Poor poor Persephone

2.7       Литература по гербологии и литература по магическим существам находилась в одной из самых нелюбимых секций библиотеки. Если не считать запретной секции, она была наиболее удаленной и уединенной, поэтому, заворачивая туда, я всегда готовилась к худшему, и в половине случаев мои ожидания оправдывались.       Но в это воскресенье, к счастью или к сожалению, я увидела только знакомую светловолосую макушку в окружении нескольких солидных башен из книг.       — Привет, Перси.       Я была уверена, что Луна ни разу не посмотрела в мою сторону. Она листала какой-то древний том с сосредоточенным выражением на лице, а найдя что-то, делала пометки на цветастых журнальных страницах. Только остановившись рядом со столом, за которым она сидела, и осторожно пристроив свою стопку книг на край, я поняла, что Луна исписывала страницы «Придиры»‎. Страниц было великое множество, будто она вырвала статьи из всех выпусков за последние лет десять.       — Привет, — сказала я, осторожно заглянув в ее записи. — Собираешь материал, чтобы помочь отцу?       — Нет, — мотнула головой Луна. — Провожу исследование. Они называют папин журнал антинаучным и говорят, что папа позорит наш факультет.       Я скинула с плеча рюкзак и опустилась на стул, после чего посмотрела на нее очень внимательно. И Пенни, и Джинни говорили, что все в порядке. За две учебных недели у Луны не пропало ни одной вещи. Ей никто не делал намеков не дружить с гриффиндорцами (я знала, что попытка была, но в тот момент за ее спиной выросли Фред и Джордж и доходчиво объяснили, что в некоторых случаях свое мнение стоит оставлять при себе).       Но в то же время Пенни, хоть и держала дисциплину среди младшекурсников, не могла заставить свой факультет относиться к Луне хорошо или хотя бы нейтрально.       — Оставь им их ограниченное мнение, — ободряюще улыбнулась я. — Тебе не обязательно доказывать что-то другим.       — Да, — легко согласилась Луна. — Не обязательно. Но очень важно.       Я вздохнула. В этом мире для меня самым великим волшебником был Артур Уизли. Он собирал вещи, на которые никто другой не обратил бы внимания, вдыхал в них жизнь, делал их удивительными и неповторимыми.       Великим волшебником для Луны был Ксенофилиус Лавгуд. Человек, который верил в невозможное несмотря на то, что родился и вырос в магическом мире. А границы возможностей волшебников были гораздо шире и дальше, чем у обычных людей. Поэтому для такой веры требовались неординарная фантазия, необычайная смелость и капелька сумасшествия. И он, и его журнал были безобидными, но зато помогали таким же необычным людям со всей Британии не чувствовать себя одинокими.       В чем-то и Артур, и мистер Лавгуд были очень похожи: они видели гораздо больше и дальше, чем остальные, и давали любой мысли шанс на жизнь. Я не могла относиться плохо к тем, кто сильно отличался от других, в конце концов, в этом мире я была Уизли.       Я знала, что то, что делала Луна, было бесполезным. Каждый человек в этой школе имел право на свое мнение (точно так же, как она имела право на веру в то, что публикуется в «Придире»‎), а для рейвенкловцев вера в свои убеждения (подтвержденные множеством фактов) составляла основу мира.       Но это было важно для Луны — отвечать на злые комментарии. Пытаться доказать, что если что-то называется по-другому, это не означает, что оно не имеет права на существование.       — Помочь тебе? — спросила я. Маленькая одинокая фигурка среди горы книг меня очень сильно задевала. Джинни больше мешала бы здесь — слишком шумная и непоседливая. Ей было бы легче решить это дело путем силы (и разница в комплекции ее бы не остановила, может быть, поэтому она все-таки попала на Гриффиндор), чем путем знаний. Поэтому они с Луной никогда не ходили в библиотеку вместе, хотя при всей непоседливости и нежелании заниматься неинтересными вещами Джинни пока еще ни разу не потребовалась помощь с домашними заданиями.       Но не стоило забывать, что год только начался.       — Нет, не нужно, — Луна впервые за наш разговор оторвалась от своего дела и, посмотрев на меня, легко улыбнулась, а потом ткнула пером куда-то в сторону. — Мне кажется, это за тобой.       Я оборачивалась с чувством легкой обреченности, потому что из всех людей, которые знали, что чаще всего в выходные меня можно найти в библиотеке, только один стал бы ждать, когда я закончу разговор.       Пенни подсела бы за стол с другой стороны, делая вид, что говорит с Луной. Оливер (как и Фред с Джорджем) утащил бы меня в другое место, потому что ему тоже здесь не нравилось. Джемма со своим убеждением, что нельзя отнимать мое внимание у других людей, просто прошла бы мимо, увидев, что я с кем-то говорю.       А Флинт стоял неподалеку, подперев плечом один из книжных шкафов, потому что знал, что рано или поздно я соберусь отсюда уходить.       В его руках тоже были книги, поэтому встречу можно было считать стечением обстоятельств. Не в его стиле притворяться.       — Я буду недалеко, если передумаешь, — сказала Луне я, поднимаясь и подхватывая свои вещи.       Она серьезно кивнула, и мне не хватило бы смелости сказать, что было бы намного легче остаться с ней.       Но, в конце концов, я не могла бегать вечно, в том числе и от себя самой.

