Единственный враг

      Шестнадцатилетний Чуя впервые встречает этого парня, когда он, голодный и злой, нападает на него на свалке с совершенно непрозаичной целью ограбить. Они сцепляются в схватке, как два безумных, диких зверя – тощий полудохлый мальчишка-эспер, держащийся лишь на воле к жизни, никак не хочет уступать ему (и это больно ранит самолюбие) и явно готов вгрызться ему в глотку в тот же момент, как только Накахара в первый и, определенно, последний раз даст слабину.       Впервые Чуя сталкивается со способностью, подобной Смутной печали – его противник одной лишь силой мысли поднимает в воздух многотонные бетонные блоки и стальные балки, куски кирпичей и осколки стекла, и глаза его горят ярко-синим огнём, приносящим смерть всему живому и провожающим души павших в царство мертвых. Однако Накахара знает таких людей – бродяги, сироты без роду, племени и цели, у них едва ли хватает сил на использование Дара, поскольку большая их часть уходит на поддержание самого себя в устойчивом состоянии, на ногах. У мальчишки тело расцвечено синяками, ссадинами и царапинами, он тощий, как жердь, и на лице его написано что-то наподобие «если умру, то хотя бы в бою», потому что его неумелые, но яростные, находящиеся на грани разумного атаки доверху переполнены отчаянием человека, который всего лишь хочет выжить любой ценой.       Мальчишка дерётся криво и косо, без какой-либо стратегии или тактики, не рассчитывает свои силы, потому что, вероятнее всего, не умеет это делать, постоянно ошибается, но давит Чую, гораздо более опытного бойца, чистым упорством и желанием жить, да так, что Накахара даже несколько теряется от этого напора и пропускает несколько совершенно глупых, но болезненных ударов.       Мальчишка готов вцепиться в его душу остро заточенными клыками и забрать ее с собой туда, откуда не возвращаются.       К счастью, от усталости, боли и голода он вырубается раньше, чем ему удаётся это сделать – и позже, чем заинтригованный неожиданным противником Чуя рассчитывает, – схватка едва ли длится три минуты, когда мальчишка оседает на землю с такой грацией, как если бы его ударили по голове пыльным мешком. Побитый и уставший Чуя сплевывает сгусток крови, кончиком языка трогает шатающийся зуб, трет располосованные осколками бедро и плечо, с бессильной злости прописывает бессознательному противнику смачного пинка под рёбра, а после тут же жалеет о своём поступке, тяжело вздыхает и поднимает потрёпанную тушку в воздух с помощью гравитации. Чуя донельзя предан своему боссу и своей организации, и эта преданность даёт ему возможность тащить гипотетически ценные кадры в самое сердце Портовой Мафии. Под свою ответственность, разумеется.       Гипотетически ценный кадр откликается на имя Хаяси Кёко и владеет недурной, но топорно и совершенно неизящно освоенной способностью «Шествие в пасмурный день» – все это Чуя в прямом смысле этого слова выбивает из упрямого, диковатого парня с дурацким девчачьим именем, когда тот пытается сопротивляться его вопросам. В ярко-синих глазах его будущего подопечного, сильно выделяющихся на грязном лице с впалыми щеками, пылает яростная и неукротимая ненависть к Накахаре, когда мальчишка сгустком яда выплевывает вслух свое согласие на вступление в ряды Портовой мафии.       Хаяси шестнадцать лет – а выглядит он на тринадцать или даже меньше из-за своей субтильности, нездоровой, почти болезненной худобы и изможденного детского лица, – у него нечеловеческие синие глаза в обрамлении по-дебильному девчачьих ресниц, короткие рыжие волосы, едва ли прикрывающие уши, сутулая зажатая фигура, похожая на плотно сжатую пружину, готовую в любой момент стать смертоносным оружием, взгляд загнанного в угол хищника и дикий оскал на искусанных в кровь губах – этакая защита, барьер, стена, за которой прячется огрызающийся на каждую протянутую к нему руку израненный, загнанный в капкан зверь.       За Хаяси Кёко с негласной подачи Чуи среди Портовой мафии прочно закрепляется кличка «зверёныш», и ситуацию с любым социальным взаимодействием с ним это только лишь усугубляет.       