Единственный враг

      Кёко прижимается к Чуе с такой силой, как будто бы хочет вдавить его в себя – и не поймешь сразу, кто у них в тандеме доминирующий и властвующий, потому что Накахара рыжей свою ведущую позицию уступать не хочет. Девушка целуется жадно, с напором, с налетом агрессии, и это гораздо лучше, чем самые развратные сны – можно было предугадать, что вспыльчивая, яркая Хаяси будет вести себя жестко и предельно откровенно, не изменяя себе даже в мокрых поцелуях.       Чуе жарко – Кёко всего лишь обнимает его, крепко, цепко, а ему кажется, будто она старается влезть ему под кожу, скользнуть по венам, оплести кости и навсегда-навсегда угнездиться прямо в сердце, расползтись сладким ядом, парализующим работу всего его тела, жадно отвечающего на прикосновения. Тягучий, терпкий аромат забивает ноздри, заполняет легкие насыщенной смесью меда, трав и свежести, бьет в голову с размаху, и Накахара, дорвавшийся до желаемого, теряется во времени и пространстве, позволяя себе приспустить поводок с собственного внутреннего чудовища и дать ему волю, которой ему совсем чуть-чуть недоставало для того, чтобы окончательно лишиться рассудка, помешавшись на одной рыжей Исполнительнице.       Чуя жадно сцеловывает с тонких податливых губ мимолетную пряность дешевого алкоголя, смакует каждую нотку на кончике языка, чтобы потом, скользнув им по ряду крепких, ровных зубов, разделить этот вкус на двоих. Пальцы скользят от основания скулы вниз, по челюсти и горячей шее, чтобы потом, мазнув по кромке черной рубашки, очертить плавно линию плеча и обхватить гибкую спину – узкие горячие ладони, сжимающие лацканы его пиджака, уверенно проходятся по груди, чтобы, едва коснувшись кожи щек, зарыться в густую копну волос, ниспадающую на плечи тугими волнами.       Накахара отстраняется всего лишь на мгновение, отклоняет голову слегка назад, чтобы заглянуть в самое прекрасное лицо на земле, и Кёко неосознанно тянется вслед за ним, неотрывно, завороженно наблюдая за невесомой ниточкой слюны, разделяющей их губы – это чувство, заставляющее сердце судорожно скакнуть куда-то к горлу, потому что чужая несознательная реакция заставляет горячую спираль в грудине устремиться по позвоночнику вниз в приступе восторга, когда Хаяси поднимает на него невозможные глаза с колеблющейся на дне черных зрачков неясной эмоцией. Неестественно синие радужки, подсвечивающиеся, кажется, в полумраке, одним лишь своим взглядом пронзают душу Чуи насквозь, чтобы образовавшуюся дыру потом можно было заткнуть долгожданными касаниями губ и рук.       Девушка щурится хищно, Чуя щурится в ответ. Едва ли он хочет сейчас разбираться, кто из них двоих первый подается навстречу.       Накахара не помнит, как они добираются до чьей-то квартиры, все его существо сосредоточено на тонкой фигурке в его объятиях. Обнимать Кёко – это как держать в оголенных ладонях самое настоящее пламя, жгучее, живительное, бушующее – от едва заметного движения пальцев по плечам, ключицам, спине рассыпаются неистово огненные пряди волос. Где-то на периферии сознания хлопает входная дверь; Чуя успевает подхватить Хаяси под бедра, когда она подпрыгивает и закидывает их ему на талию, а после вжимает девушку в шкаф, оглаживая упругие ягодицы и напряженную спину. Худая рука, способная ломать хребты одним ударом, уверенно вплетается в рыжий хвост, беспощадно оттягивает назад от желанных губ, и Накахара недовольно ворчит, в отместку несильно щипая партнершу за бок – слышится короткий смешок, прежде чем его снова вовлекают в пылкий поцелуй.       Каждый глоток воздуха делится на двоих – не пожадничать, не сохранить немного кислорода специально для себя, добровольно-принудительно отдавая свое дыхание партнеру. Сплетаясь языками в древнем, как мир, танце, оглаживая смело ровные и крепкие ряды зубов, ласкающе касаясь нёба, сминая, прикусывая мягкую кожу, чтобы потом тут же зализать место укуса вместо бессмысленных извинений. Уповать на милосердие Кёко, ничуть не менее вспыльчивой, чем он сам, бесполезно от слова совсем, это Чуя понимает, когда губу прознает острая вспышка боли, тут же утопленная во влажном жаре, а девушка на мгновение замирает, голодно собирая ртом выступившую кровь, и, черт подери, действительно по-звериному утробно урчит. Аккуратные ноготки безо всякого стеснения впиваются в плечи и спину, уже в какой-то момент успевшие лишиться дополнительного слоя защиты в виде рубашки, а Хаяси со свистом втягивает в себя воздух и хищно, сыто облизывается – этот факт Накахара скорее чувствует, чем видит на самом деле.       Каким-то чудом он понимает ее намерение перевести все в другую плоскость и, ведомый только шестым чувством, не отрываясь при этом от пьянящих губ и не опуская драгоценную ношу на пол, доходит до спальни, умудряясь при этом не собрать чужой спиной все косяки в доме. Чуя без предупреждения опускает Кёко на кровать, и та мягко прогибается под ее весом; покрывало сминается само собой, когда девушка хватает Накахару за воротник рубашки так, что он натужно трещит по швам, и властно утягивает за собой. Колено входит между покатых бедер, как влитое – Чуя откидывает одним движением кисти огненный шелк вбок, упирается локтями по обе стороны от головы Хаяси, мимолетно застывает, ошеломленно разглядывая пляшущие на самом-самом глубоком морском дне сапфировые блики, но тут же оказывается в жестком плену сильных рук, охватывающих его за шею и практически опрокидывающих на место рядом с собой.       Он упирается, не давая завалить себя на кровать – рано, слишком рано, пока что он не готов отдать доминирующую позицию в самой прекрасной схватке на свете, – и Кёко отступает, томно сверкая глазами из-под полуопущенных пушистых ресниц, соблазнительно закусывает припухшую нижнюю губу, прекрасно зная, какой эффект это оказывает на взъерошенного, тяжело дышащего Чую, темный, горячий взгляд которого прикипает к этому нехитрому, но очень возбуждающему действию. Накахара глубоко и шумно втягивает носом пряный медовый запах, как наркоман, дорвавшийся до очередной дозы, способной избавить его от мучительной ломки, до тех пор, пока пустого места в легких не остается, когда грудина готова взорваться мелкими осколками от еще одного дополнительного вздоха – весь скопившийся внутри воздух, поглотивший живительный аромат, он выпускает в непосредственной близости от чужой шеи, пуская по ней толпы мурашек. Хаяси поводит худыми плечами, неосознанно, кажется, подается бедрами вперед; Чуя игриво и довольно вскидывает брови, когда девушка бросает на него беглый, взволнованный взгляд, и нарочито медленно проходится языком по истерически бьющейся венке, краем глаза взбудоражено наблюдая за чужой реакцией.       Наградой ему становится неслышный судорожный выдох и влажный розовый язык, скользнувший из одного уголка губ в другой – мягкость кожи под губами бьет по мозгам громоздкой кувалдой, не оставляя права на раздумья, и едва ли Накахара соображает, что делает, перед тем, как вцепляется зубами в местечко между челюстью и шеей. Хаяси вскрикивает коротко и неосознанно дергает головой в сторону, с громким чпоканьем Чуя отстраняется и с предвкушением смотрит на то, как прищурившиеся синие глаза загораются жаждой мести, а в следующую же секунду он оказывается лежащим под очень, очень сердитой Кёко и нагло, нагло улыбается прямо в ее недовольное лицо. Это определенно раздражает девушку, потому как из ее горла вырывается низкое, утробное рычание потревоженного зверя, которого неосторожный юнец рискнул дернуть за усы – прямое, однозначное предупреждение о том, что в следующий раз паршивец так просто не отделается. Хаяси перехватывает руки Накахары, моментально обхватившие упругие ягодицы, и жестко фиксирует их за его головой, секунду упивается удивленным и даже обиженным выражением лица Чуи, а после взгляд ее, мерцающий в полумраке, опасно смещается ниже.       