* * *

      — Что?       Как бы тяжело это ни укладывалось в голове, вообще ничего не чувствовать и не показывать чувства совсем — разные понятия. Я думала об этом почти все лето, но так и не пришла к какому-то оформившемуся выводу.       За фасадом спокойствия был темный океан. Ненависти в нем оказалось достаточно, чтобы причинить кому-то вред (пусть даже этот кто-то — обезумевший профессор), но в то же время я представляла, как между волнами то и дело мелькают медузы, светящиеся изнутри мягким белым светом.       Я не могла быть объективной и почти не думала о том, что где-то на дне под толщей темной воды могло жить чудовище.       Потому что если бы внутри меня был океан, он бы сейчас пенился и искрился на солнце.       — Думаю, — ответила я и, отложив перо, потянулась и осторожно отодвинула правый рукав мантии Флинта, открывая почти незаметные на первый взгляд шрамы, которые привлекли мое внимание несколько минут назад, когда он переворачивал страницу. — Об этом. Можно?       Было странно спрашивать разрешения взять за руку у человека, который явно никогда не думал о том, что это разрешение вообще требуется.       Кожа под моими пальцами была грубоватой и немного обветренной, а шрамы, наоборот, — почти до неприятного гладкими, как пленка, которая могла вот-вот порваться. И вместе с этим это был один из тех случаев, когда в какую-то секунду становилось невозможно перестать их гладить.       При ближайшем рассмотрении шрамы выглядели немного жутко, но благодаря своей специфике очень знакомо. Как будто кто-то очень, очень давно обмотал запястье колючей проволокой и попутно немного задел тыльную сторону ладони.       Магия создавала просто потрясающие вещи, но не все и не всегда делала красиво.       Шрамы были такими же некрасивыми, какой иногда оказывалась правда, которая скрывалась за ними.       По крайней мере теперь я знала, как выглядит Непреложный Обет.       И понимала, почему в шкафу Перси изначально почти не было одежды с короткими рукавами даже на летнее время.       — У тебя руки холодные.       — Они всегда такие, — буркнула я. — Это больно?       — Нет, — спокойно ответил Флинт, перехватывая мои руки своими, чтобы немного согреть. Это был простой жест, простой и привычный, но лампочки на гирлянде внутри меня загорелись так ярко, что грозили лопнуть от напряжения. — Отец снимет его с меня, когда убедится, что я не собираюсь вредить кому-то без необходимости.       — Твой отец расстроился, — осторожно начала я. — Или разозлился?       — Он не злится. Для него злиться означает желать навредить кому-то. Это противоречит его принципам.       Иногда я думала, что Флинт занимает такое количество моих фоновых мыслей просто потому, что мне никак не удавалось до конца его понять. Я замечала много деталей, но никак не могла собрать их в единую картину. Это почти получалось, когда с нами был Оливер, который как будто подгонял эти детали под один человеческий контур, потому что понимал Флинта с полуслова, ощущал его на подсознательном уровне. И ему не нужны были проявления эмоций или откровенные ответы.       Но он вряд ли согласится быть переводчиком всю оставшуюся жизнь.       — Очень знакомо выглядит, — сказала я, понимая, что продолжать говорить об отце Флинта в таком ключе могло быть неприятно. — Родители часто берут Обеты со своих детей?       — Нередко. Это нормально для чистокровных, Уизли, — ответил Флинт, не сразу, но все же выпуская мои руки, когда я потянула их на себя. — Текст клятвы составляется таким образом, чтобы в исключительных случаях можно было найти лазейку. Это серьезное и важное напоминание, а не способ от кого-то избавиться. Чаще всего это единственная возможность сохранить семейные тайны.       В случае с Флинтом это было не напоминание, а скорее ошейник или удавка. Мне казалось, что легче было разобраться с тем, что сделало его таким, а не пытаться ограничивать. Но это был выбор того, кто знал его лучше.       Я представила, как Артур брал бы со своих детей Обет, чтобы они не рассказывали никому, что он заколдовывает в своем гараже маггловские изобретения, и поежилась.       