Вполне предсказуемо, что босс назначает Накахару наставником по боевке пока что еще непосвященного члена мафии – как бы Чуя не надеялся на обратное, внутренне он был готов к такому исходу событий, в котором ему придется голыми руками надевать намордник на, мать его, дикого-дикого звереныша, который ему эти руки если не откусит, то постарается запихать куда-нибудь поглубже в задницу, и не факт, что попытки эти будут успешны. Судя по взглядам, которые мальчишка кидает на него каждый раз при личной или косвенной встрече, такую процедуру он постоянно проделывает у себя в голове и страстно жаждет претворить в жизнь.       Однако на деле же все оказывается как-то непонятно: при самой первой их стычке там, на свалке, мальчишка вёл себя значительно злее, напористее, остервенелее – наверное, сказывалось всепоглощающее чувство голода, погнавшее его сломя голову за первым встречным в поисках легкой наживы, – и дрался как в последний раз, игнорируя боль и растрачивая силу попусту. На тренировочных же спаррингах Хаяси становится гораздо осторожнее, как будто бы и вовсе избегает близкого контакта с кем-либо из противников, хотя его повседневное поведение, по сути своей, предполагает под собой агрессию не только в обычной жизни, но и в поединках. Большая часть боев между неконтролируемым мальчишкой и кем бы то ни было оканчивается тем, что звереныш активирует способность и уходит в средний и дальний бой, а потом каждый чертов раз оказывается жестоко, но справедливо за это наказан. У Хаяси, волю которого, кажется, сломить очень сложно, взгляд становится жёстче и яростнее с каждым разом, и Чуе кажется, что это только вопрос времени, когда дикий зверь все же сбежит обратно на волю.       Однако в вопросах скорости овладевания способностью мальчишке, признаться честно, нет равных – Шествие в пасмурный день позволяет носителю использовать чрезвычайно мощный телекинез, и, глядя на то, как быстро прогрессирует звереныш в филигранном освоении собственным Даром, Накахара не сразу, но понимает, что на этом поприще у него в скором будущем появится соперник (Дазай, проходящий по несколько иной категории, не в счёт), игнорировать существование которого будет нельзя.       Впрочем, Чуя делает своим врагом-коллегой Хаяси уже сейчас, и, кажется, это взаимно – по глазам мальчишки видно, что тот до сих пор не простил его за своё самое первое поражение. Накахара доволен собой – он далеко впереди, а до высот, покорённых им самим, зверенышу ещё как до луны на велосипеде; что самое интересное, мальчишка прекрасно понимает это, но природное упорство, невесть чем вскормленное на агрессивных улицах, берет своё, когда Хаяси с остервенением вступает в каждую перепалку, которая зачастую оканчивается столкновением двух Даров, в котором Чуя – откровенно говоря, пока что, – немилосердно протирает бешеным мальчишкой пол.       Со временем взаимоотношения звереныша с окружающим миром лучше не становятся, только лишь хуже – как-то раз Чуя ловит дикого зверя в капкан из собственного захвата, всерьёз душит осторожничающего мальчишку, а тот даже не пытается сопротивляться, обессилено замирает в кольце рук и не шевелится, не применяет способность. Накахара бесцеремонно швыряет противника на пол – кажется, в спине у зверёныша что-то неприятно хрустит, – недоуменно смотрит на него сверху вниз, готовясь чуть что уйти от града камней – в конце-концов, дети улиц всегда отвечают ударом на удар, – и, неожиданно, не встречает в ответ грязной ругани или таких же грязных попыток отомстить.       Зверёныш неподвижно лежит на боку, обхватив себя руками за плечи, и пустыми, страшными глазами с огромными синяками под ними смотрит в никуда, его колотит едва заметная дрожь. Чуя с размаху пинает безвольное тело под рёбра, но обычно быстро и резко реагирующий на любое поползновение в его сторону Хаяси лишь съеживается ещё сильнее, сворачивается в клубочек и даже не пытается использовать Шествие в пасмурный день. Накахара топчется с минуту около тела, понимает, что неподвижным противником протирать пол неинтересно, а после со злости беспощадно вдавливает мальчишку в землю гравитацией и, теряя интерес, сваливает из тренировочного зала.       