Единственный враг

      По их возращению в штаб Портовой мафии выпавшего в астрал мальчишку сдают на руки неожиданно снизошедшему до простого рядового Мори-сану – Дазай за его правым плечом улыбается ну очень уж самодовольно, – и спустя несколько часов босс вызывает Коё-онэ-сан и Чую, как ответственных за происходящее с мальчишкой, к себе на ковёр.       По его уставшему, но довольному внешнему виду понятно, что все операции прошли успешно.       – Кёко-кун... оказался очень живучим, – говорит Мори-сан и щурится как сытый кот. – Сильный эспер. Далеко пойдёт.       Ну да, как-то скептически думает Чуя, ещё недавно босс списал зверюгу как расходный материал и даже думать бы о нем забыл, и, если бы не суицидальная мумия, которая успела положить на перспективного мальчишку глаз, вряд ли бы Мори-сан и пальцем пошевелил ради рыжего мудилы – в лучшем случае бы сдал на руки штатным медикам, но никак не занимался бы ранениями рядового самостоятельно. Однако чертов Дазай всегда был в фаворе у главы Портовой мафии, отсюда и полученные результаты. Хотя впервые Накахара в некоторой степени благодарен треклятому напарнику за то, что сейчас в глазах его наставницы читается доселе невиданное облегчение. Скумбрия знает это, а потому и светится, как гребаная, мать её, лампочка. Чуя не сдерживается и исподтишка показывает Дазаю средний палец – в ответ тот корчит смешную рожу, и ох, кто бы знал, как сложно Накахаре сдерживаться в этот момент!       – Дазай-кун, теперь Кёко-кун под твоим чутким руководством, не забудь сообщить ему об этом, – строго говорит босс, но в глазах его пляшут смешинки. – Коё-кун, продолжай обучение. Чуя-кун... – Мори-сан склоняет голову вбок и по-лисьи щурится, словно придумывая Накахаре особо пакостное задание. – Можешь быть свободен, но только в том случае, если Кёко-кун сам откажется от занятий с тобой.       Улыбка напарника становится откровенно издевательской. Чуя отчего-то до тоскливого вопля уверен, что тот будет в первых рядах науськивать зверюгу на его, Накахары, след. Этот ублюдок сделает все для того, чтобы испортить ему настроение.       Когда спустя два дня Хаяси приходит в себя, Чуя идёт к нему вместе с чертовым Дазаем. Не то чтобы он хотел провести хоть на секунду больше времени рядом с этой скумбрией, ему больше интересно, какие подробности мумия сможет выпытать из мальчишки.       – Ну что, Кёко-кун, теперь ты поступаешь в полное мое распоряжение. Надеюсь, ты поможешь мне найти метод идеального суицида, – первым делом говорит чрезмерно счастливый Дазай едва продравшему глаза зверюге. Хаяси ошалело моргает, видимо, ещё не до конца осознавая, что за дичь происходит около его больничной койки, а после переводит взгляд на Чую и тут же меняется в лице, когда произносит донельзя ехидно:       – Что ж, лучше искать метод идеального суицида, чем быть в подчинении у Накахары, – у мальчишки голос тихий и хриплый, но взгляд полон той самой присущей ему жгучей неприязни к Чуе.       – Ах ты, мелкий рыжий мудила, – возмущается последний, но как-то без огонька; больше ему интересны подробности об ультимативном режиме зверюги, и ссориться с ним сейчас означает уменьшение вероятности того, что он что-то узнает – с Дазая станется попытаться выкинуть Чую за дверь.       – Весь в тебя, – огрызается Хаяси и недоуменно смотрит на скумбрию, когда тот внезапно заходится смехом.       – Ты мне нравишься, милая, – произносит невнятно мумия, всхлипывая, и Накахара даже не думает этого придурка в этот раз поправлять – мало ли, что у того на уме. – Я думаю, мы с тобой поладим. Хотя бы на почве нелюбви к одному слизняку.       Прослеживая очень намекающий взгляд Дазая и останавливаясь на нем, Чуе, мальчишка вскидывает тонкие брови и склоняет по-птичьи голову вбок, видимо, прикидывая, почему именно слизняк, а после расплывается в оскале и говорит хрипловато:       – Ты мне ни разу не нравишься. Но я попытаюсь с тобой поладить, если мне достанется домик этого слизняка.       – Идёт, – внезапно оживляется ублюдочный напарник и смотрит на Накахару с превосходством.       – Я вообще-то ещё здесь, – с иронией произносит Чуя, но едва ли кто-то из пары ушлепков реагирует на его слова.       – Итак, Кёко-кун, раз мы теперь с тобой друзья до самой смерти, расскажи-ка мне, как ты вырезал в одиночку целую группировку, – у мальчишки моментально становится такое лицо, как будто бы он съел разом тысячу лимонов, и он смотрит на Дазая с явным недовольством.       – Привыкай, он любит портить всю малину, – хмыкает Чуя, не удержавшись.       – Тебя забыл спросить, – раздраженно ворчит Хаяси, и одновременно ему вторит скумбрия своим воплем «ты ранишь меня в самое сердце, крошка Чу!». – Ладно. Кхм. Хочешь сделать что-то хорошо – сделай это сам, таков мой девиз.       – И поэтому ты пошёл один.       – Да.       – На задание, которое было не выполнить одному.       – Да.       – После которого никто не рассчитывал, что ты вообще вернёшься.       Мальчишка посылает Накахаре раздражённый взгляд из разряда «ты что, тупой?», тот отвечает ему абсолютно точно таким же.       – Ну и как ты тогда вернулся? – закономерно спрашивает Дазай, и во взгляде у него блестит металл. Ведущему себя подобным образом Исполнителю не отказывают, и, судя по выражению лица зверюги, тот, слава богу, это понимает.       – У меня была козырная карта, которую я не раскрывал, пока был на испытательном сроке, – через силу говорит он, и между строк легко прослеживается «потому что я никому не доверял». – Как видите, она мне пригодилась.       – Как называется этот режим? – спрашивает Чуя с непонятным для него самого предвкушением. Мальчишка смотрит ему в глаза пару мгновений и чётко произносит:       – Буря.       Он пожевывает губу, морщится, как от боли, и добавляет сквозь зубы:       – Она работает только ночью. Когда я активирую Бурю, все мои физические характеристики вырастают, диапазон и сила Дара увеличиваются тоже, во сколько именно раз – я не считал, но ощущается значительная разница между использованием стандартного телекинеза и телекинеза под Бурей.       – И ты можешь просто так выйти из этого режима? – подаётся вперёд Чуя; зверюга смеривает его непонятным взглядом и отвечает:       – Ну да. А как ещё?       Накахара ответить не соизволяет, кривится и закатывает глаза.       – Держись, мистер Модная шляпа, скоро тебя подвинут со всех твоих позиций! – восхищенно хлопает в ладони чертов Дазай, и Чуя тут же реагирует однозначным «заткнись, суицидальный придурок». Хаяси довольно хмыкает – Накахаре точно известно, на чьей он стороне, – и он только открывает рот, чтобы сказать что-то не менее колкое, когда в больничную палату заходит Коё-онэ-сан. Мальчишка меняется в лице: достаточно заметить, что его оскал меняется на что-то, похожее на улыбку, а вечно напряженный взгляд, ищущий выход из клетки, становится расслабленным – он определенно рад видеть наставницу.       – Дазай-кун, Чуя-кун, зачем же вы так наседаете на Кёко-куна? – укоризненно качает головой женщина и делает шаг вперёд. Скумбрия вскакивает с насиженного места на полсекунды раньше, чем Накахара, и галантно целует Исполнительнице руку, Чуя мгновением спустя проделывает то же самое.       – Ах, Коё-сан, я всего лишь зашёл проверить моего нового друга! – мумия машет руками, как большая хищная птица – крыльями. – Я понятия не имею, зачем мини-мафия потащился за мной!       Чуя вспоминает, что ругаться на ущербных нельзя, а в присутствии дамы – и вовсе неприлично, и просто говорит:       – Я должен был удостовериться в адекватности состояния того, на кого бездарно потратил кучу времени, которое могло было быть свободным.       – Я тебя не просил об этом! – шипит зверюга и щурит ярко-синие глаза, скумбрия насмешливо хмыкает, даже не скрывая этого, Коё-онэ-сан прикрывает улыбку рукавом кимоно.       – Мне тоже было очень неприятно с тобой работать, но это зависело не от меня, – отрезает Накахара. Мальчишка вскидывается, сверлит Чую сердитым взглядом и скалится по-животному, и Чуя вдруг осознаёт, что точно также он смотрел на него на свалке, как на врага народа, которого нужно изничтожить под корень. Наставница улавливает нехорошую перемену в атмосфере палаты и деликатно вклинивается между ними, мягко улыбаясь:       – Чуя-кун, Дазай-кун, Кёко-куну нужен отдых, – они почти одновременно откланиваются и вываливаются – иначе это не назвать, – из комнаты, пихаясь локтями и сдавленно ругаясь друг на друга.       Последнее, что видит Накахара перед тем, как дверь за ними закрывается – это Коё-онэ-сан, заключающая с усилием приподнявшегося на дрожащих руках мальчишку в кольцо объятий.       Чуя не завидует.       Не завидует, понятно?       А на следующее утро Чуя не обнаруживает второй своей любимой шляпы на ее законном месте в шкафу.       – Домик, кретины! – шипит он, когда до него в итоге доходит, что же значил вчерашний непонятный ему разговор двух ненавистных придурков. – Домик, блять!       Чертов Дазай строит из себя невинное дитя и округляет глаза, когда Накахара предъявляет ему претензию, а часом спустя он видит идентичное выражение лица у Хаяси, который усердно делает вид, что вовсе находится не при делах.       – Я надеру тебе твой тощий зад, как только ты выйдешь из медкрыла, мудила, – рычит Чуя и испепеляет взглядом зверюгу; тот испепеляться как-то не спешит, и вообще отвечает чрезмерно спокойно для самого себя:       – Не понимаю, о чем ты, – конечно же, он все, мать его, понимает, это видно по его самодовольно-ехидной морде, да только никогда не признается, а выбить это дерьмо из лежащего на больничном Хаяси ему не позволит уважение к Коё-онэ-сан.       Накахара едва удерживается от того, чтобы прописать рыжей бестолочи задушевного леща, лишь закатывает глаза в приступе ярости и подавляет порыв активировать Смутную печаль.       – Чтоб ты сдох, бешеный Хаяси, – шипит он перед тем, как выйти из светлой больничной палаты, краем уха слышит раздражённое «не раньше тебя, Накахара» и с силой хлопает дверью.       Чтоб мальчишке по тупой его башке так хлопнуло, ей богу.       Обещание свое Чуя сдерживает – в очередной протирает ослабевшим мальчишкой пол в тренировочном зале, когда тот, мрачный от предвкушения их встречи, приходит под внимательным взглядом Дазая к Накахаре на поклон. Ну как на поклон – попросту ставит того перед фактом, что сегодня они идут тренироваться.       – А ты меня сначала не хотел спросить о том, свободен ли я, например? – искренне возмущается Чуя таким нахальством. Конечно он свободен – скумбрия вряд ли бы стал действовать в ущерб интересам Портовой мафии.       – Дазай сказал, что у меня карт-бланш на тренировки с тобой, – парирует зверюга и скалится. – Или ты зассал?       На провокацию Накахара, к сожалению, ведётся всем своим нутром – и это подкрепляется злостью за нагло украденную шляпу, которая стоила всей его первой зарплаты, – поэтому к концу тренировки Хаяси стоит на своих двоих лишь на чистом упрямстве и нежелании проигрывать.       О да, рыжий ушлепок оказывается гордым, ещё каким гордым – удивительно просто, откуда столько гонору в избитом жизнью уличном мальчишке, который в мафиозные круги попал и вовсе по его, Накахары, маленькой прихоти. Попал – и стал перманентной занозой в заднице Чуи. Сделал доброе дело, называется.       – Ещё, – говорит зверюга и встаёт в боевую стойку.       – Успокойся уже, ты только что вышел с больничной койки, если ты загремишь туда ещё раз, мы все втроём получим по шапке не только от Коё-онэ-сан, но и от босса, – ворчит Чуя, не стремясь нападать.       – Да ладно тебе, крошка Чу, Хаяси-кун сильный мальчик, он справится, – Дазай удовлетворенно щурит глаза, и этот опасно-пустой прищур из разряда тех, с которыми суицидник равнодушно стреляет трижды в грудь своей цели.       