Poor poor Persephone

      Фото явно было старым. Да, за его спиной уже виднелись мрачные и склизкие стены камеры, но двенадцать лет, проведенных в Азкабане, еще не отпечатались на его лице. Волнистые волосы, пусть и порядком растрепанные, едва доставали до плеч. Взгляд был тяжелым, но разумным, и, несмотря на то, что между бровей залегла горестная складка, лицо выглядело очень молодым.       Он не смотрел в камеру. Сидел в углу под факелом, согнув одну ногу в колене и, казалось, совсем не беспокоился о том, куда попал. За маленьким слуховым окном под потолком его камеры то и дело виднелись молнии.       (В учебнике по защите от темных искусств за шестой курс говорилось, что небо над Азкабаном никогда не бывало ясным.)       Так или иначе, будь Сириус Блэк хоть трижды беглым преступником, фото не давало никакого представления о том, как именно он сейчас выглядел.       — Я бы на их месте теперь фотографировал узников каждый год, — словно прочитав мои мысли, произнес Оливер у меня над ухом. Он не особо интересовался новостями и предпочитал подсматривать к кому-то более усидчивому. Правда, надолго его не хватало. — На всякий случай.       В «Пророке» Сириус Блэк появлялся раз-два в неделю и чаще всего в виде короткой заметки о том, что поиски продолжались. Иногда обществу напоминали, насколько опасным преступником он был, но, как ни странно, никто не писал ничего о его прошлом.       О том, с кем он дружил в школе.       О том, в чем еще его обвиняли.       Как будто кто-то методично стирал эту информацию с газетных страниц, хотя в этом не было никакого смысла.       (Вполне вероятно, что кое-кто с острым пером держал ее для очередной сенсации после его поимки.)       Я хотела что-то ответить, но взрыв смеха за гриффиндорским столом меня отвлек. Фред и Джордж последние несколько дней были просто в ударе: они сыпали неиссякаемыми шутками и уже нашутили на полсотни баллов. Однако то, что они были на виду, успокаивало на пару процентов больше, чем если бы они снова заперлись в своей спальне ради какой-то безумной идеи.       Смех быстро стих из-за сухого замечания от профессора МакГонагалл, но другие профессора продолжили бросать на наш стол редкие взгляды. Кто-то смотрел заинтересованно, как профессор Флитвик (не уважай я его почтенный возраст, подумала бы, что он планировал делать ставки), кто-то — с легким беспокойством, как профессор Спраут. Кто-то… кто-то был как профессор Снейп.       Если бы профессора Снейпа заставили выбирать между профессором Локхартом и профессором Люпином, он выбрал бы отравить обоих. Но если в прошлом году профессор Снейп мог пропустить завтрак или ужин, чтобы не слушать жизнерадостные самодовольные разглагольствования, то в этом все было иначе.       Выражение отвращения, смешанное с чем-то вроде осознания, как будто приросло к его лицу. Он не притронулся к еде, впрочем, как и профессор Люпин. Они не обменялись ни словом, ни взглядом, но смотрели в одну сторону. С совершенно разными выражениями.       В ту часть гриффиндорского стола, которая до этого была одной из самых незаметных.       Невилл Лонгботтом не сиял и не гордился. Он предпочел бы, чтобы Фред и Джордж восхваляли его воображение как можно тише, а еще лучше — исключительно в гриффиндорской гостиной. Но, вместе с этим, изменения были налицо: Невилл впервые за все то время, что я его знала, позволил себе расправить плечи и теперь смотрел прямо, а не в свою тарелку, и даже немного робко улыбался.       Вспоминая, как эффектно смотрелся профессор Снейп в наряде его бабушки.       Это были всего лишь отголоски той силы, смелости и гигантского потенциала, которые спрятались глубоко внутри него, но процесс был запущен.       Невиллу Лонгботтому впервые в жизни показали, что со страхом можно не только бороться, но и победить его.       Профессор МакГонагалл тоже смотрела в его сторону со смешанными чувствами. Она металась между «Мы не высмеиваем других профессоров на своих уроках, Ремус» и «Мы не доводим наших учеников до подобного, Северус», но тщательно следила и за несправедливо снятыми баллами, и чрезмерными отработками, которые Невилл, казалось, получил до конца года. Она забирала его к себе с отработок у мистера Филча уже два или три вечера, и, судя по тому, что волшебная палочка в руках Невилла стала появляться на порядок чаще, сама занималась с ним магией.       