Ошибки Лета

Меня не пугают замкнутые пространства, темнота или одиночество, но я пиздец как боюсь летать. Натуралы со стальными яйцами могут называть меня ссыкливым педиком, мне похер. Аэрофобия довольно популярный таракан у сапиенсов: в башке его имеет каждый пятый, а самые жирные особи, не влезающие в самолет, живут у каждого седьмого — независимо от ориентации хозяина. Когда Леся хочет выглядеть умной, она говорит, что любая фобия — это вытесненный в область бессознательного личностный конфликт, и уточняет, не желаю ли я обратиться к специалисту. На что я обычно отвечаю: «Отъебись от меня, Санина, все равно денег не получишь». В этот раз повезло — рейс был ночной, и я, залившись коньяком, благополучно проспал весь перелет. Но даже в пьяном сне радовала мысль, что каждую секунду я все дальше от Испании и гребаной семейки. Десять дней, проведенные в тесном семейном кругу, здорово помогли — родные так оттоптали извилины, что я почти забыл о проблемах. Хоть какая-то польза от родственников. Список претензий, который был ими озвучен в этот раз, не отличался новизной. Когда я перестану страдать фигней и займусь семейным бизнесом? Когда я найду приличную девушку и обеспечу семью наследником? Когда я наконец выучу язык и стану приезжать к семье почаще, а лучше вообще осяду здесь? Пиздец. Особенно мне понравился вопрос про девушку, заданный Германом, любовником отца, который когда-то первым из семейки узнал о моей ориентации. И не понять — то ли издевается, то ли серьезно говорит. С ним всегда так. И мама повеселила: как всегда забыв поздороваться, к чему я давно привык, она первым делом продемонстрировала нового любовника, по виду — младше меня, и потребовала, чтобы я за десять дней сделал из Хавьера крутого дизайнера. На вопрос: «Зачем?» — да, я умею разговаривать без мата, но с мамой это ебать как сложно, — она ответила, что если Хавьер будет ваять рекламные буклеты, то не придется кому-то чужому за них платить. И вообще, деньги должны оставаться в семье, а если я такая бездушная сволочь и не хочу вкалывать бесплатно, то обязан сделать хоть что-нибудь для семейного благополучия. Когда же я на инглише поинтересовался у Хавьера, в каких графических программах он работает, парень вытаращился, спросил: «Quе́?» и торопливо свернул на ноуте какую-то детскую онлайн-стрелялку. Спасибо, хоть отец поздоровался. Правда, тут же заявил, что не будет со мной разговаривать, пока я не возьмусь за ум, то есть, в переводе на человеческий — не впрягусь в семейное ярмо. Напугал, бля. Можно подумать, мы с ним когда-нибудь разговаривали о чем-то серьезнее погоды. И только Мария, испанская жена Германа, усадила меня в кресло, принесла совершенно божественный кофе — свой фирменный — и спросила: «Что случилось, Стас? Просто так ты бы не приехал», а когда я покачал головой, понимающе кивнула: «Захочешь поговорить, я всегда найду время». Это правда, у остальной семейки для меня никогда не находилось времени сколько себя помню. В аэропорту столицы мое не слишком трезвое тело подхватил водитель бывшего Лесиного мужа Толика. Разведенный Толик — теперь столичный житель — всячески стремился забыть о моем существовании, но Леся не та женщина, которая ему это позволит. Водитель небрежно выгрузил меня на автовокзале, а остальное было делом автопилота — в Испанию приходилось мотаться куда чаще, чем мне того хотелось, и еще ни разу я не смог протрезветь к моменту приземления в столице, потому что перед посадкой мне непременно требовалась дозаправка коньяком. Под вечер — и уже совершенно трезвый — я оказался в родном городе, на родной улице и перед дверью родной квартиры. Потыкался ключом в замок, но не тут-то было — место оказалось занято с той стороны. А я надеялся, что в мое отсутствие Леся закончит у себя ремонт и наконец освободит мои законные жилые метры. Наивный. Пришлось жать кнопку. После долгого перезвона Леся соизволила открыть дверь в своей излюбленной манере: склонив вбок голову и подперев плечом мобильник. Увидела меня, посветлела лицом, быстро прижала испачканный тестом палец к губам и тихо шикнула. После чего как ни в чем не бывало продолжила разговор: — Да, Кать, я поняла. Он