Чокер сминается под тонкими пальцами, словно сделан из кальки, а не из плотной ткани, и безжалостно срывается с шеи – слегка зудящая от такого неласкового обращения кожа тут же покрывается отметинами от острых зубов, тех, которыми хищники обычно вырывают куски мяса из глоток своих врагов, но Хаяси, хоть и ведет себя напористо-агрессивно, пускает свои клыки в ход предельно аккуратно, словно знает, какие мысли бродят в голове у Чуи. Особое внимание уделяется кадыку – он мягко обхватывается губами, дразняще медленно скользящими до самой верхушки, и обводится кончиком языка, осторожно, почти ласково прикусывается, и Накахара сглатывает, нервно дернув руками, скованными в плену чужих пальцев, а после, кинув быстрый взгляд на лицо Кёко, с замиранием сердца видит четко отобразившееся в хитрых синих глазах торжество.       Часть пуговиц разлетается по сторонам с треском вырываемых ниток, часть просто выскальзывает из петель под напором распахиваемой рывком ткани, и Чуя не понимает, когда успел избавиться от любимого жилета, который лишил его предпоследнего рубежа защиты – обжигающе горячие ладони ныряют под рубашку и проводят по груди и напряженному прессу, и руки Накахары незамедлительно пользуются этим моментом, оплетая тонкую, но сильную спину кольцом и нахально забираясь пальцами под пиджак. На Кёко возмутительно много одежды, понимает Чуя и резко садится на кровати так, что девушка невольно сползает с его торса на его колени – пора исправить это недоразумение. Хаяси вскидывает брови в вопросе – ну, чем ты еще меня удивишь, что ты еще сможешь сделать? – и Накахара, уязвленный таким взглядом, хищно подается вперед и колючим поцелуем припадает к чужим губам. Узкие ладони с силой сжимают плечи, невесомо касаются острых ключиц, перетекают на шейные позвонки и возвращаются назад – аккуратные пальцы ласкают мочки и кожу за ушами, вплетаются в пряди на затылке, пока Чуя с упоением целует упрямые губы и получает такой же остервенелый ответ. Он сжимает хрупкие ребра практически до хруста, но в то же время так аккуратно, как будто бы держит в своих руках хрустальную вазу – этот контраст он тщательно вымеряет в каждом своем движении.       Накахара настойчиво сдергивает лацканы ее пиджака на плечи, и нежные пальцы в его волосах пропадают, чтобы позволить их хозяйке отвлечься на избавление от ненужной вещи – через мгновение шаловливые ладони уже проскальзывают под ткань его расстегнутой рубашки и стягивают ее окончательно, а после смыкаются кольцом на талии и скользят вдоль позвоночника наверх. Кёко разрывает поцелуй и заглядывает Чуе в глаза, словно пытается там найти ответ на собственный вопрос, о значении которого он даже догадываться не может, и ведь находит, потому что аргументом в пользу ее удовлетворения исходом поисков становится короткое прикосновение горячих губ к кончику носа, а потом – черт возьми, – чисто кошачье проявление чувств в виде длительного соприкосновения лба со лбом.       Чуя приручил дикого зверя и даже сам не понял, когда успел.       Впрочем, позволив себе растянувшееся мгновение слабости, Хаяси снова становится собой – это Накахара понимает, когда она неуловимым действием соскальзывает вниз и болезненно кусает его за шею в точно том же месте, где ее саму недавно отметил Чуя. Отличная месть, ворчливо думает он и сминает тонкие губы в жестком поцелуе – Кёко тут же скользит бедрами по его паху, и уровень агрессии волей-неволей приходится уменьшить, если Накахара не хочет, чтобы его разорвало от желания прямо на месте; рыжая просто вертит им, как хочет, а он, дурак, поддается в ею же и затеянной игре.       Пальцы путаются в узле узкого черного галстука, а после пересекаются с чужими, которые распускают его в два счета, но все равно остаются переплетенными, и Чуе кажется, что от соприкосновения их ладоней по его телу проходит ток, когда его встряхивает, будто бы от удара электричеством. Одной рукой расстегивать мелкие пуговички на рубашке, да еще и вслепую, будучи занятым больше поцелуем, задача из непростых, но Накахара честно старается. Кёко не выдерживает первая и порывистым движением дергает себя за воротник так, что пластиковые круглешки разлетаются во все стороны мелкой россыпью, а после прижимается всем телом к торсу Чуи – контраст из широкой полосы горячей кожи в обрамлении прохладной ткани заводит еще сильнее, хотя, казалось бы, куда уж больше; он нетерпеливо стягивает рубашку с худых плеч, отрывается от сладких губ и залипает на пару секунд на острых ключицах, маячащих перед его глазами, а через несколько мгновений осознает, что раздражающая тряпка лежит на их сплетенных руках.       К сожалению или к счастью, Хаяси соображает первой и разрывает их пальцы, и на секунду Накахаре кажется, что разрывается еще и нечто другое, что-то куда более важное между ними, но после это чувство замещается смелыми прикосновениями рук, скользящих по мышцам пресса и груди, спине, и мягкими невесомыми поцелуями, осыпающими его лицо. Чуя жмурится, но все равно безошибочно находит ладонями два полушария, облаченных в дорогой атлас, нежно проводит пальцами по кружевной кромке бюстгальтера, огибает ребра по шелковистой полоске и щелкает застежкой. Кёко отстраняется в тот же момент, игриво показывает кончик юркого языка и медлит, поддерживая мешающий лифчик предплечьем правой руки и не давая ему просто так опасть вниз.       Накахара рычит, и через мгновение девушка оказывается мало того, что лежащей на спине в ворохе из одеял, так еще и без предмета нижнего белья, за который она так цеплялась. Бездонно-синие глаза выглядит ни капли не обиженными, наоборот – очень даже веселыми и смеющимися, и Чуя понимает спустя мгновение, что попался на очевиднейшую, мать ее, провокацию, безо всякого стыда разыгранную Хаяси. Он запечатывает невыносимый улыбающийся рот очередным поцелуем, который разрывает через мгновение, и только тогда уделяет внимание тому виду, который ему открывается.       Тяжело дышащая Кёко смотрит на него исподлобья, изучающе, ее рот слегка приоткрыт в попытке добыть как можно больше кислорода вместо тех обрывистых вдохов, которые она урывками получает между поцелуями, ее глаза горят темными огнями подземного царства мертвых и даже не думают гаснуть, волнительно покачивающая грудь вздымается судорожно и неровно, а щеки окрашены в нежно-розовый, очень сильно контрастирующий с ее привычной бледностью. На тонкой шее наливается фиолетово-синим цветом засос в обрамлении красных следов от зубов, и Чуе становится очень и очень стыдно; впрочем, этот стыд тут же смывается ярким довольством, потому что его метка на ее шее смотрится очень и очень вызывающе, чему Накахара, собственно, очень рад. Острые ключицы так и манят прикоснуться, и он не отказывает себе в этом желании, осторожно проводит по ним пальцем, словно боясь порезаться, а после приподнимается на руках и жадно облизывается.       Кёко совершенна – это, черт возьми, аксиома, закон природы, непреложная истина, возведенная в абсолют. Каждая родинка, каждый шрам, расположенные на коже, ничуть не уродуют тело, наоборот, делают его лишь краше, живее, реальнее. Его ладони оказываются на бедрах Хаяси, и жар кожи, кажется, обжигает Чую даже сквозь плотную ткань штанов и пробирается по венам куда глубже, туда, где в сердце свернулась чувство, принесшее ему столько боли. А сейчас причина этого чувства лежит под ним полуголая, распростертая по простыням, совершенно не стесняющаяся того, что происходит между ними, и смотрит на него сквозь опушенные рыжие ресницы так, что Накахаре кажется, что он растекается под этим взглядом, как тугоплавкий металл под воздействием высоких температур. Чуя склоняется над Кёко, и та притягивает его к себе за шею, целует лениво и сладко, выгибаясь в спине так, чтобы оголенной грудью коснуться его торса – раскаленная кожа встречается с не менее горячей, но почему-то в данном контрасте своя грудь Накахаре кажется ледяной, и поэтому он, подхватывая под талию девушку, прижимает ее к себе в ответ, желая напитаться тем огнем, который она излучает одним лишь своим присутствием.       