Все же в том, чтобы слыть магглофилами и предателями крови, было больше плюсов, чем минусов.       — Что-то вспомнила?       Я откинулась на спинку стула и обвела рассеянным взглядом идеально чистые верхушки книжных шкафов, между которыми располагалась дверь в запретную секцию. В прошлом году мы тоже говорили здесь — и об Обетах, и о памяти, и по сравнению с тем, что есть сейчас, тогда было намного проще и тяжелее одновременно. Хотя казалось, что с того момента прошло лет десять или пятьдесят.       Так много, что это почти перестало иметь какое-то значение. Как будто в тот день из библиотеки вышли одни люди, а сегодня встретились совсем другие.       Но, конечно, я бы ни за что не согласилась вернуться во времени и повторить, хоть и могла сделать что-то иначе с высоты полученного опыта.       — Что-то вспомнила, — неопределенно ответила я. — Нельзя сказать, что что-то конкретное. Просто образы.       — Ты собираешься идти с этим к Снейпу?       Я посмотрела Флинту в глаза едва ли не впервые после того, как он коротко ответил на приветствие, скользнул нечитаемым взглядом по Луне, взял у меня книги и пошел сюда в абсолютной уверенности, что я не отстану.       В какой-то момент мне показалось, что он знал и собирался терпеливо ждать, пока я пройду через все возможные стадии принятия действительности и закончу разрываться от внутренних диссонансов, чтобы точно так же потянуть меня за собой и привести туда, где я буду чувствовать себя на своем месте.       А возможно, в самое неподходящее время я услышу требовательное «что происходит, Уизли?»‎, и у меня не останется выбора.       — Собираюсь, — кивнула я, — когда он будет ненавидеть меня хотя бы на три процента меньше. Есть вероятность, что тогда он хотя бы допустит мысль о том, чтобы меня выслушать.       С памятью Перси следовало разобраться по многим причинам. Самой маловажной, но вместе с этим необходимой была возможность окончательно принять тот факт, что я теперь навсегда останусь в ее теле. И перестану испытывать легкую панику от мысли, что с некоторыми (определенными) людьми меня разделяет десять лет бесполезной жизни.       Потому что пока у меня получалось только без зазрений совести совершать инфантильные поступки.       — Я могу пойти с тобой, если хочешь.       — Хочу, — честно сказала я. — Но не стоит.       Смотреть Флинту в глаза, когда он сдерживался, чтобы не сказать что-то ироничное, в своем стиле, оказывалось намного легче, чем обычно. Мы как будто возвращались туда, откуда все только начиналось. Где все было просто и понятно.       Для Флинта почти не было разницы между «хочу»‎ и «собираюсь сделать»‎. Для него почти никогда не существовало ощутимых препятствий перед целью, поэтому если бы повисшее над нами «почему?»‎ было видимым, то мерцало бы всеми возможными цветами.       Потому что в отличие от своего отца ты злишься, а не расстраиваешься, хотела сказать я.       Потому что дружба с гриффиндорцами наносит огромный ущерб разумной осторожности, хотела сказать я.       Потому что один умирающий профессор (даже одержимый Волдемортом) и четверо взрослых и, вероятно, сильных слизеринцев — это разные категории опасности, хотела сказать я.       Но произнесла только:       — Я не хочу тебя в это втягивать. Ни тебя, ни Джемму. Пока что. Чем меньше людей знает, что там происходило, тем меньше возможностей, что это дойдет до моей семьи. Я не хочу, чтобы Чарли всю жизнь жил с чувством вины из-за того, что недосмотрел за мной, пока был на тренировках по квиддичу.       На слове «квиддич»‎ взгляд Флинта на несколько мгновений стал острым и неприятным, как будто это натолкнуло его на какие-то догадки, но он явно не собирался делиться со мной своими мыслями.       — Чтобы ты не влипала в неприятности, Уизли, — хмыкнул он спустя какое-то время, — за тобой нужно присматривать сразу всем твоим братьям, а не только одному. Ты не можешь постоянно беречь свою семью от всего.       Могу, собиралась сказать я.       Могу и буду.