категорически против, тебе оно тоже ни к чему, однако ты твердо решила беременеть. Хочется экстрима и новых впечатлений. Но при чем здесь ребенок? Я бросил рюкзак в прихожей, постаравшись, чтобы не зазвенело, стянул обувь и прошел за Лесей на кухню, где и уселся, привычно закинув ноги на соседний табурет. Леся созидала торт — явно к моему приезду, но, как обычно, не рассчитала время. Она села напротив, сдула со лба челку, закатила глаза, беззвучно сказала: «Заебала», а вслух произнесла: — Катя, ты, помнится, хотела салон красоты… Нет? А, извини, нейл-бар. Прекращай выцарапывать любимому извилины и займись делом, иначе… Сказать, чем все закончится, или сама догадаешься? Леся послушала еще с минуту, несколько раз угукнула, после чего решительно попрощалась с подружкой — одной из тех, что любили приседать ей на уши из принципа: «тыжпсихолог и обязанамнепомочь!» — облегченно выдохнула, вскочила и полезла обниматься: — Стас! Ну наконец-то! — измазала меня в муке, засмеялась, оттерла кое-как, подтолкнула в сторону ванной: — Иди купайся, скоро ужин. — И заозиралась: — Где мое вино? Я достал из рюкзака бутылку «Contino Graciano» — Леся обожает красное, вручил ей, разделся прямо в прихожей, схлопотал подзатыльник под ворчливое: «Совсем берега потерял», парировал: «Да что ты у меня не видела?» — и пошлепал в душ. Мы заселились в квартиру напротив Саниных, когда мне было четыре. На следующий день мама попросила соседскую девчонку «побыть с ребенком, его совершенно не с кем оставить, а мне срочно нужно к маникюрше». Соседка присела передо мной на корточки и протянула руку: — Привет, я Саша. А тебя как зовут? Я назвался, но соседкино имя повторить не смог — половина звуков родного языка мне тогда упорно не давались. Она не стала смеяться, сказала: — Зови меня Леся. Это имя будет только для тебя. Через полгода благодаря логопеду, к которому она меня водила, я уже вполне прилично разговаривал. А еще Леся со мной гуляла, играла, читала сказки, покупала мороженое, водила в парк на аттракционы, учила плавать и кататься на роликах. Привела в первый класс, забив на собственное посвящение в студенты. Возила на тренировки, ходила на родительские собрания, представившись сестрой, помогала с домашкой, терпела мой подростковый негативизм. И на выпускном тоже была она — больше никто не пришел. Семейка к тому времени перебралась в Испанию, только отец появлялся наездами, решая какие-то вопросы. Иногда я встречал его в квартире, правда, не слишком часто. И я скрывал от Леси, что мне нравятся парни, хотя семье сказал сразу, лет в четырнадцать — во-первых, с детства перед глазами был пример отца и Германа, отношения между которыми я считал совершенно естественными, а во-вторых, мне было насрать на мнение родственников. Но не на Лесино. Я боялся, что она отвернется, потому что уже понимал, насколько странной была моя семья, и видел, как в обществе относятся к геям. Не знаю, что бы я делал, начни Леся меня презирать. Однажды поздним вечером — мне тогда было шестнадцать — она увидела, как во дворе я целуюсь с парнем. И настучала нам обоим по голове за то, что мы бросали окурки в песочницу. Заставила их оттуда выбрать и выкинуть в урну, заявив, что в следующий раз засунет сигареты нам в задницу, причем прямо с пачкой. Когда позже я запинаясь спросил — не противно ли ей, что я такой, она в ответ вытаращилась, поинтересовалась: — Стас, ты идиот? И прочитала лекцию о защищенном сексе. Потом Леся призналась, что давно учуяла мою голубую сущность — ей хватило взгляда на фотки с полуголыми парнями на стенах комнаты. И аккуратно попыталась выяснить: есть ли у девушек со мной хоть какой-то шанс, а узнав, что нет, совершенно не огорчилась. После душа я в одном полотенце плюхнулся перед тарелкой восхитительного плова, втянул носом аромат и решительно взялся за вилку. Леся сунула последний корж в духовку, села напротив, внимательно меня оглядела, оценила обновленный загар, одобрительно кивнула и задала привычный вопрос: — Добрался без приключений? Я хмыкнул: — Расслабься. Никого не домогался, спал праведным сном пьяного младенца до самой столицы. Ну у нас и жара! А там всего двадцать три