В какой-то момент он соскальзывает вниз, оставляет влажную дорожку на шее, звонко, но предельно нежно чмокает полюбившийся ему засос, а после, вдоволь обласкав желанные ключицы, начинает методично выцеловывать каждый шрам, каждую родинку, какую сумеет найти: россыпь коричневых точек под яремной впадиной, похожих на созвездие Большой медведицы, звездочка, оставшаяся от пулевого ранения, длинная рваная царапина ближе к левому боку, три коротких полоски рядом с пупком, родимое пятно под левой грудью, шесть родинок, образующих форму круга, прямо на тазовой косточке, неаккуратное пятно шрама, как от вырванного куска плоти, и еще… и еще…       Чуя останавливается, потому что пальцы, нежно перебирающие недлинные пряди, слегка напрягаются, когда он затрагивает языком самую вершинку соска, а после и вовсе вцепляются в волосы, но пока еще терпимо, и Накахара позволяет себе, невесомо проведя по ребрам, взвесить в ладони второе полушарие и мягко сдавить твердую горошинку и одновременно с этим прикусить зубами вторую.       Кёко коротко, но очень звучно стонет, а после резко затихает, как будто бы ей сию же секунду отключили звук – Чуя записывается это для себя как личный вызов из разряда «заставить стонать ту, кто стонать ни разу не хочет», и с удвоенной порцией нежности принимается ласкать упругую грудь. Он мнет тонкую кожу и зализывает ее, закусывает и зацеловывает, поглаживает и посасывает и вместе с этим чувствуется, как возбуждение Хаяси, ерзающей под ним, передается ему, а после возвращается обратно с удвоенной силой, как будто бы они сейчас связаны на каком-то уровне, гораздо более высоком, чем физическом или ментальном. Ее руки, кажется, не знают, что делать, потому что они поочередно то притягивают голову Накахары к себе, то, наоборот, пытаются оттянуть, чтобы прекратить мучительную, сладкую пытку, а сама девушка бесконтрольно закусывает губы и, кажется, что-то шепчет, но общий смысл ее слов Чуя разобрать не в силах.       Шуршит вынимаемая из петли пуговица, негромко вжикает молния на штанах, и пальцы Чуи игриво щекочет поджимающийся плоский живот прежде, чем скользнуть ниже, к трусикам. Рука забирается под кружевную резинку, мягко поглаживает гладко выбритый лобок и уже через мгновение настойчиво касается промежности прямо через влажную ткань нижнего белья; Кёко прогибается в спине и издает хныкающий стон, ее пальцы неконтролируемо двигаются в волосах Накахары, то гладят, то дергают, то впиваются в кожу, а после перетекает на затылок, шею, плечи, царапают ребра и снова возвращаются на исходную позицию. На мгновение он отрывается от упругой груди, чтобы оценить фронт проделанной работы, и внизу вверх впивается взглядом в раскрасневшееся лицо Хаяси.       Не сразу, но она отвечает на его пристальное внимание, смаргивает с темно-синих глаз томную поволоку, и смотрит на него в ответ, а после на дне бездонно-черных зрачков вспыхивает неподдельное возмущение, сменяющееся в одно мгновение жарким пламенем, когда Чуя тягуче проводит пальцами по влажной ткани и нахально ухмыляется. Видимо, неукротимая гордость в девушке поднимает голову даже в такой момент, иначе как объяснить, что Накахара опять оказывается снизу?       Он позволяет бесцеремонно вытряхнуть себя из узких, тесных штанов и боксеров, а после жадными, жаждущими глазами наблюдает за тем, как мучительно медленно – и определенно заигрывающе, – Кёко раздевается сама. Она слезает с кровати, оставляя его одного, грациозным движением перекидывает копну шелковистого пламени через плечо и соблазнительно обводит руками контур тела. Чуя заинтересованно приподнимается на локтях и щурится диковато и агрессивно, чувствуя, как бушующий огонь, который источает Хаяси всем своим телом с головы до пят, с яростью оголодавшего зверя перекидывается и на него.       Кёко делает шаг вперед и взмахивает рыжими волосами так, что они описывают в воздухе полукруг и хаотично ложатся на спину пушистыми волнами, и бросает на Чую беглый, опаляющий взгляд из-под темных ресниц, прошивающий его ослепительной молнией до самого копчика, зачесывает всей пятерней струящиеся длинные пряди с правой стороны склоненной вбок головы; обе ладони синхронно соскальзывают на шею, оглаживают невесомо ключицы и спускаются на грудь. Накахара захлебывается воздухом и что-то неразборчиво хрипит, когда тонкие пальцы начинают кружить вокруг розовых ореолов и пощипывать затвердевшие соски, переходят ниже, на плоский живот, выписывают только им известные круги.       Хаяси проделывает всем телом гибкую волну, поводит худыми плечами и резко разворачивается вокруг своей оси, на пробу качает бедрами из стороны в сторону, и ладони ее устремляются под ослабленный пояс штанов, которые спустя мгновение скользят по стройным, но сильным ногам вниз, и через секунду узкая ступня поддевает ткань, лежащую на полу, и откидывает ее куда-то в угол.       Чуя ловит отблески синего света в чужих радужках и, кажется, в одночасье теряет знание о том, как нужно дышать.       У Кёко сильное, поджарое тело с четко выраженным рельефом мышц, разукрашенное разнокалиберными шрамами – Накахара ласкает пожирающим взглядом каждый кусочек кожи, каждую выпирающую косточку, каждый выделяющийся мускул, и нетерпеливо подается вперед. Собственное возбуждение уже причиняет почти физическую боль, но Чуя практически не обращает на это внимания, целиком и полностью околдованный творящейся перед ним безудержной магией соблазна – плавные движения пленяют разум, подчиняют своему особенному волшебному ритму, и это совсем не похоже на стандартный рисунок, который она использует в повседневной жизни. Страсть видоизменяет Хаяси, делает ее воплощенным духом похоти, заключенным в тесной человеческой оболочке, и это перевоплощение навсегда откладывается в памяти Чуи как одно из самых прекрасных зрелищ в его жизни.       Жар опаляет душу ярким, терпким пламенем с медово-пряным запахом дыма, когда девушка преувеличенно скромно опускает демонический взгляд, путая синие искры в темно-рыжих ресницах, прикусывает припухшую розовую губу, дергает уголками в усмешке, поддевает пальцами черное кружево с двух сторон и, не прерывая зрительный контакт, наклоняется вперед, прогибаясь по-кошачьи в спине, ведя ладонями по ногам вниз.       Хаяси целомудренно складывает руки под грудью, полу оборачиваясь боком к Накахаре и приобнимая себя, и как будто бы застенчиво переступает с ноги на ногу, закрывает лицо волной шелкового солнечного пламени.       Тряпочка, поддетая узкой ступней, отправляется куда-то под кровать – Чуя зажимает Кёко между собой и стеной прежде, чем нижнее белье успевает приземлиться на пол.       Он не церемонится, подхватывая одно крепкое бедро и закидывая его к себе на бок, свободной рукой притягивает к себе девушку тесно-тесно, чтобы между разгоряченными телами не осталось ни единого миллиметра, незаконно разделяющего их – Хаяси забрасывает ему за спину и вторую ногу, обвивает его шею капканом объятий, целует жадно, горячо, нетерпеливо, покусывая губы и вылизывая нёбо, и первая подается навстречу.       Чуя несдержанно выдыхает в чужой рот и выбивает ответный низкий стон, отдающийся утробной вибрацией где-то в грудной клетке, когда делает пробный толчок. Чувство единения, захлестывающее его с головой, достигает своего апогея, когда он понимает, что ощущает под своей ладонью бешено колотящееся сердце самой любимой женщины на всем свете, разделяет с ней одно сбивчивое дыхание на двоих, смешивает свой запах с ее неповторимым ароматом, двигается с ней в едином неутомимом ритме.       Кёко впивается ему в спину острыми ноготками, оставляя собственные метки в виде красных борозд, стонет низко и хрипло, лишаясь остатков самоконтроля, когда Накахара задает бешеный темп древней, как мир, схватке между мужчиной и женщиной – он ловит звуки, срывающиеся с чужих губ, ртом и языком, сцеловывает сладкие стоны, смешивающиеся с терпкими нотами трав и меда, и чувствует себя почти преступно счастливым. Такая Хаяси, льнущая к нему всем телом, оказывается неожиданно отзывчивой – стоит Чуе слегка изменить угол проникновения, как он оказывается награжден тягучим невнятным криком, переходящим в заполошный шепот.       По загривку проходится волна мурашек, когда тонкие пальцы неожиданно нежно скользят по плечам, по шее, по скулам – девушка находит в себе силы разорвать поцелуй и слегка отстраниться, будучи удерживаемой на весу в объятиях, а после прикусывает губу, чтобы таким образом чуть-чуть прийти в чувства, и заглядывает Накахаре в лицо.       