Краем глаза он впоследствии следит за Хаяси, все же чуточку заинтригованный произошедшим – наставник он, конечно, хреновый, и ни разу не психолог, чтобы с умным видом ловить каждое слово и жест подопечного, а потом копаться у него в душе, но разобраться чисто для себя было бы интересно.       А следить есть за чем.       По результатам наблюдения становится удивительным открытием то, что зверёныш вообще избегает любого тактильного контакта. Он ловко уходит от случайных столкновений, не даёт прикасаться к себе – предпочитает не трогать людей и не давать им трогать себя, и это, откровенно говоря, странно. Он одевается максимально закрыто, чтобы не осталось ни одного оголенного участка кожи. Он постоянно старается находиться там, где вероятность встретить коллегу по мафиозному несчастью катастрофически мала. Даже у Чуи, тоже в прошлом ребёнка улиц, нет такой реакции на других людей – напротив, он, изголодавшийся по чужой ласке, неожиданно даже для самого себя оказывается очень жаден до прикосновений. Хаяси же... цепенеет каждый раз, когда случайно сталкивается с кем-либо, и лицо его искажается в уродливой гримасе не то ненависти, не то ужаса.       Является ли это особенностью его Дара? Если да, почему он никому не говорит об этом? В конце концов, в Портовой мафии всегда уважали минусы чужих способностей, и вряд ли бы мальчишке отказали в такой малости, как уклонение от обязательного изучения боевых искусств, особенно в силу того, что Дар вызывал у носителя боль при любом контакте с человеком. Это определённо не дело Чуи, и он молчит, хотя по доброте душевной пытается сделать Хаяси прозрачный намёк на такую возможность, но оказывается понят правильно и впоследствии послан на все четыре стороны с просьбой не лезть не в своё дело, из-за чего оскорбляется и думать об этом перестает. Но железную волю зверёныша оказывается невозможным игнорировать – глядя на написанное на его лице отчаянное упорство, с которым он снова и снова приходит в тренировочный зал, Накахара испытывает нечто сродни уважению к мальчишке, который старается насильно и болезненно преступить через себя.       – С тобой, Чуя-кун, было проще, – жалуется Коё-онэ-сан и утомленно трёт висок, когда Накахара горделиво приосанивается. – Ты, конечно, в самом начале тоже был не идеален, но хотя бы вёл себя, как человек, а не как... зверёныш. Кёко-кун же... очень сложный человек со страшным характером, но мы работаем над его исправлением.       Чуя ворчит что-то про, что такой мусор, как Хаяси, можно просто вынести вперёд ногами, чтобы тот не беспокоил сестрицу почем зря, а после тем же вечером застает давящегося горькими слезами звереныша в ласковых объятиях наставницы, и это зрелище так поражает его, что он застывает в тенях прохода, не в силах пошевелиться.       – Меня продали мои же товарищи за две банки консерв и буханку хлеба. Мне было тринадцать, – говорит мальчишка, и взгляд у него пустой, страшный, тот самый, который возникает у него каждый раз при соприкосновении с кем-либо, и Чую настигает ужасная догадка, сбивающая дыхание. – Я служил... постельной игрушкой, шлюхой. Был бесплатным развлечением для взрослых мужиков и лучшим способом спустить пар. Я никогда не хотел знать ничего об извращённых мужских фантазиях. Я никогда не хотел быть изнасилованным с особой жестокостью. Моего мнения никто не спрашивал, ведь у подстилки его быть не может.       Коё-онэ-сан гладит зверёныша по голове, кутает заботливо в своё хаори, смотрит печально-печально, и тот впервые на памяти Чуи подаётся вперёд, под чужую руку, подставляет худую спину и изящную шею под прикосновения узких ладоней. У Хаяси голос ровный, но слегка дрожащий, когда он продолжает говорить:       – Меня держали в плену шестьдесят три дня, а на шестьдесят четвёртый я сбежал. Если бы моя способность пробудилась раньше, я бы убил их до того, как они окончательно изуродовали мою жизнь, – низко шипит мальчишка, и слезы стекают по впалым щекам и скапливаются на подбородке, когда он слегка склоняет голову вниз. – Но Шествие в пасмурный день появилось на шестьдесят шестой день плена.       