* * *

      — Что-то случилось, Перси? — спросил Оливер, заметив, что я гипнотизирую взглядом тарелку и даже особо не пытаюсь в нее что-то положить.       Вечер понедельника был похож на день перед казнью, когда я сделала все свои дела, помогла с домашним заданием половине первокурсников, ответила на десяток вопросов из списка Колина, легла спать еще до полуночи, отлично выспалась и спустилась вниз без единой мысли в голове, а потом обнаружила, что не могу съесть ни кусочка.       У меня не было аппетита, потому что после завтрака вместе с уроком ЗОТИ меня ждал восхитительный провал.       Или какая-нибудь спонтанная катастрофа.       Переживать из-за этого было глупо, и после безвременной кончины белки-истерички никто не бил в гонг у меня в голове, призывая бросить все и уехать туда, где не было людей. Когда я нервничала, то просто выстраивала невысокую черную башенку рядом с мысленной Норой. Башня была без окон и дверей и рисковала стать похожей на ладью (общение с Роном не шло на пользу воображению), и я пока еще не знала, что запру в ней.       Это помогало отвлечься от паники, но никак не способствовало хорошему аппетиту. Этот год собирался стать годом эскапизма, и я не удивлюсь, если под конец окажусь на мысленной карусели со словами «и так сойдет»‎.       — Пойду на урок, — невпопад ответила я, вылезая из-за стола.       — До него еще двадцать минут, Перси, — осторожно сказал Оливер.       — Пойду медленно, — невозмутимо сказала я, закидывая рюкзак на плечо.       Оливер ожидаемо догнал меня у выхода из большого зала. Мы почти не говорили все выходные (кое-кто решил, что может позволить себе расслабиться в этом году, поэтому проводил на квиддичном поле почти все время) и толком не виделись вчера, потому что не совпало расписание, поэтому он старался восполнить это за счет бесконечной болтовни сейчас.       Когда я была искренне готова слушать, но меньше всего хотела отвечать.       Третий этаж вызывал у нас обоих особенные воспоминания. Его открыли, а кабинет ЗОТИ переместили сюда, на прежнее место. Комнаты с цербером больше не было и стена на месте двери выглядела такой невозмутимо ровной, будто все произошедшее в прошлом году случилось исключительно в нашем воображении.       — Мне казалось, у тебя-то точно проблем не должно возникнуть, — неожиданно сказал Оливер, скользнув взглядом по тому же самому месту, которое я рассматривала пару секунд назад. Иронично, но комната с цербером располагалась (бы) напротив двери в нужный нам кабинет. Здесь не было окон и подоконников, к которым я успела прикипеть, из-за чего коридор казался еще более неуютным и зловещим.       — Можно посоветовать профессору Локхарту начать меня душить, тогда точно сработает, — мрачно пошутила я.       Перспектива быть хуже всех немного ранила мое самолюбие, но еще больше я переживала из-за того, что ничего не получалось. Пенни до мельчайшей детали объяснила все, что происходит в ее голове, когда она колдует, но это не помогло.       — Он слегка не двуликий, — мгновенно отреагировал Оливер, которому эта история в прошлом году была достаточно интересна, чтобы узнать у меня абсолютно все детали.       Я думала о том, чтобы пойти от противного и воспроизвести похожие условия, но смертельную опасность в этом году представлял только василиск, против которого почти не действовала магия, и это была так себе идея.       Это было в духе прошлой меня — делать все как нужно только тогда, когда по-настоящему припечет, — но я привыкла к тому, что вместе с ответственностью за жизнь Перси из ниоткуда возникло какое-то подобие перфекционизма (который и рядом не стоял с перфекционизмом Фарли), и все так или иначе получалось, особенно если прикладывать огромные усилия.       — Оно и к лучшему, если честно, — фыркнула я.       Оливер не мог со мной не согласиться.       Дверь в кабинет открылась за три минуты до начала занятия, когда все уже собрались. Вид внутри немного изменился: было убрано множество лишних парт так, чтобы свободного пространства стало намного больше, чем занятого. Я заметила, что профессор Локхарт очертил ровный круг своей магией — границы слабо мерцали розовым. Возможно, он создал какое-то подобие защиты от шальных заклинаний, но с него бы сталось ждать, что мы в состоянии вовремя отреагировать и защитить себя.       Профессор Локхарт стоял в самом центре, как всегда безупречный и ослепительно красивый. Сегодня мантия на нем, вопреки обыкновению, была нежно-голубого цвета, да и сам он, похоже, пребывал в отличном расположении духа.       То ли произошло что-то хорошее.       То ли он предвкушал хлеб, зрелища и расправу над неудачниками.       Я бы поставила на второе.       — Я не поленился спросить у других профессоров о ваших успехах в невербальной магии, — вместо приветствия начал профессор Локхарт, когда прозвенел колокол. — И любой другой на моем месте начал бы с самых успешных, давая остальным время подготовиться. Но я предпочитаю оставлять приятное напоследок, потому что бесполезные требуют больше терпения.       