В глазах у Кёко – море-океан, бездонно синее, глубокое, манящее, колыхающееся в пределах мерцающих радужек, почти черных как результат слияния неудержимой похоти и полумрака комнаты, и море это его затягивает, завораживает, заставляет окунуться с головой в те чувства, которые Чуя в себе упорно давил с самого момента осознания; он смотрит на нее в ответ, но не говорит ни слова, потому что знает, что Хаяси, умная, догадливая Хаяси и так все прекрасно поймет.       И она понимает – щурится хищно, надежно пряча улыбку где-то в уголках рта, подается слегка вперед, и Чуя, замедляя темп, послушно отступает назад, предугадывает желания девушки без лишних слов и опускается на кровать, баюкая в кольце рук драгоценную добычу. Легкий, но настойчивый толчок в плечо заставляет его откинуться на кровать, не выпуская, впрочем, из плена ладоней узкую талию – Кёко склоняется сверху, щекоча мимолетно шелковистыми прядями его предплечья и грудь, обдает волной жара и запахом луговой свежести, на одно секунду коротко, но чувственно прижимается губами к губам Накахары, а после проделывает всем телом гибкую волну и вплотную прижимается бедрами к его бедрам.       Мир переворачивается с ног на голову – в очередной раз, как и всегда с этой невозможной девушкой, – и Чуя совсем перестает понимать, что происходит. Реальность смазывается не то частично, не то целиком, но неизменными остаются ярко-синие глаза, всполохи рыжего пламени, то и дело окутывающие худые плечи, бесконечные поцелуи, то тягучие и сладкие, то резкие и колючие, беглые соприкосновения пальцев, действующих, кажется, без согласия их хозяев, хриплые стоны-вздохи, бесконтрольно срывающиеся в пространство, нестерпимый жар бледной кожи, поглощающий до самых костей, и острые, яркие вспышки наслаждения, пробивающиеся через легкие сдавленным криком.       Накахара на грани сна и реальности скорее чувствует, чем видит, как изящные пальцы ласково заправляют выбившуюся прядь ему за ухо, невесомо очерчивают линию скулы, оглаживают ключицы и подтягивают одеяло повыше, чтобы тот не мерз; Чуя пытается словить ловкую ладонь, но у него не получается, и он недовольно сопит, не открывая глаз, а после подгребает под себя горячее тело, смыкая кольцо объятий – слышится тихий смешок, но Чуя, вымотанный и счастливый до безобразия даже в несознательном состоянии, только ворчит в ответ что-то невразумительное и зарывается носом в шелковистые волосы.       Утро встречает его резким пинком куда-то в область спины и позорным падением на пол; Накахара подскакивает на ноги, готовый чуть что обороняться, но вместо врагов находит только до предела взбешенную Кёко с опасным синим блеском в прищуренных глазах. От контраста между Хаяси ночной и Хаяси утренней его передергивает, но вместе с тем он невольно напрягается, не понимая такой разительной перемены. Девушка, раздетая догола, зацелованная, взъерошенная, по идее не должна представлять угрозы, но от жажды крови, исходящей от нее, Чую передергивает еще раз, и постепенно до него начинает доходить.       Судя по тому, как Кёко брезгливо косится на смятые простыни, разодранную рубашку, вывернутые наизнанку штаны, как раздраженно оглядывает следы засосов и укусов на торсе Накахары, она ничего не помнит.       Вообще.       Ничего.       Сердце Чуи пропускает удар и падает куда-то в бездонную пропасть. От чувства безграничной любви ко всему миру не остается и следа, когда он ловит во взгляде Хаяси лютую, ярчайшую ненависть, щедро разбавленную презрением к нему.       – Какого черта? – утробно рычит она и сдергивает покрывало с края кровати, резкими злыми движениями обматывает его вокруг себя и снова смотрит на Накахару так, как будто бы хочет уничтожить его одной лишь силой мысли, что, с учетом ее способности, может стать из мечты самой настоящей реальностью.       – Ты ничего не помнишь? – почти миролюбиво спрашивает Чуя, ступая на тонкий лед, невзначай подбирая боксеры с пола и медленно натягивая их на себя, и тут же понимает, что избирает в корне не правильный подход, поскольку глаза Кёко моментально вспыхивают сапфировым пламенем, а мимо его головы с оглушительным свистом пролетает прикроватная лампа и с треском разбивается о стену.       – А мне не надо помнить, мне достаточно взглянуть на последствия, чтобы понять, что случилось. Я спросила: какого черта? – яростно шипит Хаяси, и по нервному движению ее пальцев к ней тут же прилетают из разных углов комнаты мятая рубашка и комплект нижнего белья.       Накахара щурится сердито, подхватывает брюки с пола и надевает их на себя, с гордо расправленными плечами встречает чужой ненавидящий взгляд:       – По тебе не было похоже, что ты была против.       Сияние расходится по всему телу волной синеватого контура, и Чуя понимает: дело дрянь.       – То есть ты трахнул пьяную девушку и теперь говоришь, что против-то она, собственно, не была, – расплывается Кёко в хищном оскале, в том самом, с которым она выдирает трахеи врагов собственными зубами. – Молоде-ец, я горжусь тобой, ты красавчик, Накахара. Ниже падать уже некуда, правда? Ну как, я и вусмерть пьяная того, ничего, м? Или неподвижное бревно, не так хороша, как ты ожидал? А, я знаю, – она вскидывает палец к потолку, будто бы ее осеняет гениальная мысль, и выплевывает: – ты ожидал, что я тебе на шею сразу кинусь после такой ночи, да? Сдался мне ты вместе со своими чувствами, что, думал, все так просто? В этом мире никому не нужна любовь, это сказки для слабаков и нытиков, для таких, как ты, придурок.       – Замолчи.       – Ты сам себе выдумал, что между нами промелькнула какая-то искра, или что там еще может промелькнуть между людьми, – Хаяси ведет кистью в воздухе, но смотрит ему в лицо не отрываясь, немигающе, как будто хочет запечатлеть в памяти каждый момент его унижения. – Так вот, тебе показалось. Спасибо, конечно, что довел до моей квартиры, но дальше поцелуя в лобик на ночь можно было бы и не заходить, так себе опыт, на троечку из десяти потянет. Плохо старался, что ли? Ну, любимую девушку мог бы и получше уважить, а то что ты как лох позорный? Я-то считала, что ты нормальный парень, а ты…       – ЗАКРОЙ СВОЙ РОТ, КЁКО! – орет Чуя, и Смутная печаль вторит ему разочарованным воем расколотой души. Их взгляды сталкиваются, и Кёко морщится, как будто бы увидела нечто отвратительное, а после отворачивается к окну и роняет сухо и бездушно:       – Раньше я тебя ненавидела, а теперь презираю. Регресс, однако, – девушка тяжело вздыхает, и все потрепанные вещи Накахары, раскиданные по комнате, влетают ему в грудь с такой силой, что Чуя невольно пошатывается. – Проваливай отсюда и сдохни где-нибудь в канаве, иначе я вкатаю тебя в землю и не посмотрю на то, что за этим последует суровое наказание.       Чуя вылетает из квартиры Хаяси, как пробка из бутылки шампанского. Он раздавлен и унижен, уничтожен почти до самого основания той, кого любил больше всего на свете, но разве можно любить бездушную стерву, которая, его, кажется, ненавидит всем сердцем и искренне желает смерти?       Больнее всего падать после того, как взлетел особенно высоко. Накахара не просто упал – он разбился в лепешку и умер, потому как после падения с такой высоты выжить просто невозможно, как бы силен ты не был. Чуя выбрал уровень, тщательно подготавливаясь к нему, надевая самую лучшую броню, прокачивая самые нужные навыки, осознавая все сложность затеи, но проиграл – и был убит выстрелом не в голову даже. В сердце.       Впервые за столько лет своей жизни он не просто напивается, а в хлам, только чтобы заглушить рвущее на кусочки грудь отчаяние. Чуя понял бы, если бы она его отшила в стандартной манере, но Кёко осознанно хотела причинить ему боль – она никогда не сдерживала себя даже в словесных перепалках, и у нее получилось разрушить его до основания, даже не прикладывая к этому особенных усилий. Окей, победа приписывается Хаяси, а Накахара сдается и уходит на скамейку запасных, чтобы не видеть, не слышать, не говорить – по пробуждению после его личного трехдневного запоя он смотрит в зеркале на свою опухшую рожу и твердо обещает себе, что к рыжей Исполнительнице больше не приблизится ни на шаг.       