Они все видели в Невилле что-то упущенное. И испытывали по этому поводу самые разные чувства.       До этого момента я могла следить разве что за тем, чтобы Невилл не стал еще одной Перси. Но, судя по тому, сколько внимания свалилось на него разом, теперь ему это не грозило.       Стивенсон бросил на меня вопросительный взгляд. По сложившейся традиции мы все еще сидели напротив друг друга, чтобы иметь возможность обсуждать дела факультета за едой и не тратить на это дополнительное время, но сейчас наши обязанности лежали в параллельных плоскостях. Стивенсон активно участвовал в жизни школы, поэтому в гостиной его американский акцент, так и до конца и не исчезнувший за шесть с лишним лет обучения в Хогвартсе, звучал все реже. Он скучал по факультету, а факультет скучал по нему.       Однако ему шло быть старостой школы. Они с Джеммой оказались на своих местах — в духе ее перфекционизма.       — Не переживай, — беззвучно ответила я. — Мы присмотрим за ним.       Стивенсон кивнул и уставился в свой экземпляр «Пророка». Оливер легко постучал по моему плечу, призывая вернуться из мира новостей к тарелке, еда в которой оставалась нетронутой. Он возвращал мое внимание к еде до тех пор, пока я не сдалась и не взяла в руки вилку.       Это было что-то новое: за пару минут он не произнес ни слова. Не мотивировал и не пытался заболтать, чтобы завтрак прошел незаметно, как делал это обычно. Только смотрел, подперев щеку кулаком, задумчиво и с легким беспокойством.       — Что? — вкрадчиво спросила я.       — Волшебники изобрели столько способов исчезнуть, Перси, — со свойственной ему бодростью ответил Оливер. — А ты используешь маггловский: не есть.       Это был его неизменный способ сказать одновременно и «Ты беспокоишь меня, Перси», и «С тобой что-то не так, Перси».       — Я не собираюсь никуда исчезать, — проворчала я. — По своей воле.       Оливера такой ответ вполне устроил.       Зная меня столько времени, он прекрасно понимал, что к недосказанному «А не по своей?» стоит вернуться когда-нибудь потом. ***       Пламя в камине горело бодро, несмотря на то, что уже давно перевалило за полночь. Обычно оно гасло намного раньше: тем самым Хогвартс мягко намекал, что пора расходиться по спальням и не мешать эльфам. Ближе к выходным в гостиной Гриффиндора это мало кого останавливало, но в середине недели (почти) все расходились по спальням раньше. Год начался достаточно сложно, присутствие дементоров, несмотря на защиту замка, нервировало и выматывало довольно сильно, и много кто предпочитал тратить лишнее время на сон в теплой постели.       Оторвать взгляд от окна, за которым в свете полной луны то и дело мелькали черные силуэты, было довольно сложно, но вряд ли дементоры могли хоть как-то уменьшить ту гору домашних заданий, которая образовалась к четвергу. Я планировала разобраться с ней за два вечера и освободить выходные, но мой оптимизм потихоньку таял. В сравнении с шестым курсом нагрузка выросла в полтора, а то и в два раза.       (Полагалось, что свободное время семикурсники будут использовать для подготовки к ЖАБА, но никто не обещал, что оно вообще появится.)       Где-то наверху открылась и закрылась дверь. Различить даже негромкие звуки в такой тишине было несложно, но я сделала вид, что ничего не слышу. Мало кто хотел выбраться из гостиной в такое время, но даже те немногие, чье желание нарушить правила или сходить на свидание пересиливало, сразу же разворачивались и уходили, как только видели меня, чтобы избежать скучных нотаций.       Однако в этот раз все было по-другому. Кто-то, кто спустился вниз по лестнице, попросту замер на нижних ступеньках. В конце концов, никакие правила не запрещали просто сидеть и молча пялиться на огонь в гостиной, если не спалось. Я подняла голову и встретилась взглядом с Гарри, который явно в этот момент решал, какое объяснение мне скормить.       Спокойное лето пошло Гарри на пользу. Он и раньше выглядел на порядок счастливее, когда возвращался в Хогвартс, но в этот раз отсутствие давления сослужило хорошую службу его природному очарованию.       Его безупречному умению лгать.       — Тебе не нужно ничего придумывать, — заметила я, возвращаясь к книгам и недописанному эссе по зельям (мне нужно было заполнить чем-то еще целый фут, несмотря на то, что начало свитка уже свешивалось с другого конца стола и грозило вот-вот доползти до пола: казалось, в этом году профессор Снейп прибавлял к заданию по дюйму писанины каждый раз, когда кто-то его раздражал). — Не могу запретить тебе не высыпаться, если ты так этого хочешь.       Гарри хмыкнул, но вместо того, чтобы занять дальнее кресло рядом с камином, опустился на один из мягких пуфиков рядом со мной. Он окинул тревожным взглядом гору свитков, потому что понимал, что когда-нибудь и его это ждет, и положил на колени пухлый альбом с фотографиями и сегодняшний выпуск «Пророка», которые до этого держал подмышкой.       Я не спрашивала, хочет ли он поговорить. С подростками в Хогвартсе это так не работало: заботливый интерес только заставлял их закрываться еще больше. Я давала им немного времени, чтобы собраться с мыслями, и делала вид, что совсем не понимаю, что к чему, если разговор начинался откуда-то издалека. На Гарри это тоже действовало: он хотел чувствовать себя независимым. Знать, что направляет разговор в нужное ему русло.       (И в такие моменты я искренне надеялась, что в будущем, лет через десять, мы не окажемся по разные стороны.)       Но сейчас он сказал только:       — Он был их другом. Сириус Блэк.       В доказательство своих слов Гарри развернул газету и, открыв альбом на нужном месте, показал мне. На фото со свадьбы Поттеров Сириус Блэк смотрел в камеру. Он выглядел по-настоящему счастливым, вдохновленным, воодушевленным. Фото было ярким, цветным, и его синие глаза невольно притягивали взгляд.       Было сложно поверить в то, что меньше чем через два года эти глаза потухли.       — Похоже на то, — спокойно согласилась я.       — Гермиона нашла его в альбоме выпускников. Они учились на одном курсе.       Гарри говорил спокойно, ровно, словно я была профессором МакГонагалл, а он — отвечал на ее вопрос на Трансфигурации. Выше всего она оценивала именно такие ответы, сухие и четкие.       Однако меня настораживал взгляд, полный такой мрачной решимости, что зеленые глаза за стеклами очков казались потемневшими.       Я знала, почему Гарри говорил со мной об этом: он прекрасно помнил о том, что я обещала ему в прошлом году. Считал, что если я знала, каким образом он сможет поговорить с родителями, то могла знать что-то и про них.       Я никогда не думала, что фотография в «Пророке» могла стать проблемой, но она стала. Чему Гарри хорошо научился за два года в Хогвартсе, так это делать выводы. Не всегда верные в силу возраста, но чаще всего довольно логичные.       Сириус Блэк учился с его родителями на одном курсе. Он был шафером на их свадьбе. Он сидел в Азкабане одиннадцать с лишним лет до побега. Перед побегом он несколько месяцев кричал его, Гарри, имя. В «Пророке» про него писали как про предателя. Как про пожирателя смерти. Как про убийцу магглов и Питера Петтигрю — который, к слову, тоже был на фото в альбоме.       Конечно, было логично предположить, что…       — Он виноват, да? В их смерти.       Я никогда не думала, что нам придется об этом говорить. В конце концов, я не была для Гарри авторитетом или кем-то вроде того: он прислушивался ко мне (иногда), но упрямо делал все по-своему. Я относилась к нему как к другу моего младшего брата.       В конце концов, это было ему решать: как жить и какую роль играть в истории.       Я рассчитывала, что Сириус Блэк сам расскажет ему правду. Если, конечно, все получится.       — Так говорят, — сказала я, отложив перо в сторону. — Но никто этого не доказал.       Гарри посмотрел на меня очень внимательно. Кому как не ему было знать о разнице между словами и настоящими фактами. Мрачная решимость, помноженная на природное упрямство, никуда не делась, но стала как будто бы… осознаннее.       Было что-то, благодаря чему он не взял с собой мантию-невидимку сегодня. Что-то, благодаря чему говорил со мной спокойно. Что-то, что помогло ему пережить лето в компании родственников и не причинить вреда своей тете. Он взрослел совершенно по-своему, не особенно вписываясь в стандарты, и я была уверена, что Рон и Гермиона взрослели совершенно так же.       