Последний побег

Она не пришла. Хантер наполовину дремал, наполовину бодрствовал, глядя в серый бетонный потолок. Бессонная ночь отзывалась резью в приоткрытых глазах, словно в них насыпали песок. Прошло уже больше двух часов. Где она? Не может дойти сама? В медпункте её не было, врач заверил бригадира, что рана Ванды не была слишком глубокой. «Какая разница» — буркнул Хантер в ответ. Пусть все думают, что он не собирается сохранять девчонке жизнь. Он обнаружил её лежащей на полу холодной каморки. Из-под одеяла торчала только раненная нога, замотанная в кровавые бинты. — Я же разрешил тебе спать у меня. — Это мой дом, — ответил ему надломленный, приглушённый голос. — Уже нет. Твоим домом станет Полис. Если захочешь остаться. И я вернусь… Домой. На этой фразе он сам, не понимая почему, услышал в своём голосе горечь. Ванда пошевелилась, но так и не убрала одеяло с лица. Тяжело вздохнула. — Как скажешь. Пусть будет Полис. Я больше не хочу бежать. Я устала.  Хантер приблизился к ней, опустился на одно колено. — Иди ко мне… — Не хочу двигаться. — Тебе и не обязательно. Он откинул пыльную тряпку. Ванда смотрела в одну точку, вверх. Её брови были нахмурены, по бледному лицу протянулись заломы мелких морщинок — от боли. Порезы на щеке уже потемнели. Влажные русые волосы разметались по одеялу. Хантер приподнял её за плечи, взял на руки. Ванда послушно обвила его шею своими ослабшими руками. Девчонку била крупная дрожь. Пока Хантер нёс её в свою конуру, он ощутил несколько излишних, едва уловимых прикосновений к своей спине. Осторожные, нежные движения. Они не вызвали в нём злости. Уже не обжигали, как раньше. На них даже захотелось ответить. Но он не помнил, как. *** Ванда пахнет чёрными. Их кровью. Как пахло тогда. Воспоминания приходят без стука, захватывают его разум без объявления войны. Сколько времени это длилось? Сначала несколько месяцев в темноте, наедине с этим. С чудовищем. Хотел только одного: уничтожать. Думал: от меня ничего не осталось. Нужно убить его. Нужно убить себя. Не стал. Решил бороться. Нарывался на тварей с поверхности, намеренно. Они боялись, обходили стороной, легко сдавались. Даже они знали — за ними идёт не человек. Больше не человек. Мучил его, как мог. Мучил себя. Понимал — теперь мы единое целое. Раны и шрамы, одни за другими. Раздирал, как только заживало. Изуродовал лицо. Ещё надеялся, что выгоню его. Долго надеялся. В один момент поверил — он и есть я. Всегда таким был, но лгал себе, лгал другим — убиваю ради цели, убиваю, чтобы спасать. После встречи с чёрными уже не было разницы, ради чего отнимать жизни. Поднесли к зеркалу, показали. Чудовище. Им я был всегда. Начал забывать себя. И когда уже почти — не выдержал. Вернулся к людям. Нужно было защищать их. Нужно было помнить: всегда жил только для этого. Севастопольская приняла. Здесь не посмотрели, во что превратился. Не посмотрели, что давно объявлен мёртвым и оплакан. Не прогнали. Здесь моя конура. Охранял её даже во сне. Жил в тоннеле, подальше от всех. Отдавал всего себя на защиту. Вроде, вспомнил. Немного совсем, но хватило. Не сошёл с ума окончательно. Что-то ещё оставалось. Хотел к людям, тосковал. Сторонился. Только бы не… Сдерживал чудовище, заливал спиртом, кормил упырями. Всегда был на грани, давил его в тисках, подавляя и себя — заодно. Осознавал — ещё немного, и… Люди тоже сторонились, может, чувствовали что-то. Только Гомер не отходил. Смотрел как на человека. Говорил: просто покалеченный. Это помогало, его не трогал. Даже не думал об этом. Брал везде с собой, чтобы стыдил, чтобы останавливал, когда надо. И девчонка та не боялась — как её звали? Не помню. Утонула на Тульской. Спасти чумных хотела, бедная, глупая. Говорила ерунду, пыталась обнять. Не видела: не нужна. Не до любви было. Да и мелкая была совсем, в голове пустота. Как ребёнок. Не по-людски это, не тронул. Думал: просто преграда перед целью. Пища для чудовища. Земля ей пухом. До последнего держал открытыми гермоворота. Стоял с протянутой рукой. Не успела. Осталась там. В чёрных грунтовых водах. Отдал Севастопольской всё, что мог. Ничего не дрогнуло, когда шёл на зачистку Тульской. Должен был спасти всех этих, ради кого выбрал жить. С чудовищем не спорил даже, не до того было. Неважно, что я о себе думал. Борьба добра со злом, мораль. Чушь. Нужно было защитить мою станцию любой ценой. И остальное метро, пока чума его не поглотила. Не было никакой надежды вылечить больных. Я приговорил их сам. Пусть те, кто видел, винят меня. Я смогу вынести этот груз.  Сжёг весь перегон с сектантами. Не заживо, конечно, трупы. Не жалел. Надо было бы — и Серпуховскую бы тоже. Но теперь моя станция требует слишком большую жертву.  