Я обреченно достала палочку из кармана и мысленно попросила у нее прощения за то, что она досталась такой бездарности.       — Рад, что вы все прекрасно поняли, мисс Уизли. Пожалуйста, в круг. Хочу отметить, что внутри у вас не будет возможности произнести ни слова.       Задание состояло в том, чтобы создать и удерживать щит в течение минуты. Профессор Локхарт собирался использовать безобидное (но крайне неприятное) жалящее заклинание: единственное из раздела боевой магии, не считая подляночных, которое было довольно медленным и не имело цвета.       Но для меня цвет имели все.       Как только я шагнула в круг, появилось ощущение, что рот замотали скотчем, а сверху для верности обмотали цепями и повесили замок. На полу, под слоем магии, виднелись идеально начерченные руны, и многие из них повторялись только с одной стороны. С моей. Похоже, себя профессор права голоса лишать не хотел.       Я даже не пыталась поднять палочку, зная, что не получится, но стоять и молча смотреть на розовый луч заклинания было все равно что сидеть за рулем автомобиля, который застрял на рельсах в паре сотен метров от мчащегося поезда.       Я отпрянула в сторону раньше, чем успела об этом подумать, и заклинание ударилось о стену за моей спиной. Значит, защиты не было, зато выйти из круга оказалось невозможным — как только я оказалась рядом с границей, от нее повеяло ощутимым жаром.       Почти знакомо.       — Минус двадцать баллов с Гриффиндора за игру с формулировками. Еще две попытки — и я назначу вам отработку.       Заклинание не задело меня, а значит, я справилась с ним невербально — не произнеся ни слова. Похоже, профессор Локхарт решил, что я намеревалась сжульничать. В следующий раз я не стала уклоняться полностью, чтобы не злить его, просто отступила назад, к самой границе, и заклинание на излете попало в левую руку чуть выше локтя. Это было почти не больно. Он собирался уязвить, в том числе и самолюбие, а не замучить.       — Снимите очки, мисс Уизли.       Я отрицательно мотнула головой — это был мой единственный способ оправдаться. Попытки профессора Локхарта вытащить из зоны комфорта изнеженных, на его взгляд, шестикурсников и поместить их в неравные условия, которые часто встречались в реальной жизни, были хороши, но даже месяц отработок не пугал меня так сильно, как перспектива остаться полуслепым и беззащитным котенком напротив непонятной угрозы.       Я спрашивала у Артура, как можно защитить их от чужого воздействия и манящих чар. Он сказал, что попробует найти решение на досуге, но на первом этапе мы вместе пришли к выводу, что для этого необходимо такое количество рун, которое не поместилось бы на дужках вдобавок к уже имеющимся.       Я подняла палочку, примерно представляя, что сейчас будет. Но в тот момент, когда следом за очередным жалящим заклинанием, примененным в качестве обманки, понеслись манящие чары, из нее вылетел далеко не щит. 2.8       Если бы профессор МакГонагалл знала, что я не Перси, выражение в ее глазах можно было бы расценить как: «Сколько нужно магглов, чтобы разнести кабинет ЗОТИ? Одна ненормальная паникерша»‎.       Но она не знала, и поэтому мне оставалось только гадать, на что направлено это тяжелое молчание.       В результате моих действий, помимо всего прочего, пострадала любимая голубая мантия профессора Локхарта. Ее подол вспыхнул по какой-то неясной причине, вероятно, из-за слишком тесного взаимодействия с границей круга, и кто-то из Рейвенкло залил его с ног до головы идеальным невербальным Агуаменти (я усиленно не думала о том, кто именно, делала вид, что не знаю, кому принадлежали нежно-лиловые искорки в этом водопаде).       Когда я думала о том, чтобы воссоздать декорации, в которых у меня первый (и такими темпами — последний) раз получилось невербальное заклинание, я почему-то упустила досадную мысль, что само заклинание тоже может повториться.       Минус три окна в кабинете ЗОТИ, преподавательский стол и почти пустой книжный шкаф (занята была только верхняя полка — полным собранием сочинений профессора Локхарта).       Зато почти весь шестой курс последовал примеру профессора и показал безукоризненное владение щитовыми чарами (в любой другой ситуации они могли бы гордиться, но, думаю, пока что слишком мне сочувствовали).       — Хогвартс — это школа, мисс Уизли, — неожиданно мягко сказала профессор МакГонагалл, и тяжелое, почти раздраженное выражение в ее глазах сменилось привычной строгостью с далекими задорными бесенятами. — И каждый профессор понимает, что в процессе обучения возможны ошибки. Ваша ошибка была далеко не самой худшей за всю историю школы, но произвела достаточно глубокое впечатление на Гилдероя.       Глубокого впечатления профессора Локхарта хватило где-то на час обсуждения в учительской. Все это время я стояла за дверью, изучая плывущие в свете неожиданно выглянувшего солнца пылинки. В голове все это время было приятно пусто, как, вероятно, бывает после апокалипсиса, когда все худшее уже произошло.       Не было абсолютно никакого смысла о чем-то жалеть.       