Мне хотелось бы увидеть то, какими удивительными они станут.       — У тебя есть друг, — мягко сказала я, кивнув на альбом. — Который знал твоих родителей еще когда они учились здесь.       — Думаешь, Хагрид захочет рассказать мне? — с подозрением спросил Гарри.       Как и у всех подростков, он без особого доверия относился к таким вещам. Он уже был в том возрасте, чтобы понимать, когда взрослые не говорили всей правды ради чьей-то безопасности, но еще не дорос до того, чтобы понять, почему.       — Думаю, что не захочет, — пожала плечами я. — Но расскажет, что знает.       В конце концов, Хагрид отличался от остальных взрослых абсолютным неумением лгать. И Гарри, судя по короткой, но очень хитрой улыбке, подумал про то же.       — Это очень по-слизерински, Перси, — заметил он, закрыв альбом.       — Если бы мне платили галлеон каждый раз, когда кто-то так говорит, я бы уже была богата, — заметила я и, услышав в ответ тихий смех, почувствовала настоящее облегчение.       Гарри поднялся, и, немного подумав, бросил газету в камин. Но развернулся и ушел в свою спальню только после того, как большая фотография на первой полосе окончательно исчезла в огне. ***       …она сидела в старой покосившейся беседке посреди бескрайнего верескового поля. Казалось, что весь этот мир был именно таким. Местами нежно-розовое, местами — белое или фиолетовое покрывало из цветов простиралось во все стороны, размывало линию горизонта. Хотя стоило заглянуть в беседку, и эта красота переставала иметь значение, потому что она не обращала на окружающий мир никакого внимания, полностью погруженная в чтение. По привычке поправляла очки, временами даже водила пальцем по мелким строчкам, словно боялась потерять суть повествования. Не замечала, что желтая мамина шаль вот-вот сползет с ее плеч. Она была в одном из своих ужасных домашних платьев с длинными рукавами. Временами перебрасывала тугую косу с одного плеча на другое, разминала шею, словно та затекала, но не отвлекалась от чтения. Гладила свое правое запястье под шероховатой тканью платья, когда забывалась, но одергивала себя и придерживала огромную книгу, в которой то и дело появлялись новые строчки.       Это был мой любимый сон. Я видела его редко, в основном — весной, когда вереск в шотландских пустошах цвел и благоухал.       Сейчас я чувствовала этот аромат и солнечное тепло так, будто была там на самом деле. Шелест страниц раздавался совсем близко. Казалось, она вот-вот поднимет голову, посмотрит на меня, и в ее строгих серых глазах за стеклами ужасных очков появится узнавание, смешанное с осуждением.       Но она не поднимала.       Где-то вдалеке раздался колокольный звон. Сон уходил, однако тепло, шелест страниц и аромат вереска оставались. Но на смену легкости и робкому ожиданию пришли боль в затекшей шее и неприятные ощущения в спине.       Мысль, что я определенно заснула не в своей кровати, заставила меня открыть глаза. Сегодня был на удивление ясный день, но солнце уже клонилось к горизонту. Его последние лучи придавали библиотеке какой-то особенный уют, который я могла увидеть даже без очков. Все вокруг было бесцветным, смазанным, но казалось очень теплым.       Как чужая и приятно тяжелая мантия, лежавшая у меня на плечах.       Как пальцы, легко гладившие меня по щеке.       — Привет, — пробормотала я, перехватывая руку Марка и прижимаясь щекой к его ладони. Мы не виделись со вчерашнего утра, и в масштабах учебного года это был очень короткий промежуток, но я все равно ужасно скучала.       — Привет.       Книги в запретной секции сонно возились, звякали застежками и, похоже, даже зевали, словно разминаясь перед ночным представлением. Где-то неподалеку мадам Пинс негромко ворчала — так бессвязано, что различить можно было только «книги», «книги», «книги» и еще много раз «книги».       В этом ворчании даже было что-то уютное.       (В такой атмосфере я была готова слушать его еще пару десятков лет.)       Марк пристально смотрел на меня, пока я потягивалась, приводила в порядок растрепавшиеся волосы и искала и надевала очки. Сложно было сказать, о чем он думал или чего ждал. Я не хотела спрашивать: мне нравилась тишина, которая нас окружала.       