Ах вот оно что. Для скумбрии воспитание мальчишки – это всего лишь очередной эксперимент. Игра с чужой жизнью. Способ избавиться от бесконечной скуки.       Как же раздражает.       Чуя наносит удар, один-единственный.       Зверюга падает на пол и больше не поднимается.       Улыбка на лице Дазая красивая и страшная, как улыбка самого Дьявола, который, к великому сожалению, вырвался на свободу в обличии мумифицированного мафиози с глазами цвета самой Бездны, чтоб его черти через корыто драли.       – Тебе уже мало Акутагавы, чертов Дазай? – сухо спрашивает Чуя. Скумбрия насмешливо качает головой, и улыбка его превращается в лютый оскал.       – Там, где мало Акутагавы, достаточно Хаяси, мини-мафия, – снисходительно поясняет напарник. Накахара закатывает глаза. Очень мило, то есть горе-суицидник, оказывается, радостно нашёл возможность реализовать свой непревзойдённый – трижды ха! – учительский талант на поприще одомашнивания дикого зверя, который ещё и вдобавок оказался сообразительнее, чем первый его ученик. Ох, прольётся в скором будущем чья-то кровь, когда очень ревнивый Рюноске узнает, что своё садистское сердечко Дазай отдал кому-то другому, а не ему.       Чуя закатывает глаза. Мальчишку ему, конечно, даже немного жаль, ведь тот будет одновременно удерживать на себе напор и мумии, и туберкулёзника, страстно желающего самоутвердиться на этой земле и доказать наставнику, что он чего-то на самом деле стоит. С другой стороны, у зверюги есть Коё-онэ-сан – хотя вряд ли Хаяси обратится к ней за помощью, желающий справиться со всем самостоятельно и никому не показывать свою слабость.       Однако реальность на этом месте даёт сбой, когда Накахара обнаруживает мальчишку, тихо-мирно общающимся с Акутагавой, всегда отличавшегося очень бурным нравом, и это ломает шаблон не только ему, но и проклятому манипулятору чужими жизнями.       – Рот закрой, муха залетит, – насмешливо произносит Чуя, когда впервые в жизни видит неповторимое зрелище – удивленного Дазая.       – Я, конечно, знал, что такое может случиться, – говорит мумия с сомнением в голосе, издалека наблюдая за тем, как Хаяси что-то оживленно рассказывает обоим внимательно внимающим Акутагавам, жизнерадостно размахивая руками, – но был уверен, что это произойдёт в последнюю очередь.       Он внезапно изменяется в лице, и взгляд его вспыхивает сотнями звёзд, расцветающих в глубине карих глаз.       – О-о-о, – очень глубокомысленно произносит чертов напарник, расплываясь в улыбке, – видимо, эта игра может оказаться интереснее, чем я думал.       – Хватит сравнивать людские жизни с играми, больной ты на голову суицидник, – возмущённо говорит Чуя, но скумбрия лишь отмахивается от него и продолжает наблюдение за дружелюбно друг к другу настроенной троицей.       Хаяси, неожиданно, воодушевлен и открыт – и черт знает, что делает его таким в отношении семьи Акутагав, схожесть прошлого ли? – он активно жестикулирует, вполголоса что-то объясняя Гин, а расслабленный Рюноске время от времени вставляет свои комментарии, заинтересованно поглядывая на рыжего засранца. И вообще, выглядят они в совокупности, как семья из трёх братьев – слишком мило и сладко, этакие булочки с корицей, каждая из которых способна без проблем убить человека и не испытывать потом ни малейших угрызений совести.       Чертов Дазай неожиданно щурится и расплывается в садистской усмешке. Чуе вдруг резко становится жаль Акутагаву и Хаяси.       И недаром – потому что скумбрия на правах начальника одного и наставника другого с особой жесткостью стравливает их между собой просто за то, что они, не зная того, посмели нарушить его планы и сойтись без его на то ведома. Драться против своего товарища с четким намерением убить – это не то, что можно сделать так просто, даже будь ты хоть тысячу раз чудовищем, и когда Хаяси впервые отказывается выполнять прямой приказ Дазая, тот равнодушно ломает ему руку.       