Я знала, что за такие вещи не исключают и даже не снимают с должности старосты. И профессор МакГонагалл знала, что худшим наказанием для меня в этой ситуации будет письмо родителям.       И чудесная возможность увидеть Молли Уизли не только с мягкой и любящей стороны.       Поэтому чувство обреченности появилось у меня уже после того, как декан вышла из учительской и позвала меня за собой, в свой кабинет.       — Гилдерой согласился немного пересмотреть свою методику преподавания, — продолжила профессор МакГонагалл. Это не вызвало у меня никакого облегчения: старая была не так уж и плоха для тех, у кого не было проблем. — И даже не стал настаивать на том, чтобы этот случай был занесен в ваше личное дело. Я склонна с ним согласиться.       Мое личное дело. Сведения, которые будут отправляться в Министерство каждый год вплоть до выпуска, потому что я отправила заявку на работу туда. Этот случай, возможно, немного подпортил бы мне шансы.       — Спасибо, профессор, — кивнула я. Это было первым, что я сказала, с того момента как вышла из круга. И только сейчас мертвая тишина перестала давить на уши. Взрыв не причинил мне никакого ущерба, но эмоциональная вспышка забрала с собой способность удерживать на месте свою внутреннюю Нору.       Чужие эмоции оглушали меня все время после звонка колокола, до тех пор, пока мы с профессором МакГонагалл не оказались в ее кабинете.       — Мы также сошлись на том, что нельзя оставлять это происшествие безнаказанным.       Она замолчала, ожидая моей реакции. Я поспешила ответить:       — Конечно, профессор.       — Все табели до конца года в вашем распоряжении, мисс Уизли.       Я была готова поклясться, что профессору МакГонагалл хотелось улыбнуться в этот момент, и она едва сдерживалась. Произошло еще что-то, о чем я не знала, или этот опыт в карьере молодого профессора показался ей забавным.       А возможно, ей самой не раз приходилось переживать что-то подобное. Ничего критичного не случилось. Мы находились в школе, полной самых разных, в том числе и нестабильных, подростков.       — Конечно, профессор, — повторила я, понимая, что совсем легко отделалась. Похоже, первые серьезные проступки идеальных студентов всегда наказывались иначе.       — И я буду вынуждена написать вашим родителям, — добавила профессор МакГонагалл уже серьезнее. — Несмотря на то, что никто не пострадал, мне бы хотелось, чтобы вы приложили со своей стороны достаточно усилий, чтобы такая ситуация не повторилась.       — Сделаю все возможное, профессор, — пообещала я.       Возможно, декан ждала от меня оправданий или объяснений, но у меня не было ни того, ни другого. Тихое отчаяние от ощущения собственной бесполезности грозило вот-вот затопить меня с головой. Я пыталась воссоздать Нору, но никак не могла успокоиться. Она рушилась, как будто земля под ней ходила ходуном. Я злилась, и это загоняло меня в замкнутый круг.       — Мисс Уизли.       Мне стоило больших усилий посмотреть профессору МакГонагалл в глаза. Дело было не в чувстве стыда (хотя оно уже тянуло к горлу ледяные когтистые лапки), а в нежелании показывать собственную растерянность и уязвимость.       — Ровена Рейвенкло была последней из основателей Хогвартса, кто освоил невербальную магию, — неожиданно сказала профессор МакГонагалл. — Если верить источникам, на которые профессор Биннс наткнулся еще при жизни, это произошло с ней уже в преклонном возрасте, несмотря на то, что она неизменно прикладывала большое количество усилий, чтобы не отстать от магов своего поколения. Как вы думаете, почему?       — Она слишком старалась, профессор? — осторожно предположила я.       — Она слишком много думала и не использовала воображение, мисс Уизли, — сухо ответила мне профессор МакГонагалл. — Вы можете быть свободны.       Я кивнула и вышла из ее кабинета на одеревеневших ногах.       Я надеялась, что никто не будет меня ждать, но Оливер был здесь — стоял, оперевшись на стену напротив, но даже так возвышался над всеми, кто проходил по коридору мимо него.       Катастрофа.       Его рост был такой катастрофой.       Я хотела подойти и встать рядом, но он заметил меня раньше и, улыбнувшись, протянул руку, чтобы у моей прически осталась такая же минимальная надежда на восстановление, как и у моей репутации успешной студентки.       Эмоциональный, яркий и солнечный Оливер без блока ощущался как ясный зимний день. Смотреть на сверкающий на солнце снег было почти так же непривычно и почти неприятно, как сейчас находиться рядом с ним. Я была практически уверена, что если сойду с протоптанной дорожки, то провалюсь по пояс в те эмоции, которые мне не понравятся.       — Пойдем, — сказал Оливер, сполна проявив свои гриффиндорские деструктивные наклонности. — Тебе нужно поесть.       — Прости, — сделав шаг назад, ответила я. Перспектива оказаться в полном зале раскачавшихся к обеду подростков привела меня в ужас. — Я не хочу есть. Я хочу куда-нибудь сбежать.       После чего развернулась и, не оглядываясь, поспешила прочь, к одному из тайных ходов.