градуса. Говорят, плохое лето для вина. Она помолчала, глядя, как я жадно наворачиваю плов, и спросила: — Как поживает веселая семейка? Я пожал плечами и с набитым ртом проговорил: — Как обычно, лучше всех. Марии скоро рожать, и это будет Пилар. Габриэль счастлив и хочет свадьбу, но ведь Мария должна сначала развестись с Германом… Этот брак уже нахуй не нужен — гражданство давно у него в кармане, и это понимает любой нормальный человек. Но семейка и понятие «нормальность»… ну ты в курсе. Конечно, они против. Мама настаивает, чтобы любовник Марии вошел в семью — интересно, в качестве кого? — потому что он стоматолог, а врач в семье всегда пригодится. И еще она требует, чтобы Габриэль позволил Герману удочерить Пилар, поскольку от меня наследника они, похоже, хер дождутся. Хоть до кого-то, блядь, дошло… Мария пока думает, но вопрос наверняка решится в пользу их с Габриэлем свадьбы и традиционных семейных ценностей, а любимые родственники останутся без стоматолога. У мамы, как всегда, очередной любовник, на вид ему чуть больше двадцати, а по развитию — раза в два меньше. Не понимаю, что она в них находит? Свою ушедшую молодость?.. Пиздец, короче. Леся фыркнула: — В жизни должно быть что-то постоянное. Например, появление нового любовника у Инны в каждый твой приезд. — Между прочим, ей через год будет полтинник, хотя последние лет десять она утверждает, что ей всего лишь тридцать пять. Леся ухмыльнулась: — И тебя она родила в семилетнем возрасте… Но согласись, Инна отлично выглядит. — Угу, Мария — хороший пластический хирург. Мама потому из-за свадьбы и бесится. Подтяжки и вся эта хуйня, что была по-семейному бесплатной, теперь ей обойдется в кучу денег. Я сыто выдохнул и отвалился от пустой тарелки. Однако не удержался — хулигански влез пальцем в миску с кремом для торта. Леся ахнула, стукнула меня по руке, но настойчивая трель дверного звонка перебила возмущенный вопль. Она осеклась, вопросительно подняла брови: «Ты кого-то ждешь?» — оценила мое недоумение и пошла открывать. Я поспешно облизал палец и решил полюбопытствовать, кого принесло. По голосу опознал Макса, выбрался из кухни, случайно потеряв по дороге полотенце, и предстал перед гостем. Тот, одетый так, словно собрался на деловую встречу, надменно глянул в мою сторону, поморщился и пренебрежительно заявил: — Прикройся, Летковский. Нечего тут мудями трясти. Я подпер собой косяк, скрестил руки и выдал фирменную блядскую ухмылку: — Немиров, смотрю, ты вообще нюх потерял. Я у себя дома. Как хочу, так и дрочу. — Мозоль на хотелке еще не натер? — Цыц! — прикрикнула на нас Леся, не дав открыть мне рот для ответной реплики. — Хватит хуями меряться. Как дети, честное слово! — Саша, прекрати материться, — нахмурился Макс, бросив на нее осуждающий взгляд. — Он первый начал! — наябедничал я. Фыркнул, поднял полотенце и утопал в комнату натянуть шорты. И уже оттуда крикнул: — А хули меряться, у меня все равно больше! Макс Немиров был сводным братом Леси Саниной. Ее мать овдовела, когда Лесе было шестнадцать, и спустя пару лет вышла замуж за небедного мужика Филиппа, у которого была взрослая дочь и сын-подросток. Филипп был старше Ольги Павловны на пятнадцать лет, пережил первую жену, выдал дочь замуж за иностранца, а воспитание сына охотно свалил на молодую — по сравнению с ним — супругу. Лесина мама воспитанием пасынка не слишком заморачивалась, чем заслужила его горячую преданность. У Леси и Макса была общая, сильно младшая, сестра — тринадцатилетняя Илона Филипповна, которая внезапно делалась глухой и непонятливой от слов «нет» и «нельзя». Правда, с Лесей это не прокатывало. Мы с Максом, испытывая взаимную неприязнь, не упускали случая всячески друг друга подъебнуть. Санина злилась, но поделать ничего не могла. Надетые шорты сели вызывающе низко — что от них и требовалось, и я вернулся в прихожую, чтобы узнать, с чем заявился Макс. — …решили расстаться. Думал, что Илона сможет пожить с тобой, пока отец с мачехой не приедут. — Нет! — решительно встрял я, пресекая угрозу появления на моей территории мелкой хамки. — Не мечтай — ноги ее тут не будет. — И ехидно поднял бровь: — А что ж родители не взяли