмова. Но сейчас всё — на хрен Дрёмова, на хрен всех. Хотели, чтобы Овсянников изменился — да, пожалуйста! Мастер в салоне была крайне разочарована этой просьбой — такой шикарный хвост был далеко не у каждой девушки, но Яков резко осадил её, бросив, что он лучше знает, как ему поступать со своими волосами. Мастер взялась за работу. Пока девушка колдовала над причёской Овсянникова, он листал журналы. Они были далеко не новыми. Первым, взятым наугад, оказался «Мужской журнал»: машины, яхты, тёлки — гламурная жизнь богатых бизнесменов. Якова это совершенно не интересовало. Пролистав пару страниц, взгляд Овсянникова упал на фотографию Железнова. Он не мог поверить своим глазам. Сука-Железнов сидел на краю длинного письменного стола, явно не из дешёвых, и самодовольно лыбился. Обретённое было спокойствие дало трещину. Овсянников вчитался. Думаю не нужно объяснять, что в статье о Железнове расписывалось как у него всё великолепно: бизнес как в России, так и за границей, семья, даже сын. «Блядь, как этот пидор сыном-то обзавёлся, да ещё таким взрослым?» Чем дольше Яков читал о жизни своего заклятого врага, тем хуже ему становилось. Наконец, он не выдержал и резко вскочил. Парикмахер-стилист от неожиданности полоснула его ножницами по уху — капли крови брызнули во все стороны. Овсянников схватился за травмированное ухо и заверещал — из него вновь полился очередной поток отборного мата. И где он только его нахватался-то? Девушка никак не могла утихомирить буйно помешанного, благо на помощь подоспел охранник, который вытолкал Овсянникова на улицу и пригрозил, что сдаст того ментам. Яков в сердцах плюнул в сторону обидчика и решительно шагнул на проезжую часть, чтобы оказаться как можно дальше от этой дебильной цирюльни… Дальше был только визг тормозов… удар… и темнота…