Чуя зачем-то порывается сделать шаг вперёд, но тут же натыкается на острый, предостерегающий взгляд Коё-онэ-сан и послушно останавливается, когда Хаяси со злым, безумным хрипом в голосе припечатывает:       – И тогда я пошёл и убил их. Убил их всех до единого и перемолол их в кровавую кашу, и размазал их по земле, и располосовал их же ножами, и расстрелял их же оружием, и перетер их кости в пыль, и... – зверёныш срывается на больной шёпот и вцепляется в роскошное кимоно сестрицы до треска ткани, выплескивает свою боль до срывающихся со слипшихся девчачьих ресниц слез, до сорванной от бесшумных рыданий глотки. Коё-онэ-сан кидает на Чую один быстрый взгляд, и он беспрекословно подчиняется, исчезает за дверью, бесшумно прикрывает ее за собой.       Ох... Ох, так вот кто оказывается причиной исчезновения группировки Красного льда на севере Йокогамы. Это... не та информация, которую Накахара должен был узнать, и то, что сестрица Коё позволила ему услышать – точно не случайность. Но вот что она хотела этим донести до него, что?..       Чуя точно знает, что Хаяси очень часто бывает у Коё-онэ-сан – он как-то подслушал, что сестрица будет наставницей ещё и для зверёныша, станет тем человеком, той цепью, которая прикует мальчишку к Портовой мафии через любовь и заботу и преданным псом оставит подле своих ног. У Хаяси не было людей, которые любили бы его и поддерживали, ему не с чем было сравнивать, у него не было света, к которому он мог стремиться – и сестрица Коё должна была сыграть мать-сестру-подругу, близкого-родного-любимого человека, который покажет зверёнышу всю многогранность эмоций и чувств настоящей семьи.       Накахара, разумеется, не обладал гениальным умом Дазая, но мог по праву гордиться своими аналитическими способностями, и он прекрасно понимал, что Мори-сан знал, что с ним, Чуей, такой фокус, как с Хаяси, никогда бы не прокатил. Однако мальчишка уже был до предела надломлен на тот момент, когда он оказался в организации, и оставалась самая малость, чтобы доломать его до конца, а после залить этот надлом новым чувством, основанным на кровавой, темной привязанности, слепленной из плоти и кости врагов Портовой мафии.       Да только вот Накахара смотрит на сестрицу Коё и не видит в ее глазах того же самого ледяного расчета, который все время плескался на дне ее зрачков, пока она обучала Чую.       Вообще, Чуе не очень понятно, почему Мори-сан отдал приказ на обучение Хаяси сестрице Коё, ведь Накахара был тем, кто притащил мальчишку в Портовую мафию и даже поручился за него, взяв на себя ответственность за все, что произойдёт в будущем. Однако боёвку он ставит зверенышу со всем присущим ему усердием (пусть даже через литры крови и пота последнего), а в освоении способности тот и вовсе идёт семимильными шагами, перемежающимися с огромными проблемами в контактном бою.       Коё-онэ-сан находит-таки к Хаяси свой подход, и это видно – спустя полгода после первой встречи становится заметно, что мальчишка как будто бы слегка расслабляется, приобретает сдержанность, лучше себя контролирует, но по-прежнему сильно сторонится людей. Отнюдь не сразу, а постепенно, неспешно на свет появляется гибкий, острый ум и способность быстро и рационально мыслить в критических ситуациях, приводить разумные аргументы и принимать в спорах чужие точки зрения, анализировать происходящее и давать здравую, четкую оценку действительности.       Чуя, конечно, знает, что Коё-онэ-сан хороший учитель и наставник, но чтобы в такой короткий срок слепить из дикого-дикого звереныша подобие человека – это, кажется, находится просто за пределами разумного...       ...