Достаточно с него унижений. У Чуи тоже была гордость, и он больше не мог позволить смешивать себя с грязью просто потому что.       Безусловно, он получает нехилую головомойку сначала от Мори-сана за спонтанные прогулы, а потом и от обеспокоенной Коё-сан, но последнюю, когда речь заходит о Кёко, прерывает словами «мне неинтересно», извиняется и уходит. Накахаре нужно время, чтобы смириться, чтобы убаюкать боль, сворачивающуюся кольцами вокруг сердца, чтобы выкинуть из головы ту, которая смертельным ядом отравила истерзанную душу, и он жаждет выжать из этого времени все, пока снова не встретит Исполнительницу, которую хотел бы избегать до тех пор, пока не станет легче.       Однако Хаяси он не встречает ни через день, ни через два, ни через три, а на четвертый день неожиданно встречает снежную малышку Изуми, в глазах которой читается откровенная, бесконечная паника. Мозг подкидывает предательские семейные картинки трех женщин Портовой мафии, связанных между собой прочными узами, но Чуя силой мысли отгоняет ненужные, лишние воспоминания от себя и аккуратно интересуется у Кёки:       – Ну, что случилось?       Девочка блестит сталью в серых радужках, прижимает дрожащий пальчик к губам и утягивает его за собой в место, где точно нет никаких прослушек и лишний любопытных глаз, а после, покусывая нервно губы, выдает отчаянным шепотом:       – Спасите ее.       Накахара моргает недоуменно, хмурится и уточняет:       – Кого спасти?       – Кёко-онэ-сан.       Чуя дергается от одного лишь звука любимого-ненавистного имени, складывает руки на груди в всем известном защитном жесте, как будто бы так ему сумеют причинить меньше боли, и говорит жестко, неподкупно, поднимаясь на ноги и собираясь уходить:       – Она сильная, сама справится.       – Нет! – Изуми подскакивает с места тоже, тянет трясущуюся ладошку к болтающемуся рукаву плаща Накахары, но так и не решается схватить его; на ее лице читается бесконечный страх и паника, боязнь за чужую жизнь, а в глаза стоят литры невыплаканных слез. Чуя никогда не видел, чтобы маленькая ледяная принцесса, так нежно лелеемая двумя старшими женщинами, проявляла при нем такие эмоции, маловероятно, что Кёка может играть неизвестную ему роль настолько хорошо – Накахара тяжело садится обратно, и девочка падает на стул вслед за ним, как будто бы ноги ее не в состоянии держать. Она нервно перебирает пальчиками рукава своего кимоно, теребит раскладушку, болтающуюся на шее, и поджимает дрожащие губы, словно боится расплакаться.       – Ну? – почти что мягко поторапливает ребенка Чуя, когда по белой щеке соскальзывает первая хрустальная слезинка, а после спокойно встречает смелый взгляд серых глаз и готовится услышать все, что угодно, но только не то, что будет произнесено.       – Нэ-сан умирает, – говорит Изуми и отчаянно трет руками лицо, словно это поможет ей собраться с силами.       – Что? – свистящим шепотом переспрашивает Накахара и напряженно подается вперед, а в груди, подавляя только было улегшуюся боль, вспыхивает неподдельное беспокойство, расползающееся параличом по всем венам и сосудам.       – Нэ-сан умирает, – повторяет Кёка, и лицо ее искривляется, как будто бы это она виновата в этом. – Я случайно услышала разговор Мори-сана и Коё-онэ-сан, они обсуждали, что ей осталось жить не больше трех месяцев, я не придала этому значения, но потом увидела, как нэ-сан кашляет кровью, задыхаясь… а теперь Кёко-нэ-сан отправилась на самоубийственную миссию, потому что она все равно на грани, и сказала, что никого не хочет напрягать, что сделала все, что хотела… я не хочу, чтобы она умирала, спасите ее, Чуя-сан, вы сильный, вы сможете…       Накахара не знает, как дышать. Все эти телодвижения Хаяси, непонятные ему, теперь были ясны, как день – она прощалась. Завершала все свои дела, оканчивала все неоконченные задумки, расставалась со всем тем, что нажила. То, что она говорила ему тогда, в те несколько вечеров – это была попытка объяснить ему, что Кёко такое, и как она стала собой, поделиться наболевшим, тем, с кем, возможно, никогда не делилась ничем подобным; а с ним решила облегчить душу перед смертью, потому что знала, что все равно никогда больше его не увидит. Ночь, проведенная вместе – это своеобразная благодарность. Утро – это прощание, болезненное, унизительное, но окончательное и бесповоротное. Чтобы не привязывался больше нужного, чтобы возненавидел до такой степени, что захотел бы забыть.       Но Чуя не мог. Он и до этого момента любил ее куда больше, чем Хаяси могла бы себе представить.       Накахара прижимает снежную малышку к себе на короткое мгновение, звонко чмокает ее в лоб и произносит торопливо, поднимаясь на ноги:       – Я сделаю все, что в моих силах. Обещаю.       Изуми оседает в кресле безвольной куклой, закрывает лицо ладонями и тихо плачет. Чуя воспаряет над Йокогамой, чтобы спустя десяток минут оказаться у Мори-сана в кабинете.       – Я не сомневался, что ты придешь, Чуя-кун, – говорит босс спокойно и даже как-то лениво, складывая руки перед собой на столе.       – Где она? – спрашивает Накахара, подходя максимально близко и сжимая до боли кулаки.       – Ты уверен, что хочешь это знать, Чуя-кун? – вкрадчиво интересуется Мори-сан, склоняя голову вбок и улыбаясь тонко и насмешливо. – Кёко-кун – не жилец. Израсходованный, бракованный материал. Ее Дар ее же и убил, а если не добьет ее на миссии, то добьют противники. Ты можешь прийти, а она уже будет мертва. Ты хочешь увидеть ее хладный труп, Чуя-кун?       – Я иду за ней, – низко рычит Накахара, и Смутная печаль начинает ворочаться где-то внутри тела, наполняясь жаждой крови, – независимо от того, что вы скажете, Мори-сан.       – Ты такой предсказуемый, – разочарованно вздыхает босс и бросает Чуе прямо в руки тонкую черную папку. Накахара срывается с места тут же, но успевает услышать летящее ему в спину насмешливое «не опоздай, Чуя-кун».       Соседний город, полтора часа езды на автомобиле – Чуя выжимает из машины все, что только можно, нарушает все правила, которые только может нарушить, становится причиной десятка аварий и дважды умудряется удрать от хвоста в виде полиции, в ушах у него слышно колотящееся бешеное успетьуспетьуспетьуспеть, бьющееся вразнобой с рваным ритмом сердца, которое заменяется гнетущей тишиной только в тот момент, когда он захлопывает за собой водительскую дверь и с ноги врывается в укрепленный бункер, по внешнему виду, кажется, только недавно отмытый от крови и отстроенный после ряда разрушений. Даже так узнается почерк Кёко – тратить меньше времени, чтобы уничтожить как можно больше, – но едва ли у Накахары есть возможность предаваться бессмысленным рассуждениям.       Где-то там еще бьется сердце одного человека, к ногам которого он готов положить весь мир.       Все вокруг слишком слабые, слишком – будь Хаяси здорова, она без проблем бы выполнила это задание, но она сознательно пошла на смерть, зная, что даже в случае победы больше никогда не вернется домой, – Чуя даже не задумывается о том, что делает, выбивает из третьего по счету ублюдка местонахождение Кёко и, добираясь до своей назначенной цели так быстро, как только можно, убивает по пути каждого, кто ему встретится на дороге. Плохие они, хорошие – ему не жаль перебивать хребты, вырывать голыми руками трахеи, вдавливать в землю тела с помощью гравитации и дробить черепа одним ударом, чтобы любой из тех, кто просто находился в одном с ней бункере, был обеспечен персональной поездкой на тот свет.       Он врывается в тесное, мрачное помещение смертоносной тенью, несущей погибель всему живому, и первое, что он делает, оценив обстановку – взгляд моментально притягивает шляпа, его, черт возьми, шляпа, внаглую украденная несколько лет назад, издевательски надетая на рыжую макушку, – это метает нож так, что лезвие до последнего сантиметра вонзается в грудь мужчине, угрожающе зависшему над безвольной сломанной фигуркой, а после – одновременно метает три крупных обломка камня в голову оставшимся людям. Один попадает точно в цель, оставшиеся двое успевают уклониться, но кара настигает и их – действию разгневанной Смутной печали сопротивляться невозможно, и два тела попросту превращаются в кровавую кашу, вдавленную на добрый десяток сантиметров в пол.       