золотую девочку на острова? Леся сплела на груди руки и хмуро пояснила: — Она наказана — отвратительно закончила год. Филипп отстегнул лицею кучу бабок, чтобы ее перевели в следующий класс. Теперь понятно, почему Леся так спешно затеяла ремонт и так надолго у меня обосновалась. Сомнительное удовольствие от общения с сестрой она оставила Юле — девушке Макса, судя по всему, уже непоправимо бывшей. Я с деланым сочувствием поцокал языком: — Какая жалость! Придется тебе, Немиров, жить с Илоной у родителей до их приезда. Если выживешь — считай себя героем. — И тут же с издевкой спросил: — А с чего это Юля тебе пинка под зад дала? Спорю, твоя младшая сестренка сыграла тут не последнюю роль. Макс сжал челюсти с такой силой, что скрежетнули зубы. Я довольно хмыкнул — угадал! — и кивком указал на дверь: — Если на этом всё, то соблаговолите пойти нахуй, Максим Филиппович. И цените мою вежливость. — Я не к тебе пришел, — процедил он сквозь зубы. — А к Саше. — Тебя только на порог пусти — ты в любую жопу без мыла влезешь. — …сказал главный специалист по жопам, — ядовито заметил Макс. — Пидарасам слова не давали. Тут Лесино терпение нахер лопнуло, она взъярилась и зарычала: — А ну заткнулись оба, живо! Ты! — она уперлась немигающим взглядом в брата. — Еще раз ляпнешь такое про Стаса — и можешь забыть мой адрес навсегда! А ты… — она повернулась ко мне и гневно раздула ноздри: — Если еще хоть раз выпрешься к Максу без трусов, то получишь ремня по ебливой жопе! Все ясно?! Я ухмыльнулся: — Está bien, мамочка. Умеешь ты мотивировать, сразу видно — дипломированный психолог! И ожидаемо огреб подзатыльник. Захохотал, уворачиваясь, и скрылся в кухне — от греха подальше. И тут же заорал: — Санина, у тебя торт горит! Леся рванула следом, вдохнула запах и, отчаянно матерясь, выгребла безнадежно подгоревший корж из духовки. — Всё из-за вас… — расстроилась она. — Бля, идиоты малолетние… Что за наказание мне на старости лет, а? — Завела бы своих спиногрызов, не мучилась бы с нами, — резонно заметил я, снова влезая в крем. Ну, а хули добру пропадать? Опять получил по рукам и зашипел. Леся фыркнула: — Ага. Ты с Илоной — да еще своих… По мне бы дурка уже рыдала. — Тогда не жалуйся, — заявил я, посасывая пострадавший палец. И растянул губы в ухмылке, заметив взгляд Макса. — Ты еще здесь? Он меня проигнорировал и обратился к сестре: — Саша, поживи у родителей. Пожалуйста. — Нет. Я свое наказание зимой отбыла, когда они ездили в Японию, а мелкая свалилась с температурой. Теперь твоя очередь. И я не буду жить у мамы, даже не проси. — Немиров, съебись уже отсюда, — поддержал я Лесю. — Было ясно сказано — тут тебе пиздец как не рады. — Мудак ты, Летковский! — припечатал он. — С тебя что, убудет, если Илона здесь поживет? В квартире две свободные комнаты. — Да ты вконец охуел! — восхитился я. — Ебалом не вышел мои комнаты считать. Пиздуй давай и дверь за собой захлопни. Макс развернулся к выходу, процедив сквозь зубы: — Ты когда-нибудь реально договоришься. — И ты меня нагнешь и выебешь, — издевательски подсказал я. — Непременно. Адьёс, придурок. Немиров глянул с ненавистью и удалился воплощением несломленного духа. Заперев дверь, я вернулся на кухню, где Леся смазывала кремом оставшиеся коржи. Закончила, убрала торт в холодильник. Обмякнув, стекла на стул, покусала губы и сказала: — Вина налей, что ли… Я открыл привезенную бутылку, себе достал коньяк. Мы чокнулись, Леся сделала глоток и, помолчав, выдала: — Ты знаешь, что Макс тебя хочет? — Да ты что? — фальшиво изумился я. — Упоротый гомофоб Немиров — и хочет меня? Которого люто презирает за голубизну и блядство?! Санина, ты гонишь. Она подняла на меня взгляд и подозрительно прищурилась: — Так ты в курсе? — А ты, бля, думала, что мне сейчас Америку открыла? — удивился я по-настоящему. — Я уже лет десять об этом знаю. У нее вытянулось лицо: — Фигасе… До меня только недавно дошло. Даже подумать не могла, что Макс… Да вы же ненавидите друг друга! Я пожал плечами: — Если тебя это утешит, я тоже на него дрочу. Санина, только что отпившая из бокала, поперхнулась и изобразила винный гейзер, заплевав при этом полкухни. — Блядь, Стас! Нахуя мне эти