особенно в тот момент, когда в первый раз за все время их спаррингов кулак Хаяси влетает четко и точно прямо в челюсть Чуи, и тот, непозволительно расслабившийся и не ожидавший от заведомо более слабого противника подобного трюка, не успевает среагировать – сильный удар сметает его к стене.       У зверёныша – который, на минуточку, ещё недавно шипел и плевался на любое поползновение в его сторону, – оскал совсем-совсем дикий, довольный, а выражение морды такое, как будто бы он выиграл в лотерею один миллиард йен. Впрочем, этот оскал Накахара быстро стирает со слишком счастливого лица, когда этим же лицом протирает все стены и весь пол в тренировочном зале. Но теперь мальчишка действительно пытается сопротивляться физически, а не при помощи способности – пусть и не особо умело, но он ставит худо-бедно блоки, уклоняется от града ударов и бесконечно ругается-матерится-проклинает Чую, когда тот в очередной раз с полпинка пробивает его защиту.       – Ну что, освободился от своего прошлого, звереныш? – говорит Накахара и, кажется, зря, потому что валяющийся на земле беспомощной тряпкой Хаяси рывком подскакивает на ноги и посылает в голову Чуи большой кусок камня, валяющийся под ногами – только наличие Смутной печали и отработанной годами реакции позволяет Чуе активировать способность до того, как острый осколок прибьет его череп к укрепленной стене. – У тебя совсем крыша поехала, ты, ебанутый?       – Мое прошлое всегда со мной, – низко и утробно шипит мальчишка, и радужки его, и без того неестественные, светятся злым синим светом, – а что я намерен с ним делать, это не твоё, блять, собачье дело, Накахара.       – Пошёл нахуй, бешеный, – рычит Чуя в ответ. – Кому ты вообще сдался?       Он неожиданно и некстати уязвлён такой реакцией, но сам не знает, почему. Потому что его невзначай допустили к чему-то более глубокому и болезненному? Потому что он думал, что сестрица Коё запросто сгладила острые углы в тяжелом характере бешеного звереныша? Нет уж, милый-родной, обоюдная ненависть-неприязнь друг к другу никуда не денется и просто так не исчезнет, поэтому получи и распишись, злой оскал дикого животного специально для тебя.       У потрепанного, избитого Хаяси аж открывается второе дыхание, когда он вступает в перепалку, а после – и в беспощадную уличную драку, как будто бы он в свое темное прошлое возвратился. Накахара, конечно, знает, что можно забрать человека из трущоб, в то время как трущобы всегда останутся с ним, но, черт возьми, не до такой же степени, потому что дикий-дикий звереныш рычит, царапается и кусается, как самый настоящий зверь, и при этом успевает разукрасить ему, Чуе, лицо.       Пространство между ними, сцепившимися друг с другом в схватке не на жизнь, а насмерть, разрезает длинный полупрозрачный клинок, и Чуя едва успевает отскочить, когда менее опытный противник остаётся на месте. Он ловит лезвие катаны руками, объятыми синей дымкой, и замирает на месте, вспыхнувшими жаждой жизни глазами оценивая степень угрозы для себя, но в следующую же секунду колени звереныша подкашиваются – от усталости ли, боли, неважно, – и он падает на землю без сознания; Золотой демон исчезает следом, и только тогда Накахара обращает внимание на крайне недовольную Коё-онэ-сан. Почему-то очень хочется втянуть голову в плечи, как провинившемуся мальчишке, когда Чуя смотрит в сердитые глаза наставницы.       Сестрица Коё ничего ему не говорит, лишь укоризненно качает головой и осторожно, ласково поднимает на руки неподвижное тело своего младшего ученика, смотрит на него с материнской всепоглощающей любовью, мельком касается узкой ладонью ежика встрепанных коротких волос.       Чуя смотрит им вслед и ощущает какое-то непонятное чувство, очень похожее на зависть. *****       Хаяси впервые в жизни отправляют на задание – ну как задание, очень паршивую проверку на лояльность, где даже самый тупой человек на свете заподозрит подставу.       Старая добрая зачистка. В неудобном, неприглядном месте, против огромного количества человек, среди которых три не самых слабых эспера, куда бросают бултыхаться недоученного зверёныша, как топят сильные руки беззащитного котёнка в бурной реке – не всплывет и право на жизнь больше отстоять не сумеет, потому что отстаивать больше нечего будет.       