Только через четыре удара сердца Чуя наконец-то находит взглядом Кёко, и бесконечное чувство вины парализует его на короткое мгновение, за которое он успевает возненавидеть себя и прийти в чувство, охладив разум до предела.       Едва ли Хаяси отличается внешне от ее уже мертвых мучителей – возможно, в некоторой степени ей даже хуже, потому что она еще жива, а те уроды – уже нет, потому что с такими ужасными травмами не живут. Чуя ни разу не врач, но навскидку девушка больше похожа на истерзанный кусок мяса, чем на человека; дышать неожиданно становится больно, но Накахара справляется с этим, потому как знает: теперь все зависит только от того, как он поведет себя в данной патовой ситуации. Жизнь Кёко в его руках, и только он может спасти ее или оставить умирать.       На ней нет живого места, и все тело почти целиком покрыто либо свежей, либо уже засохшей кровью – навскидку и мимолетно Чуя отмечает несколько открытых и закрытых переломов, сломанные в нескольких местах ребра, перемолотые почти в порошок пальцы без ногтей, вывих бедра и обоих плеч, раскрошенную коленную чашечку, вывернутый в другую сторону локоть – страшно представить, какое месиво из внутренних органов находится внутри.       Он максимально аккуратно активирует способность на Кёко так, чтобы поднять ее в воздух и одновременно не изменить положение ее тела в худшую сторону – на девушке и без того нет живого места, и лишние перемещения ей нынче противопоказаны категорически. Накахара не перестает филигранно поддерживать Смутную печаль так, что переломанная, полумертвая Хаяси под воздействием Дара оказывается максимально аккуратно зафиксирована прямо в воздухе, чтобы и без того отвратительное ее состояние не ухудшилось еще сильнее. Высока вероятность того, что подобными действиями он только усугубит ситуацию, и Кёко умрет у него прямо в машине, но другого выхода Чуя, до упора вдавливающий педаль в пол, не видит – только бы оказалась достаточно выносливой, только бы у нее остались силы сражаться, только бы она выдержала еще немного, только бы…       Навскидку Чуя вспоминает знакомых врачей, которые гипотетически могут помочь в данной ситуации: Мори, Йосано, Брэдбери. Вторая ушла, залегла на дно около трех лет назад, но, кажется, ведет переговоры о сотрудничестве с потенциально вражеской организацией, последней он и так должен с последнего раза, плюс специализируется та больше на гражданских…       Палец нажимает на кнопку вызова практически без ведома Накахары.       – Босс, – говорит он сухо после трех гудков.       – О-о, Чуя-кун, – тянут в ответ насмешливо, слышится шелест бумаги. – Полагаю, ты нашел то, что искал, да?       – Так точно, босс, – рапортует Чуя и хмурится, когда находящаяся в пространстве между задними и передними сидениями Кёко глухо стонет.       – Слышу-слышу, – произносит трубка, а после слышится тяжелый вздох. – Вези ее сюда, Чуя-кун. Ничего не могу обещать.       – Спасибо, – шепчет Накахара в ответ уже отключившемуся собеседнику и кидает тревожный, загнанный взгляд в зеркало заднего вида. – Потерпи, потерпи еще немного, родная…       Дорога кажется бесконечной, а хриплое дыхание поломанной Кёко становится все тише и тише, и из-за этого Чуя старается сквозь гул машины прислушиваться к звукам, которые она издает, и вообще не следит за дорогой; кажется, он становится причиной автомобильной аварии, подрезает с десяток машин, создает незабываемые впечатления для нескольких пешеходов, лезущих куда ни надо, но едва ли это важно для него сейчас. Пульс бьется в ушах заполошно, заглушая практически все посторонние звуки, кроме сиплых стонов, а сердце колотится в грудной клетке как бешеное, не давая расползтись под ребрами бесконечной ледяной темноте потери.       Еще не поздно, думается Накахаре, когда он вылетает из автомобиля пущенной стрелой, с помощью Смутной печали неся перед собой бессознательное тело Хаяси. Еще не поздно, думается Накахаре, когда он в прямом смысле этого слова взлетает ввысь и пробивает собой окно на самом последнем этаже. Еще не поздно, думается Накахаре, когда он встречается взглядом со спокойным, как удав, Мори-саном, уже готовым к операции; Элис, одетая в розовую форму медсестры, стоит рядом с ним.       Чуя ничего не говорит вслух, потому что любые слова излишни; тем не менее, босс неуловимо кивает в ответ, встречаясь с отчаянным взглядом, и вход в операционную закрывается за его спиной.       Он не моргая смотрит на захлопнувшиеся двери напротив до тех пор, пока глаза не начинают болеть от чрезмерного напряжения, а после обессиленно сползает по стеночке вниз, как марионетка с отрезанными нитями. Накахара закрывает лицо ладонями и откидывает голову так, что затылок бьется об стену, и от него по всему черепу проходится волна пульсирующей боли, приглушающей на мгновение голос разума. Чуя сцепляет пальцы в замок и, даже не думая, совершенно по-детски прикусывает ноготь и жмурится-жмурится-жмурится так, что на глазах практически выступают слезы – он не верил в богов все свои годы, но, если он попросит со всем жаром своей встревоженной души, предложит все, что у него есть, его мольбу услышат и примут к сведению?..       Он сидит так, не шевелясь и не реагируя ни на какие внешние раздражители, словно у него отключили возможность вести себя, как человек, а не как бездушная марионетка – все мысли вытесняет беззвучная просьба-молитва пожалуйстапожалуйстапожалуйста, которую он не перестает повторять каждую секунду, минуту, час, день – сколько там на самом деле проходит времени, Накахара не знает, – и сердце его бьется, кажется, едва-едва, потому что большую его часть Кёко, невозможная, невыносимая Кёко унесла вместе с собой в операционную, даже не узнав об этом.       Когда его голову обхватывают тонкие, прохладные ладони, он дергается от этого короткого, ласкового прикосновения, как от огня – сколько на тот момент он уже пробыл в прострации, неделю, месяц, год? – и только потом, сощурившись через боль в усталых глазах в попытке разглядеть вторженца в личное пространство, узнает в склонившемся над ним силуэте встревоженное, бледное и вымученное лицо Коё-сан. Кажется, она что-то говорит ему, о чем-то просит, но у Чуи хватает душевных и физических сил на то, чтобы сухо кивнуть и взять в руки миску с чем-то горячим и вкусно пахнущим. Впервые желудок сердито урчит, намекая своему нерадивому хозяину на то, что ему, вообще-то, давно уже пора поесть, и Накахара дрожащей рукой хватается за предложенную ложку и начинает жадно сербать обжигающим язык супом. Женщина смотрит на него с какой-то усталой жалостью, неловко треплет его по плечу – только сейчас он краем глаза обращает внимание на то, что она, оказывается, присела на корточки рядом с ним, – и встает на ноги. В ее глазах Чуя видит те же темные, страшные тени, которые залегают и под его глазами, а потому усмехается – совершенно невесело, горько, чтобы через мгновение встретить идентичную усмешку в ответ.       В конце-то концов, сейчас-то они точно находятся в одной и той же лодке, откуда нет шанса выбраться без каких-либо потерь.       Когда открывается дверь, он, полусонный, подскакивает на ноги сразу же и подается вперед, к вымотанному до предела боссу. Взгляд Накахары прикован исключительно только к мужчине, устало потирающему лицо и шею, у него огромные темные круги под глазами и измученный взгляд; Мори-сан, заметив его, коротко, но очень емко ему кивает, и Чуя, кажется, даже сам не осознает, как издает несдержанный, шумный вздох облегчения. Острая, как лезвие ножа, улыбка босса приводит его в чувства, и из-за этого хочется вытянуться по струночке... или припасть на колено перед ним.       – Приведи-ка ты себя в порядок для начала, Чуя-кун, – недовольно качает головой мужчина и на уровне инстинктов треплет волосы ворчливо ему что-то выговаривающей Элис. Накахара давит на корню опасное желание повозмущаться, коротко кланяется, вкладывая всю свою неизмеримую благодарность в это действие, и на негнущихся ногах устремляется прочь от операционной, сдерживая свои безудержные порывы ворваться в просторную комнатушку, туда, где слабо-слабо бьется сердце той, которая забрала его душу, даже не приложив к этому никаких усилий.       Усталость слетает быстро, подстегнутая трепетным волнением, словно ее и не было никогда. Он спешно скидывает поношенное шмотье, принимает душ, поторапливая сам себя, бреется, тщательно вытирает влажные волосы полотенцем и одевается в чистую одежду, словно весь его свежий и цветущий внешний вид поможет Кёко прийти в себя как можно быстрее. Кажется, Чуя тратит всего ничего времени, чтобы стать самим собой, и меньше, чем через час, уже напряженно переминается с ноги на ногу перед палатой, куда перевезли Хаяси, и нервно закусывает губы. Ну что он, словно мальчишка какой-то? Он ловит на себе беглый, легкий взгляд Коё-сан, вскидывается, совершенно по-детски желая показать, что ничего-то он не боится и вообще, затормозил только потому, что ему надо было срочно поправить воротник.       В помещении прохладнее, чем он ожидал, и очень сильно пахнет лекарствами, да так, что в носу моментально начинает свербеть, и Накахара почти неосознанно прикрывает пострадавший орган чувств рукой, но мгновением позже он отводит ладонь от лица и осторожно, вдумчиво принюхивается, жаждая найти среди сводящего с ума месива из ароматов тот единственный, который он принимает за константу.       И находит.       Слабая, почти неуловимая сладковатая нотка проступает сквозь ядреную пелену медицинского запаха, и Чуя выдыхает шумно и облегченно, как будто именно знакомый, выученный до последнего послевкусия медовый аромат наконец-то заверяет его в том, что его носительница жива и здорова. Только после этого осознания он позволяет себе поднять глаза и взглянуть на койку, на которой расположено бессознательное тело девушки. Мерный писк приборов не раздражает слух, так как перекрывается тихим, незаметным дыханием Кёко почти целиком – Накахара, как завороженный, вслушивается в успокаивающий, умиротворяющий звук и чувствует, как становится легче на сердце.       У Кёко почти не видно ни единого свободного участка кожи, а те, которые все же видны, покрыты синими следами синяков или просто же бледны до невозможности; из-за бинтов она практически целиком сливается с белыми простынями на кровати, и тело ее оплетено целой кучей проводов, подсоединенных к аппаратам, к изможденному лицу плотно прилегает маска от системы искусственной вентиляции легких. Такая Хаяси больше похожа на недоделанную, необработанную фарфоровую куклу, нежели на саму себя, подвижную, живую и яркую, и от этой мысли, мимолетно проскальзывающей в голове, Чуе где-то под сердцем становится неожиданно больно.       – Ты молодец, – хрипло шепчет он и невесомо дотрагивается до перемотанной щеки, практически не ощущая подушечками пальцев самого прикосновения, только для того, чтобы почувствовать реальность лежащей перед ним девушки, чтобы окончательно поверить в то, что она жива. Накахара некрасиво горбится на жесткой, неудобной табуретке, стоящей рядом с кроватью, и закрывает лицо ладонями.       Кёко впадает в кому на следующий день. Чуя получает невыполнимую дозу заданий, которую нужно выполнить за определенный срок; Мори-сан никогда не давал повода думать, что он может работать за просто так, хотя Накахара больше подозревает, что босс недоволен им и даже зол, потому что он отобрал единственную оставшуюся в руках Хаяси ценность – возможность самой решать, когда ей умереть.       Это не мешает ему проводить все свое свободное время около больничной койки – конечно, ест, пьет, моется он у себя, но хватает и того, что Чуя делает здесь все свои многочисленные отчеты и практически ночует либо на трехногом стуле, либо на приютившемся в углу диванчике. На вопрос, когда Кёко выйдет из комы, Мори-сан качает головой – мы не можем знать наверняка, Чуя-кун, ее организму нужно длительное восстановление, – и советует общаться с ней, потому что она наверняка все слышит, хоть и не может отозваться.       И Накахара общается – рассказывает о своих миссиях, о том, что он видел интересного, о забавных случаях с работы, о Коё-сан, Кёке и Акутагавах, читает ей вслух книги и ставит фильмы, которые заранее закачивает на планшет, проигрывает музыку на телефоне. Он безумно вымотан, безумно устал и загнан по полной программе, но все равно находит в себе силы приходить каждый вечер, когда он присутствует в Портовой мафии, и проводить его с той, что даже ответить на его слова не может, потому что он верит в то, что с минуты на минуту она очнется, откроет глаза и посмотрит на него в самую первую очередь.       Но Хаяси продолжает спать беспробудным сном, хоть и здоровеет не по дням, а по часам – убираются провода и приборы, снимаются гипсы и бинты, затягиваются раны и синяки, сменяясь следами прошедших ранений, совсем чуть-чуть отрастают волосы, придавая лысой голове более симпатичный вид, разглаживается маска страдания на лице. Одно остается неизбежным – шрамы от ожогов, начинающиеся от совершенно дурацких детских полумесяца и солнышка под глазами, расползающиеся причудливыми узорами по щекам и шее и уползающие куда-то за ворот больничной рубахи. Не сразу Чуя вспоминает, где он видел этот рисунок раньше – еще тогда, когда он в последний раз видел Кёко в Буре, эти метки Шествия в пасмурный день светились, но не были такими ветвистыми…       Накахары нет в главном штабе, когда Хаяси открывает глаза; это известие приходит к нему постфактум через две недели – наверняка приказ Мори-сана, чтоб его, – и он, чертыхаясь и раздражаясь, спешно заканчивает свою миссию и стрелой возвращается в Йокогаму.       Чуя врывается в больничную палату со скоростью и неотвратимостью метеорита – так же неостановимо и резко, – и встает на месте, как вкопанный, не дойдя двух шагов до кровати.       Кёко хрупкая, почти прозрачная, она сливается телом с белоснежными простынями, и на их фоне выделяются только лишь едва-едва отросший ежик рыжих волос, потускневших, не таких нестерпимо огненных, как раньше. Когда Накахара беззастенчиво влетает в ее терпкое одиночество, плотным одеялом опутывающее пространство помещения, она медленно-медленно поворачивает голову в его сторону и, только повернув ее окончательно, открывает глаза, и Чуя может воочию видеть вторую яркую деталь, выделяющуюся в бледной девушке – синие-синие радужки, горящие огнём, приносящим смерть всему живому и провожающим души павших в царство мертвых.       – Привет, – первая шепчет она, словно боясь нарушить границы тишины, установленной между ними, и уголки ее губ дергаются в некоем подобии неуверенной усмешки, и на Накахару это действует на него, как спусковой крючок: он сокращает оставшуюся дистанцию до Кёко и падает на ту самую неудобную табуретку, стоящую рядом с кроватью, а после заключает тонкую ладонью в плен пальцев и припадает к ней, выцеловывая каждый шрам, прижимаясь поочередно щекой, подбородком и лбом, потираясь носом, впитывая максимальное количество тонкого, почти незаметного запаха меда и трав, исходящего от кожи. Слышится тихий, скрипучий смешок, нещадно режущий слух, но Чуя даже не дергается, продолжая беспорядочно ласкать женскую руку.       – Я думала, ты ненавидишь меня. Я сделала все для этого, – глухо говорит Хаяси, но Накахара видит – на ее лице растекается мягкая, как зефир, расслабленность, вовсе несвойственная ей, и выглядящая на ней еще гораздо более непривычно и необычно, чем ее до умопомрачения короткие волосы и болезненная худоба. Горло сдавливает сильнее, чем Чуя мог себе представить, и он только дергано мотает головой и прямо и открыто смотрит на Кёко. Несмотря на то, что она по-прежнему остается сама собой, произошедшие события скрадывают все углы ее колючего, жесткого характера, пусть и, возможно, только временно.       – Я был на грани этого, – честно признается Чуя, помня, что из всех человеческих качеств девушка в первую очередь наиболее высоко ценит откровенность, и Хаяси издает звук, похожий на невеселый смешок – кажется, сломанная челюсть теперь надолго, если не навсегда, обеспечит ей несколько специфический говор, – но не смог.       Он не проговаривает причину, по которой он не смог, лишь в глазах его, по всей видимости, отражается что-то такое, что отсвечивается на лице Кёко отблесками понимания, и для него этого достаточно, чтобы не объяснять ей что-то еще. Она горько качает головой и, кажется, давится какими-то заготовленными словами, потому что в синем бездонном море безо всяких проблем читается: ну зачем я тебе теперь такая нужна, поломанная, испорченная, бракованная? Накахара смотрит в ответ с упрямством: да чихать я хотел на твою испорченность, не вижу я ее, о чем ты вообще говоришь, я тебя не понимаю, и Хаяси сдается, как не сдалась бы никогда раньше – случившееся, однако, сильно ее подкосило, – когда выталкивает из себя глухое, явно через силу сказанное:       – Откровенность за откровенность, да? – она затихает ненадолго, словно обдумывает, что сказать дальше, опускает взгляд на мгновение, а после решительно припечатывает: – Если бы не Кёка, решившая пойти против моего прямого приказа, то ты бы так ничего и не узнал.       – Я догадывался, – отвечает Накахара и прижимается лбом к выпирающим костяшкам. – Я был бы последним человеком, кому бы ты сказала о том, что собираешься самоубиться во благо организации.       – Так бы я принесла максимум пользы, Чуя, – от его имени, произнесенного почти шепотом, по спине Накахары проходится табун мурашек, и он резко меняет положение головы, прикасаясь к тонким, покрытыми пальцами шрамами уже щекой и проникновенная заглядывая Хаяси прямо в глаза. В черных зрачках читается некоторая растерянность, несвойственная Кёко, словно она не знает, что дальше делать в данный момент.       – В силу того, что ты не приемлешь собственной слабости даже будучи на грани смерти, – медленно, с чувством, с толком и с расстановкой произносит Чуя, – ты решила умереть в бою, в котором тебя стопроцентно ждала бы гибель, а не на руках у любимых людей. Ты забрала бы с собой максимальное количество жизней и погибла бы следом за ними, но что-то пошло не так.       – Но что-то пошло не так, – эхом отзывается Хаяси и слабо, вяло морщится, пережидая какой-то приступ боли, но, стоит только Накахаре вскинуться с намерением предложить ей поговорить в другой раз, острый, строгий взгляд сразу же отсекает желание это сделать. – Моя способность убивала меня изнутри, и я поняла это слишком, слишком поздно, поскольку использовала ее направо и налево, когда вздумается. Для того, чтобы стабилизировать Шествие в пасмурный день, мне нужно было довериться одному-единственному человеку, к которому я была крайне привязана, и выбрать этот Якорь раз и навсегда мог только мой Дар. Он выбрал Дазая, хотя я уповала на Коё-сан, и ошибся со своим решением, а сообщить ему лично я так и не сумела, потому что Дазай ушел раньше, чем я созрела для разговора.       Кёко жмурится устало, вздыхает тяжело и после продолжает, отводя взгляд куда-то в сторону:       – Во всем была виновата Буря. Ультимативный режим, во время которого ощущаешь себя абсолютно всемогущим – и я не могла воспротивиться возможности использовать его каждую ночь, когда могла. Последствия оказались слишком катастрофичны, я стала использовать способность по минимуму, чтобы не причинять себе еще больший вред. В конце марта Мори-сан сказал, что жить мне осталось не больше четырех месяцев. За апрель я доделала все, что хотела, и в мае отправилась на задание, на котором хотела последний раз активировать Бурю, которая бы уничтожила все, что могла, и меня в том числе.       Взглядом Хаяси тянется за графином, стоящем на тумбочке, и Чуя послушно наливает воды в стакан и осторожно поит самую сильную в мире девушку, которая еще слишком слаба для того, чтобы держать в искалеченных руках что-то тяжелее, чем перо. Кёко пьет жадно, как будто бы не пила до этого как минимум месяц, а после с явным сожалением отрывается от стеклянного края и, бегло осмотрев Накахару, продолжает:       – Сложно сказать, что мне повезло – у вражеской группировки оказался эспер с хитрым Даром, позволяющим отбирать чужие способности и присваивать их себе. Он оказался слишком самонадеян, попытавшись совладать с Бурей, и у него не вышло – она попросту уничтожила его изнутри на той мощности, на которой она должна была убить меня, потому что, переняв Шествие, эспер перенял и самую худшую его часть, разрушающую носителя. Он умер, так и не поняв, что надо делать, а Шествие ко мне так и не вернулось, и я осталась без смертельной болезни против разъяренной толпы людей, чьих товарищей я выкосила подчистую, и которые хотели узнать максимум информации от Исполнителя Портовой мафии, оставшегося без защиты.       Они молчат с десяток минут, каждый переваривает то, что было сказано и не было произнесено вслух. Чуе кажется, что его сейчас разорвет от осознания того, что расскажи ему Изуми о проблемах Хаяси чуть позже, затяни Мори-сан разговор чуть дольше, задержись его машина где-нибудь в пробке – Кёко бы сейчас не лежала перед ним на кровати живой.       Кажется, она не помнит о том, что Накахара пришел в самый последний, самый критический момент. Чуя никогда не скажет ей о том, что опоздай он на десятую долю секунды, и все было бы кончено.       Вместо этого он говорит:       – Ты прощалась со мной? Тогда, в те вечера? Я не верю, что ты ничего не помнишь.       – Какой догадливый, – девушка усмехается самыми уголками губ, но Чуя не улыбается ей в ответ.       – Зачем? Ты же терпеть меня не могла все это время. Жалела?       Хаяси слегка дергает подбородком в сторону и щурится недовольно:       – Зря я похвалила тебя, – ворчит она и протестующе двигает пальцем в цепкой хватке ладоней Чуи. – Благодарила. Ты сделал меня такой, какая я есть. Ты притащил меня в мафию, хотя вовсе не был обязан. Ты дал мне стимул жить и сделал сильной, Чуя, но почему-то оступился и зачем-то выбрал меня, хотя я, ты прекрасно это знаешь, была не самым лучшим вариантом. Я не говорю, что поступила правильно, но это был мой метод сказать тебе спасибо. Ты понял бы это позже, потому что ты всегда был умным мальчиком.       Накахара многое хочет сказать. О том, как ненавидел ее, и как внезапно, еще до того, как Кёко раскрыла свой настоящий пол, оказался ею очарован, что знает о ней куда как больше, чем она может предположить, что хотел убить Дазая, которому она принадлежала какое-то время, страшно ему завидовал и чувствовал огромное облегчение, когда он все же предал Портовую мафию, что ощущал невозможное, невыносимое сходство с человеком, которого на дух не переносил, и что это безумно его бесило, что полностью погряз в том чувстве, которое испытывает по отношению к ней, и одновременно хочет убить за то, что прошлась по самой грани жизни и смерти и выжила всем бедам назло, что ему совершенно все равно, что она не испытывает к нему ничего похожего, но вместо этого он говорит:       – Я буду твоим Якорем, – и наблюдает за тем, как на бледном лице одна за другой сменяются самые разнообразные эмоции от удивления до скепсиса и в обратном порядке.       – Чем ты слушал? – спрашивает Хаяси с отголоском уже давным-давно знакомого Накахаре раздражения и, кажется, давит в себе попытку закатить глаза. – Я же сказала, что лишилась Шествия, и, соответственно Якорь мне не нужен, да и если бы был нужен, то…       – Я буду твоим Якорем, Кёко, – повторяет Чуя упрямо, и девушка приподнимает брови, шокированная его экспрессией, пытается осмыслить его слова, перевернуть их в другую сторону, чтобы понять, что же на самом деле он имеет в виду…       …и понимает. Судя по тому, как неожиданно светлеет ее лицо, и как по ярко-синей глади расползается нечто, похожее на безграничную нежность, она действительно понимает, что конкретно Накахара имел в виду, именно в той степени, которую он и подразумевал, жмурится как-то по-особенному и заглядывает проникновенно ему в глаза.       Кёко кивает.       И улыбается.