подробности?! Я нацепил на морду пиздато невозмутимое выражение и заявил: — Нуачо? Он парень видный. Мощный, как шкаф. И такой же красивый… местами. Особенно задницей. И бицепсы зачетные. А когда не пиздит лишнего и не строит из себя праведника, желание уебать его лопатой посещает через раз. — Так ты его специально провоцируешь?! — Конечно. Сплю и вижу — как Немирова завалить… — Я засмеялся, заценив растерянно-несчастное выражение Лесиного лица. — Санина, побойся бога! Чтобы Немиров мне дал? Бля, это будет конец света, не иначе! Насчет Максовой внешности я, конечно, сильно прогнал. Он был вполне нормальным, даже, можно сказать, красивым — если вам нравятся высокие парни атлетического сложения слегка за тридцать, прямолинейные, как рельса и незатейливые, как кирпич. Девушки охотно на него вешаются, покупаясь на образ типичного однолюба. Такой он, сука, весь из себя правильный, что удержаться от подъебок нет никаких сил. Веселее всего наблюдать, как в моем присутствии Макса плющит не по-детски. Немиров — обычный бишка, но даже думать боится в сторону парней. Натуральный долбоеб, короче. И все его гомофобские высказывания — явный признак скрытой голубизны. Всё в согласии с теорией так любимого Лесей психоанализа. — А ты ему? — неожиданно спросила Санина, приняв невъебенный проницательно-понимающий вид. Ненавижу, когда она включает со мной психолога. — Дал бы? Только чтоб как у нормальных людей — по желанию, а не по пьяни, как у тебя. Это был удар ниже пояса. Потому что водится за мной такое. Трезвый я всегда топ. Меня прет нагибать мужиков, которые сильнее и выше. Пьяный я становлюсь ебливой сукой. Мне срывает тормоза, и я готов лечь под любого — не важно, как он выглядит и сколько их вообще. Если вначале я считал это мелким тараканом, маскирующимся под изюминку, то позже дело приобрело пугающий размах. Масштаб пизды я осознал, когда однажды поутру очнулся и выяснил, что ночью меня ебали четверо и никто из них не озаботился резинками. Я зассал и во всем признался Лесе. Никогда не забуду, как она испугалась. Потащила на анализы и, когда спустя время выяснилось, что в этот раз обошлось, Санина взяла с меня клятву, что пить я буду только в двух случаях: так уж и быть, в самолете — не отстегиваясь! — чтобы укрепиться в похуизме, или под ее недреманным оком, а она уж проследит, чтобы я не наделал глупостей. Придерживаться оговоренных правил получалось не всегда. Леся злилась. Упрашивала, плакала, угрожала. И шипела, что если я продолжу в том же духе, она испробует всё, даже то, во что сама не верит, начиная с кодирования от пьянства и заканчивая проклятием потомственной ведьмы из зачуханного села, в котором нет ни одного алкоголика — либо уже сдохли, либо сбежали подальше от страшной бабки. А еще Леся умоляла меня обратиться к кому-то из ее коллег, обещала найти самого лучшего и клялась, что ни о чем его расспрашивать не будет, даже если коллега окажется бывшим сокурсником, другом или знакомым — она поддерживала отношения со всеми мало-мальски годными специалистами в городе. Но я отказался. Не потому, что не верил в психотерапевтов, а потому, что не собирался рассказывать об этом ебаном стыде кому-то еще — из тех, кто был пока не в курсе. Я хотел похоронить эту тайну в нашей с ней общей могиле. — Ну так что? — пристально глядя на меня, повторила Леся. — Хочешь, чтобы Макс тебя трахнул? Чтобы я в трезвом уме захотел быть снизу? Сам, без принуждения, да еще с Немировым? — Шутишь? — процедил я. — Не будет этого. Она наклонилась ко мне, не отпуская взглядом: — Боишься. Добровольно признать чью-то власть над собой. Раскрыться, показать чужим глазам мягкое нутро — беззащитное и уязвимое, чтобы не сделали больно. Это вопрос доверия, Стас. — Иди нахуй, Санина! — бросил я зло. — Копайся в других извилинах, я в твоих услугах не нуждаюсь. Резко встал, зацепив стол, жалобно зазвеневший рюмками. — А торт? — спросила Леся, задумчиво меня рассматривая. — Нахуй торт. Завтра съем. И вообще, я — спать, мне завтра на работу. На работу, ебать ее за ногу. К проблемам, от которых я скрылся на время в Испании, у обожаемых родственников, чтоб им, блядь, всем икалось, кроме Марии.