Проверка – сломается или нет? Стоит ли тратить силы и дальше на обучение перспективного бойца или нет? Выполнит поступившее свыше задание, не взирая на сопутствующие сложности, или нет? Уйдёт в отказ, разгадав подоплёку миссии, или нет? Найдет ли решение для безвыходной для одного человека ситуации, или нет?       Мальчишка сгребает со стола Мори-сана папку с отчетом-описанием и коротко кивает боссу, и взгляд у него полон решимости и желания жить. На лице Хаяси на короткий миг отражается какая-то досада, которая тут же скрывается за привычным защитным оскалом, и Чую вдруг осеняет: он знал и догадывался, что так и случится.       Если звереныш достаточно умный, он запросит поддержку, даже если найти ее будет очень сложно, найдёт себе помощников, которые смогут его прикрыть, потому что в одиночку эта миссия является форменным самоубийством – все свободные от заданий мафиози предупреждены, что ни в чем отказывать Хаяси нельзя, но мальчишка целую неделю ныкается по углам зданий Портовой мафии, а в назначенный срок выходит на зачистку.       Один.       – Думаю, как наставники, вы все прекрасно понимаете сами, Коё-кун, Чуя-кун, – Мори-сан улыбается мальчишке вслед спокойно и весело, но Чуя знает, что в голове он уже списал зверёныша как расходный материал, а Чуе и сестрице проставил по жирному минусу за неумение работать с учениками. Коё-онэ-сан смотрит встревоженно и горько, хотя лицо у неё равнодушное, страшное. У Накахары сердце разрывается и наполняется лютой ненавистью, когда он понимает, что безмозглый Хаяси заставит бесконечно страдать ту, которая любит его, как родного ребенка.       Чертов Дазай щурится так, как будто бы знает что-то такое, что неизвестно всем остальным, и Чуе это кажется донельзя подозрительным, когда скумбрия неожиданно выдает:       – Когда она вернётся, я обязательно возьму ее в подчинение, – Коё-онэ-сан кидает на Дазая острый, недовольный взгляд, и он насмешливо вскидывает руки, улыбается неприятно-неприятно. Чуя даже не успевает вставить свою ремарку по поводу того, что Хаяси, вообще-то, парень (а лучше вместо ремарки, конечно же, удар по хитрющему лицу), когда Мори-сан надменно вздергивает одну бровь и спрашивает, аж подаваясь вперёд в ожидании ответа:       – Ты уверен? – у Накахары так-то тот же самый вопрос (хотя он не уверен, имеет ли в виду Мори-сан ту же самую мысль, что и он сам), потому что ему вообще не верится, что дикий-дикий звереныш сможет выкарабкаться в одиночку. Улыбка мумии становится хищной, как у акулы, почувствовавшей свежую кровь, когда Дазай обводит всезнающим взглядом Коё-онэ-сан и самого Чую, а после сталкивается глазами с Мори-саном, смотрящим на него с вежливым выжиданием-предвкушением.       – Все возможно, – говорит напарник Чуи загадочным тоном, внаглую салютует присутствующим и не прощаясь выходит из комнаты. Накахара на корню задавливает в себе скептическое хмыкание и взволновано смотрит на не находящую себе места наставницу.       Даже если бешеный Хаяси каким-то чудом останется цел, Чуя втолкует ему, как должен вести себя порядочный джентельмен.       Смотреть на результат зачистки Накахара и Коё-онэ-сан идут вдвоём спустя некоторое время, когда по расчетам аналитиков все уже должно будет закончиться – Портовая мафия не прощает ошибок, неточностей и не жертвует жизнями людей, которые могут ещё оказаться полезным ресурсом в дальнейшем.       Чуя входит на склад первый – и замирает, не в силах поверить своим глазам.       Повсюду разбросаны трупы неаккуратными кучами и разлито целое море крови, раскрашивающей алым цветом пол и обломки коробок, хаотично раскиданных по помещению – у большинства тел на уровне кадыка один-единственный тонкий, идеальный надрез, нанесённый острым лезвием, оставшиеся же отличаются переломанной шеей у основания черепа или пробитой насквозь грудной клеткой. Часть пространства утыкана зеленовато-желтыми кристаллами, способностью одного из эсперов этой вражеской группировки.       