Зверюга даже не вскрикивает – поразительные для уличной шпаны гордость и сила воли, – лишь до крови прокусывает губу параллельно с шумным вздохом, отшатывается от суицидника, как от прокаженного и смотрит с всепоглощающей ненавистью, затопляющей все его существо. Впрочем, это длится всего лишь пару мгновений, а после мальчишка меняется в лице и привычно скалится по-звериному:       – А я-то все думал, когда ты покажешь своё истинное лицо, – произносит Хаяси сквозь зубы и сквозь легкую дрожь поднимается на ноги. – Вот как поступают настоящие друзья, да, Дазай?       Тот лишь ведёт бровью и невинно улыбается – как это так, я ничего не делал, а что, что-то случилось?       – Хаяси, не надо, – тихо говорит Рюноске, стоящий неподалёку, и взгляд его полон внутреннего противоречия, по острым скулам нервно ходят желваки.       – Послушай Рю-куна, он дело говорит, – почти ласково советует мумия, но по лицу его видно, что если подчиненный ослушается, сломанной рукой тот уже не отделается. – Как твой верный друг, я сделал тебе, ммм... маленькое предупреждение, вот! – напарник издевательски вскидывает руки и хлопает в ладоши, улыбаясь так приторно-сладко, что Чую, наблюдающего за этим цирком со зрительских мест, аж передергивает.       – Стесняюсь спросить, как тогда выглядит большое предупреждение, – раздраженно произносит Хаяси. Дазай молниеносно вытаскивает пистолет из-под пальто и стреляет в мальчишку, тот дублирует его движение, и выстрел двойным эхом отражается от стен тренировочного зала. Акутагава дергается, Чуя напряжённо подаётся вперёд – зверюга, не шелохнувшись, стоит на своём месте, холодно, равнодушно смотрит на начальника хищными глазами дикого животного и держит в здоровой руке пистолет, направленный на Дазая. По левым щекам обоих медленно сползают две капли крови из царапин, оставленных пулями.       Где мальчишка, черт возьми, научился так стрелять?       – Нужно было в голову, – вежливо скалится Хаяси.       – Нужно было, – соглашается скумбрия и удовлетворенно улыбается, жизнерадостно сверкая глазом. – Очень надеюсь, что в следующий раз мы не промажем друг в друга и сможем совершить двойное самоубийство влюбленных!       – Скорее, двойное убийство, придурки, – насмешливо фырчит Чуя со своего насиженного места и чувствует, как напряжение отпускает его – как бы он потом объяснялся с Коё-онэ-сан?       Ебанутые, думает Накахара, когда рассматривает поочередно то меланхолично стирающего с щеки кровавую полосу зверюгу, то восторженно улыбающегося горе-суицидника, изучающего алые пятна на своих пальцах с какой-то нездоровой эмоцией во взгляде. Мальчишка-то оказывается на самом деле неглуп, раз прекрасно знает истинное лицо Дазая и видит насквозь его игру, да только Чуя не может наверняка утверждать, что Хаяси не безумен, потому что что-то нехорошее, темное в нем явно проскальзывает и хорошо, если он дает это кому-либо заметить. Проклятый суицидник, сам на голову двинутый, и ученики его такие же.       Чуя мельком разглядывает Акутагаву, самого адекватного из вышеупомянутой тройки – тот выглядит равнодушным, стоит на ногах прямой как палка, но излишняя бледность лица его выдаёт с головой. Какая прелесть, думается Накахаре, когда он скучающе подпирает подбородок ладонью и смотрит на то, как Хаяси все же сходится в контактном бою с Рюноске. Вообще, для Акутагавы это заранее невыигрышный бой – все же он, преимущественно благодаря своей способности, был бойцом среднего и дальнего боя, но никак не ближнего, в котором уже около восьми месяцев практиковался зверюга. С другой стороны, каждый из мальчишек приобретает что-то положительное из этих боев – ученик Дазая учится драться с сильным бойцом-ближником, и они оба одновременно приобретают навык сражения с человеком, родственным им по духу. Скумбрия преследует одновременно две цели – разобщить парней, уже успевших притереться друг к другу, и показать им, что в том мире, в котором они живут, у них друзей нет и быть не может.       