Ещё одну жизнь я прервать не готов. А живой я её все равно не отдал бы. Я убийца, а не садист. Я знаю, как они казнят военных преступников. Ванда сидит на его коленях, Хантер придерживает рукой её спину. Попросила не отпускать. Отказалась от чая. Греется об него. Иногда всхлипывает сквозь зубы. Посматривает на него время от времени, сдержанно, даже бережно. Ещё опасается? Чего? Что разозлит? Он не способен на неё злиться. С самого начала не был способен. Она всегда вела себя так, будто знала, как нужно. Может быть, она тоже его чует по-своему? После Тульской чудовище ненадолго уснуло, чтобы проснуться с новыми силами. Раньше Севастопольская едва оборонялась от упырей, теперь их осталось мало. В чём-то оно оказалось полезным. Но даже когда я делал всё правильно, даже когда не трогал людей, мои мучения не прекращались. Оно терзало меня, а я — его. Спирт почти не помогал. Ничего не помогало. И вина оставалась со мной. Поверил чёрным. Что хотели помочь, что могли бы. Просто вывернули душу наизнанку, провернули через мясорубку. Всё болело. Уже не помнил, было ли что-то до. Не мог вспомнить, каким был раньше. Смирился с чудовищем. Считал, что не заслуживаю права быть с людьми. Даже Нагорная отвергала раз за разом, давилась и выплёвывала. Не просто так они мной брезговали. Брезговал и я сам. Если бы мог, закрыл глаза и не видел бы. Но как отвести взгляд от того, что внутри? Я думал: теперь знаю, что хуже, чем смерть. Я жалел, что не погиб тогда, в битве с чёрными. — Почему ты пришла так поздно? — Меня чёрный вырубил. Потрепал мозги напоследок. Показал всякое. Не суть… Потом ещё ребёнка выслеживала, уже с больной ногой. Еле нашла… Конечно, она не поняла вопроса. Ему и не нужен ответ. Он слушает её голос. От него Хантеру становится спокойно. Когда я притащил её на станцию, я думал, что подбираю потрепанного бездомного котёнка. Чутье обмануло меня. На моих руках скулит раненая волчица. Перерубившая хребет чудовища. Обезглавившая ужас всего человечества.  Я смотрю на неё, и не верю во всё это до конца. — Почему так плохо? — она снова хмурится, утыкается лицом в его чёрный свитер, пряча гримасу боли. — Не дёргай ногой. Вот так. Ты в первый раз ранишься? Везучая моя девочка…  Теперь мне стало совсем легко. Гнев больше не сжигает заживо, свинцовая тяжесть контроля не передавливает лёгкие. Теперь я могу это вынести. То, что прорастает сквозь меня, как трава сквозь асфальт. Ванда бросает на него взгляд и замирает. Хантер смотрит на неё с нежностью. *** — Можно я тебя спрошу? — Тебе теперь всё можно. — Даже это? — она медленно тянется к его лицу, до последнего давая ему шанс отвернуться. Он не отворачивается. Ванда прикасается губами к его небритой щеке. — Даже это. Хантер приподнимает её лицо за подбородок и аккуратно целует её в закусанные до крови губы. Нечаянно задевает порезы от когтей, но она не отстраняется. Вместо этого проводит пальцами по его шее, по шрамам, по изуродованному уху. Ложится на его руку и прикрывает глаза. Дышит уже спокойнее. *** — Полис — это там, где живёт Мельник? Там Орден, да? — Да. — Ты решил вернуться на службу? — Оттуда нельзя уйти. Только дезертировать. Скажу Мельнику, пусть считает, что я был в отпуске. Ванда тихо усмехается, улыбаясь одной стороной лица. «Он что, умеет шутить?» Затем снова хмурится. — Я не смогу идти. Ты же видишь. — Ничего. Дотащу. — Ты будешь нести меня, а я — стрелять? Забавно. Если выживем, напьюсь. Такое надо отметить. — Стрелять вряд ли придётся. Мы пройдём по Метро-два, там есть заброшенная ветка. Я по ней на Севастопольскую добрался в своё время. — Метро-два? Ещё скажи, что ты в Изумрудном Городе был. — Не был. — Жаль. *** Полис оказался лучше всех легенд об Изумрудном Городе. Он принял её так, словно она была родной. Словно это она возвращалась домой, а не Хантер. Работа сталкером здесь ей нравилась больше, чем где-либо: подъём на поверхность всего раз в неделю, возможность ходить в редкие и тяжёлые рейды в Библиотеку, которых Ванда ждала, как праздника. В свободное время она помогала браминам, трудясь в штате писарей на полставки. Теперь её голод по книгам был утолён до конца. Так же, как и голод по дому, которого у неё так долго не было. По вечерам она часто валялась на огромной кровати, уставившись в потолок или выходила к друзьям-сталкерам послушать местные байки и обсудить очередной рейд. А по ночам приходил Хантер. Уставший и немного ленивый, совсем не похожий на прежнего себя. Ванда висла на его шее, обнимала могучие плечи, затянутые в чёрную форму Ордена. Он едва успевал снять шлем, прежде чем она, подпрыгнув, повисала на нём, радуясь его очередному возвращению. Он не особенно понимал этой бурной радости, но всегда отвечал на неё в своей манере — спокойно и медленно, с некоторым недоумением. По ночам они пили чай — здесь он был гораздо лучше, чем на Севастопольской, иногда говорили о чём-то, но чаще молчали. Ванда научилась крепко спать, прижимаясь к Хантеру, согреваясь от его тепла. Кошмары посещали её всё реже. Хантер стал бригадиром дневной смены местного дозора, отказавшись от прежних дел — не хотел больше стрелять в безоружных и измерять степень того, насколько конкретный человек был достоин жизни. Встреча с чёрными оставила в нём след сомнения, и он всегда подолгу раздумывал, опуская тяжёлый взгляд, прежде чем соглашался идти на задания Ордена добровольцем.