* * *

      Занятия окклюменцией начинались с внутренней гармонии и спокойствия. Ментальный блок — убежище, а строить убежище, находясь в полном раздрае, было невозможно.       Выручай-комната была единственным местом, до которого я могла добраться с минимальными потерями. Я не думала долго, и поэтому сейчас лежала на мягком полу в комнате, которая напоминала один большой пуф, обитый бежевым бархатом. Никаких лишних предметов, никаких окон. Даже двери не было до того момента, пока я о ней не подумала.       Я спрашивала у Чарли про ирландских лесных драконов еще прошлой весной, и он прислал мне копию довольно детального рисунка из какой-то старой книги и небольшое описание. Они вырастали сравнительно небольшими (около четырех футов в длину) и, в отличие от многих других, жили не в пещерах, а в специально вырытых норах, больше похожих на норы крупных лесных животных.       У ирландских лесных драконов была темно-зеленая чешуя, которая не оставляла им ни шанса спрятаться, когда наступала зима и леса, в которых они жили, окрашивались в белый цвет. С момента их обнаружения до момента истребления прошло около полувека: они были слишком близкими и слишком слабыми, но при всем при этом несли в себе ту же магию, что и другие драконы. Драконоводы попытались вывезти несколько особей, чтобы сохранить вид, но потерпели неудачу — вне своих родных лесов те просто гибли по непонятным причинам.       Я перебрала множество вариантов для медитаций, но лучшим из них было представлять, как несколько зеленых драконов летают над верхушками деревьев. Их чешуя блестит на солнце, а небо приобретает довольно причудливый оттенок, если смотреть на него сквозь их полупрозрачные кожистые крылья.       Мысль о том, что где-нибудь в другой реальности так и было, успокаивала меня так же сильно, как и сон в собственной спальне в Норе.       Когда блок был закончен в первый раз, я возвращалась к драконам перед сном чисто ради собственного удовольствия, потому что мне нравилось их представлять. Возможно, поэтому сейчас я легко перешла от них на поляну, где строила свою внутреннюю крепость, и потихоньку, по кирпичику, восстановила ее.       Восстановила первый этаж, кухню с кастрюлями Молли, гостиную с причудливой, но гармоничной мебелью и хорошо подобранными безделушками на каминной полке, дверь в родительскую спальню, лестницу на второй этаж, свою комнату, комнату Фреда и Джорджа, комнату Джинни, которая находилась чуть ниже по уровню, еще одну лестницу, запертую с помощью нескольких рунных строк дверь в комнату Билла, ванную комнату с низкими потолками, которые этим летом стали для меня еще ближе, и еще лестницу, тонкую и хлипкую на вид, заканчивающуюся люком в комнату Рона. Попутно я прятала здесь мысли и воспоминания, как незначительные, так и важные, создавала ловушки для того, кто когда-нибудь войдет в веселую зеленую дверь с цветными стеклами.       Вернулась в свою комнату, чтобы оставить на книжной полке между дневниками то, что могла считать почти сокровенным — воспоминания о тепле рук и ощущении шрамов под пальцами. Ложный след, который вел в пустоту.       Рядом с Норой возник гараж Артура, полный всяких разных деталей, найденных или купленных за гроши у магглов. Мотор форда призывно рычал, и можно было залезть внутрь, провести пальцами по рулю, чувствуя уже привычную ностальгию и легкую тоску. Я оставила на пассажирском сидении тетрадь Перси, сохранив в ней свою прошлую жизнь, с мыслью, что она не откроется даже здесь, в моем воображении, потому что здесь я тоже не знала, как ее открыть.       Рядом с Норой по кирпичикам выросла черная башенка, выглядевшая нелепо, неуместно и очень важно. Я оставила внутри свои страхи, потому что не знала, куда еще их можно деть, и все стадии принятия действительности, пройденные разом от начала до конца.       Я открыла глаза с ощущением полного и абсолютного спокойствия.       «Это легче, чем каждый раз проговаривать формулы»‎.       Мне стоило понять уже в тот момент. Несмотря ни на что, Флинт делал множество по-настоящему «скучных и сложных»‎ вещей, но магия давалась ему легко, свободно и практически бездумно.       Я много думала о том, как колдовать невербально, но еще ни разу не представляла.       Для того, чтобы создать ментальный блок, требовались три вещи: магия, спокойствие и воображение.       Для этого не нужны были никакие слова — кроме тех, что написаны в книгах, которые учат, как себя защитить.       — Спасибо, милая, — сказала я, погладив пол комнаты. Даже если она не была живой, она предоставляла еще более надежное убежище, чем Хогвартс, и у нее было гораздо больше шансов назваться моим домом. Третьим, четвертым или десятым. — Выпусти меня, пожалуйста, недалеко от гостиной.       Для начала следовало появиться перед своими и дать всем знать, что я не пошла бросаться с астрономической башни.       А потом я собиралась остаток вечера творить магию.       И была уверена, что не произнесу ни слова.