После быстрого анализа хода битвы Накахара вскидывает взгляд, спешно выискивая мальчишку, и находит.       Чертов Дазай. Как всегда оказался прав, чтоб его очередное самоубийство оказалось удачным.       Хаяси парит в воздухе, объятый голубовато-синей дымкой, и на глазах Чуи равнодушно вскрывает ножом горло последнему живому эсперу, трепещущему пойманной в сети бабочкой у мальчишки в руках. Рубиновые капли брызгают зверенышу прямо в лицо, и последнее тело некрасиво падает на пол, не поддерживаемое больше телекинезом; метательный нож возвращается обратно в вереницу дюжины таких же ножей, висящих смертоносным полукругом за спиной мальчишки.       Хаяси плавно оборачивается на них с Коё-онэ-сан, легко и грациозно приземляется на залитый кровью пол и мягким шагом хищного, опасного зверя направляется в их сторону, и чем ближе он оказывается, тем больше становятся различимы совершенно нелепые маленькие светящиеся татуировки в виде серпа месяца и солнца под его глазами, от белка до зрачка затопленными мерным синим сиянием.       Мальчишка смаргивает, и голубоватый свет в его глазах гаснет, дымка на теле растворяется в воздухе, татуировки пропадают, и Чуя видит, как вертикальной полосой схлопывается на радужке сверкающая синева, оставляя после себя привычный лазурит.       – Какого черта? – спрашивает Накахара у зверёныша почти вежливо, хотя ему очень хочется выругаться покрепче, но тот и бровью не ведёт, внаглую проходя мимо Чуи и изящно опускаясь на одно колено перед стоящей в шаге от него Коё-онэ-сан. Он берет тонкую кисть в плен своих заляпанных кровью врагов ладоней, ласково касается разбитыми губами выпирающей косточки на запястье, и наставница нежно гладит его кончиками пальцев по щеке, улыбаясь – Накахара хочется отвернуться от этой непонятной интимности, но она цепляет его взгляд, приковывает к себе накрепко, и он не может оторвать глаз от извращенно-материнского жеста, которым Коё-онэ-сан размазывает алые брызги по лицу мальчишки.       Хаяси смотрит на наставницу преданно и жмётся к ее руке щекой так, как будто бы это последний оплот надежности в его рушащемся мирке.       Чуя не знает, что ему хочется сделать больше: рассмеяться или заматериться.       План босса (или все же чертового Дазая?) был приведён в исполнение незамедлительно, плахой опустился на услужливо подставленную тонкую шею.       Тёмная ненормальная привязанность, основанная на плоти и кости врагов Портовой мафии, вот так она выглядит – носит окропленное кровью лицо мальчишки-эспера с искореженной душой, смотрящего на единственного ласкового к нему человека с такой безумной преданностью, с которой обычно сумасшедшие кладут целый мир к чьим-то ногам.       Коё-онэ-сан накрепко привязана к мафии, Хаяси накрепко привязан к Коё-онэ-сан, и нужный знак, даже не зная арифметики, между этими выражениями проставить совсем несложно.       Дикого-дикого зверя посадили на цепь, надели на него ошейник с шипами вовнутрь, прикрутили лапы шурупами к земле и напялили намордник на оскаленную морду. Дикий-дикий зверь оказался прирученным парой ласковых слов и одной кровавой жертвой, принесенной во имя своего хозяина.       Хаяси открывает рот, хочет что-то произнести, но вместо этого его колени просто подгибаются, и он безвольно опадает на землю перед Коё-онэ-сан. Наставница подхватывает зверя – зверенышем называть его после увиденного уже язык не поднимается, – своими руками, баюкает его в объятиях, и во взгляде ее читаются бесконечные печаль-вина-горечь-облегчение-нежность, когда она смотрит на младшего – и, определенно, любимого, – своего ученика. Со страшным грохотом и лязгом падают на каменный пол висящие за спиной мальчишки кинжалы, но никто даже не дергается от этого резкого звука.       Чуя закрывает глаза.       На его сетчатке намертво отпечатывается изображение прекрасной женщины, сидящей на коленях посреди десятков трупов и прижимающей к себе бессознательного мальчишку, как самую большую в ее жизни драгоценность.