И это, черт возьми, работает – с каждым жестким захватом, с каждым успешным блоком, с каждой проведённой атакой рушится, осыпается горьким пеплом вниз едва зародившаяся дружба между двумя уличными детьми, едва ли знавших, что такое чувство единения с человеком, не являвшимся тебе семьей. Мальчишки становятся холоднее в общении, все чаще срывают злость друг на друге, собачатся по поводу и без – на глазах Чуи разрушаются отношения, которые в будущем могли бы стать опорой для Хаяси и Акутагавы.       – Зачем тебе это? – интересуется как-то Накахара без привычного запала во время одной из безумно редких их общих миссий, брезгливо косится на гору изуродованных трупов и разрушений ландшафта, оставленных Порчей, и откидывается на камень, до которого с трудом доползает, потому что чертов суицидальный маньяк, конечно же, не собирается ему помогать прийти в себя. Мысль о тоскливом взгляде Хаяси, сверлящем прямую спину уходящего Акутагавы, не дает ему покоя. Чуя, конечно, неидеален (и он сам это прекрасно понимает), у него очень скверный характер и не самое легкое прошлое, но он является человеком в значительно большей степени, чем его напарник. У скумбрии у самого есть два достаточно близких товарища, так почему он лишает своих подопечных права на дружбу?       Дазай осматривается по сторонам с видом Дьявола, вылезшего на грешную землю собирать души простых смертных, а после легкомысленно отвечает, едва ли задумываясь над словами Накахары:       – Это забавно, – произносит он и премило улыбается так, что у усталого Чуи аж скулы сводит от приторности.       Забавно. Ну конечно, кто бы сомневался. А потом коллеги спрашивают, почему Накахара так сильно ненавидит Дазая, но ведь ответ лежит на самой поверхности – суицидник даже не думает скрывать то, что все окружающие его люди – и сам Чуя в том числе, – для него являются лишь игрушками в руках умелого кукловода.       – Какой же ты мудак, – выдыхает Чуя сквозь зубы, когда напарник равнодушно пожимает плечами, мол, какой есть, разворачивается и, как обычно, сваливает, отсалютовав целой рукой. Не то чтобы Накахара ждал, что чертов Дазай ему поможет – в конце концов, не больно-то и хотелось, – но почему-то он каждый раз ждал, что тот хотя бы устроит его поудобнее у какого-нибудь камня, что ли. Видимо, все же Чуя не до конца умел разбираться в людях.       Ни щенок Акутагава, ни ублюдок Хаяси не заслужили подобного отношения к себе и своим жизням, каким бы ни было мнение Накахары об этих двоих. И когда Чуя случайно застает в самом дальнем и темном углу медкрыла мальчишек, он позволяет себе застыть в тенях и слабо улыбнуться.       Вымотанный, более бледный, чем обычно, Рюноске что-то недовольно и тихо выговаривает вяло отмахивающемуся от него Хаяси, старательно сдерживающему дрожь в уставших руках, пока тот вправляет туберкулезнику выбитые костяшки и обрабатывает ранения на руках и лице, а после с явным трудом стягивает с себя остатки рубашки и доверчиво поставляет зверюге спину. У Акутагавы не спина, а целая, мать ее, карта звездного неба – синяки, ушибы, царапины, шрамы и кровоподтеки различных форм и размеров расцвечивают его кожу целой палитрой красок от бледно-желтого до темно-синего; Хаяси, по личным впечатлениям Чуи, на силу никогда особо не разменивался, предпочитая бить со всей своей необъятной дури.       Со стороны Накахары видно, как мальчишка резко хмурится, когда до него доходит осознание масштаба содеянных им проблем, выдыхает сквозь крепко сжатые зубы при виде всего этого великолепия и что-то сердито бросает носителю Расёмона, тот в ответ не менее раздраженно огрызается, бросая какую-то колкость, и зверюга идет на попятный, меняется в лице, мягко что-то отвечает и принимается деловито обрабатывать чужие ранения, вполголоса что-то объясняя Рюноске. Тот сидит покорно, но выглядит в общем и целом расслабленно – удивительное спокойствие для человека, который чуть ли не ежедневно дерется с его самовольным врачом почти насмерть.       