* * *

      Некоторые (обычные) совы в неволе при хорошем уходе могли дожить и до пятидесяти лет. Возраст магических сов колебался в зависимости от вида, потому что они несли в себе разное количество магии.       Но я все равно подозревала, что Стрелка была старше профессора Дамблдора и ее завели первые Уизли, о которых, мне казалось, не знал даже Артур. Ее легче было воспринимать как летающий перьевой пипидастр, который иногда с помощью каких-то неведомых сил доносит письма, чем как что-то действительно живое.       Или, возможно, ей просто нравилось, когда кто-то садился на нее на кухне в Норе, и поэтому она неизменно засыпала на стульях.       За гриффиндорским столом даже устраивали что-то вроде тотализатора: насколько далеко она успеет долететь, прежде чем уснет в полете, или донесет ли письмо или сегодня не ее день.       Сегодня был ее день. Во-первых, потому что она почти долетела. Во-вторых, потому что Оливер, пока слишком сонный, чтобы думать, мог не ловить что-то, что грозилось рухнуть ему в тарелку, а отбить это на другой конец зала, как квоффл.       Так или иначе, ярко-красный конверт, который мог с десяток раз затеряться в пути, оказался у меня в руках и уже начинал дымиться от гнева, который никак не мог выплеснуть.       — Или сожги, — едва подавив зевок, сказал Оливер, но выглядеть при этом стал в два раза бодрее, — или открывай.       — Это публичная казнь, — фыркнула я, заметив, что взгляды абсолютно всех профессоров (которые совершенно случайно собрались сегодня за завтраком в полном составе) уткнулись в мой конверт. — Ее нельзя проигнорировать.       В конце концов, в этом году кто-то должен был получить громовещатель.       Жги, господь.       — Персефона! Уизли!       Молли была похожа на масло. Ее можно было долго доводить до кипения (иногда, когда она пребывала в очень хорошем настроении, даже Фреду с Джорджем требовалось постараться), но стоило одной капле воды попасть на раскаленную сковородку…       — Я бесконечно рассержена!       Разочаровать родителей Перси в этой жизни и правда было едва ли не самым большим моим страхом. Этот страх не выбивался на первое место только потому, что его занимала возможная смерть Фреда, и я боялась, что не успею изменить это за оставшиеся пять лет, потому что уже сейчас не представляла себе мир без кого-нибудь из них.       Но… Громовещатель.       Был слишком несерьезной мерой наказания, гораздо более легкой, чем, например, полное горечи и разочарования письмо.       Молли отпускала себя и позволяла себе злиться вслух только тогда, когда (за редким исключением) собиралась забыть об этой ситуации уже через несколько минут и никогда больше не вспоминать о ней.       Так же, как Хогвартс позволял своим студентам совершать ошибки, Молли Уизли позволяла делать это своим детям. Как бы то ни было, возмущенные письма из Хогвартса были частью их взросления.       Мне тоже приходилось расти и развиваться заново.       Это был и мой путь тоже.       — Мы с отцом были неприятно удивлены, получив письмо от профессора МакГонагалл! Даже Фреду и Джорджу не удавалось устроить неприятности так быстро!       (Но на следующий год после такого вызова они, конечно, попытаются).       Я представляла, как Артур улыбается, пока Молли записывает это показательное письмо, и едва сдерживала улыбку тоже. Молли Уизли была по-настоящему жуткой, когда злилась, когда действительно злилась, и в эти моменты даже не стоило стоять у нее на пути. Зато в другие, когда она считала, что ей нужно держать кого-то в тонусе, ее энергию легко было направить в любое другое русло.       В большом зале стояла мертвая тишина. Для закрытой школы любые происшествия были способом избавиться от скуки, а новость о моих способах защиты от темных сил уже знал каждый. Я смотрела на громовещатель с непроницаемым, как мне хотелось думать, лицом, но люди вокруг меня старательно утыкались в тарелки, чтобы спрятать улыбки.       Отличный заряд бодрости в по-настоящему солнечный день.       — Если я узнаю, что это дурное влияние…       Я подскочила на месте от громкого хлопка, потому что громовещатель вдруг разлетелся на множество мелких кусочков, как конфетти, будто взорвался изнутри, но, оправившись от испуга, почувствовала благодарность по отношению к Оливеру, который уже прятал палочку в рукав мантии.       Выражение его лица при этом было абсолютно нечитаемым.       Я подозревала, что дальше было то, что никому не стоило слышать. Даже в качестве аттракциона.       — Прости, — сказал он в по-прежнему мертвой тишине, протягивая руку, чтобы осторожно стряхнуть останки материальной ярости с моих волос. — Рука соскользнула.       — Надеюсь, ты целился не в меня, — отозвалась я.       Рука действительно соскользнула, на этот раз — с моих волос. Горячие пальцы совсем мимолетно дотронулись до моей щеки и исчезли.       День был ярким и солнечным, а Оливер продолжал ощущаться как искрящийся на солнце снег, несмотря на то что сегодня с моим блоком все было в порядке. Где-то внутри поселилась ледяная глыба протеста, потому что я внезапно осознала, что уже провалилась в те эмоции, о которых никогда не хотела бы знать.       Это было похоже на наваждение.       — Ох, я бы не стал в тебя целиться, — как ни в чем не бывало фыркнул Оливер. — Это было бы преступлением по отношению к человеку, которого зовут Персефона. Мне кажется, МакГонагалл даже на распределении тебя так не звала. Так Фред и Джордж поэтому…       — Не напоминай об этом, пожалуйста, — я закрыла лицо руками. Смириться с жутким названием игры Фреда и Джорджа мне помогло только то, что все в Хогвартсе думали, будто меня зовут Перси, и все, хоть немного знакомые с мифологией, считали его отсылкой, а не издевательством.       — Не буду, — торжественно пообещал Оливер. — Но за весь Хогвартс отвечать не могу, сама понимаешь.       Я продолжала говорить с ним так, будто ничего не произошло, но наваждение никуда не исчезло.       Я не могла избавиться от ощущения, что настоящее наказание началось именно сейчас.