Бесшумно выскальзывая за пределы медкрыла, Чуя испытывает странное удовлетворение, когда его спину сверлят две пары настороженных, внимательных глаз.       На следующий день Хаяси подходит сам, с привычным звериным оскалом на лице, но с огромной напряженностью во взгляде, встает вплотную, готовый чуть что бить на поражение – как обычно, напряженный, как пружина, готовый сносить чужие головы. Он на пару сантиметров ниже Накахары, и это даже как-то бальзамом льется на его душу, уставшую от постоянных шуток по поводу его неизменного роста.       – Ты сдашь нас? – безо всяких прелюдий выдает он и смотрит исподлобья с едва заметным волнением, танцующим на кромке бездонно-темных зрачков. Боится, понимает Чуя с удовлетворением от осознания собственной власти над одним рыжим засранцем, стоящим ему как кость в горле почти весь этот год.       – А если да, то что? – почти весело мурлычет Накахара, склоняясь почти по-интимному низко к лицу мальчишки, и недаром – весьма занимательно наблюдать в непосредственной близости, как затопляются ярко-синим светом лазуритовые глаза, начиная от обода радужки и заканчивая бликами на зрачках. На таком расстоянии от чужого тела Чуя ощущает размеренный жар и приятный, но какой-то женский запах чего-то медово-травяного, и неосознанно, но тихо втягивает носом воздух рядом с чужим виском. Он не отрываясь смотрит на напряженное бледное лицо, но скорее чувствует, чем видит, как собеседника окутывает полупрозрачная темно-голубая дымка, и как зверюга содрогается от чистой, незатуманенной ярости. Чуя расслаблен; он не боится неожиданного удара даже не потому, что сможет отразить атаку, а потому, что знает – Хаяси не посмеет, когда на кон поставлены его тайные отношения с Акутагавой.       И он оказывается прав. Мальчишка медленно закрывает глаза, и Накахара с исследовательским интересом ощущает, как постепенно сходит на нет присутствие давящей силы, исходящей от пока еще тощего тельца, а ее владелец резко вскидывает на Чую взгляд, полный бессильной ярости и безмерной ненависти, растекающейся раскаленной магмой по лазуритовой радужке. Едва ли это трогает Накахару – в конце концов, тот уже, если так можно сказать, выработал иммунитет к таким взорам. Ему не привыкать, как-никак, к такому отношению со стороны зверюги, но вот исходящая от него чистая, концентрированная жажда крови – это определенно что-то новенькое.       – Что тебе нужно? – едва слышно произносит Хаяси побелевшими от гнева губами и смотрит на Чую немигающим взглядом змеи, гипнотизирующей свою добычу.       Ох, внезапно доходит до Накахары, ох. Он дурак. Какой же он, черт подери, дурак.       – Ничего, – Чуя отстраняется от своего собеседника и спокойно пожимает плечами. – Мне ничего от тебя не нужно.       – Назови свою цену, – глухо говорит мальчишка, и по щекам его зловеще ходят желваки.       – Мне ничего от тебя не нужно, – упрямо повторяет Накахара и складывает руки на груди в защитном жесте; ему становится как-то даже неуютно от своего собственного поведения, и он ворчливо-ехидно добавляет в попытке оправдаться: – В конце концов, я всегда рад насолить чертовой мумии, особенно чужими руками.       Хаяси шутливого тона не принимает, молчит, смотрит своими невозможными синими глазами на Чую и, кажется, скоро просверлит в его лице нехилую такую дыру, так что Накахара грубо бросает ему, не в силах уже выдерживать это, несомненно, неловкое молчание:       – Ну, чего уставился? Я не шутил. Шушукайтесь где хотите и сколько хотите, мне по барабану, дружите вы там или трахаетесь, – этим словам Хаяси, кажется, верит, поэтому смиренно отступает на шаг назад, смаргивает и натягивает на лицо привычный оскал.       Зверюга отвешивает ему издевательский поклон и бросает с негромким рычанием в тоне голоса, спешно скрываясь из поля зрения Чуи:       – Если ты солгал мне, я жизнь положу, но найду способ, как тебя достать, Накахара.       Ох, Чуя чувствует своим рыжим хвостом, уверен, что это разговор ему еще аукнется.