Марк посмотрел на стол передо мной. На его лице не было и тени удивления, но между нами все равно висел немой вопрос: вместо привычной горы книг, которая возникала передо мной каждый раз, когда я приходила в библиотеку, на столе лежало всего две.       (Иногда мне казалось, что в магическом мире существовало своеобразное литературное проклятие: на тонну текста приходилась всего пара абзацев с полезной и четкой информацией, поэтому ради одного эссе порой приходилось перерывать целую книжную полку.)       В конце августа Билл написал мне гигантский список литературы, которая, как он считал, мне точно пригодится — или не будет лишней. Я читала что-то из этого списка тогда, когда не хотела заниматься ничем другим, и пока мне удавалось убедить себя в том, что это был своеобразный отдых.       — Учусь распределять свое время правильно, — пояснила я, плотнее заворачиваясь в мантию Марка, потому что спросонья мне было немного зябко. — Бывает очень полезно.       Сегодня моим отдыхом были маскирующие чары и заклятие забвения.       — Что ты задумала?       Быть аккуратной, хотела сказать я.       Быть очень аккуратной, хотела сказать я.       Сделать так, чтобы настоящего преступника никогда не связали с моей семьей, хотела сказать я.       (Если в этом мире Питер Петтигрю и правда был настоящим преступником.)       Но вместо этого произнесла:       — Собираюсь пробираться к тебе в спальню и стирать память случайным свидетелям. Надоело, знаешь ли, просыпаться в одиночестве.       Марк слегка наклонил голову вбок и посмотрел на меня с долей иронии. Он был (почти) готов улыбнуться — и улыбнулся бы в любой другой момент, если бы не знал, что это поможет мне увести разговор в сторону.       (Я не знала, в какой момент недосказанность стала частью наших отношений, но теперь придавала им своеобразный колорит — нам было очень интересно не давать друг другу уходить от прямого ответа.)       — Ты и так можешь приходить когда захочешь.       Я фыркнула, представляя, насколько жаркой станет атмосфера в слизеринской гостиной, если туда заявится кто-то вроде меня. Определенно, это будет мой самый опасный день в Хогвартсе — и даже Джемма меня не спасет.       В конце концов, каждый, кто учился на Слизерине, трепетно охранял свое личное пространство — и никого из них нельзя было за это винить.       Марк взял мои руки в свои и развернул меня к себе, лишая возможности избегать прямого взгляда. В последнее время его тоже что-то серьезно беспокоило, но он упорно отказывался об этом говорить — даже не уходил от разговора, просто замолкал. Оливер молчал вместе с ним, в кои-то веки не пытаясь разогнать тучи своей болтовней.       — Мы собираемся убивать людей, — просто сказала я, и это был мой Идеальный Ответ на любые вопросы. Достаточно близкий к истине, чтобы сойти за правду. — Лишним не будет.       Сейчас, в свете закатного солнца, который окрашивал в приятные цвета все вокруг, Марк не выглядел таким бледным, как обычно, и его вид не контрастировал так сильно с теплом его рук. Мне нравилось смотреть на него и нравилось чувствовать это тепло. Это были самые простые и честные мысли за всю мою жизнь.       (И, в каких бы обстоятельствах это ни происходило — самые счастливые.)       Марк не ответил и выпустил мои руки, как только я потянула их на себя. Но, как только я вернулась к чтению, придвинул вторую книгу к себе.       Лишним не будет. ***       Вода была отвратительно холодной и не нагревалась, сколько бы ни текла, игнорируя все известные мне заклинания. Оставив всякую надежду умыться, я закрутила кран и потянулась к очкам, которые оставила на краю раковины, но замерла, как только уловила движение краем глаза.       — Добрый день, Миртл.       — Привет, Перси, — снисходительно ответила Миртл, подлетев ко мне поближе. — Твои друзья уже не справляются со своей задачей?       Я пропустила ее слова мимо ушей, пока придирчиво рассматривала стекла очков. Они в буквальном смысле пережили огонь, воду и трубы, но простое падение с прикроватной тумбочки, похоже, повредило одну из рунных цепочек. На ней держались самые простые заклинания: грязе- и влагоотталкивающие, и если раньше я не думала об этом, теперь их приходилось постоянно обновлять.       Я могла бы все исправить сама. Но для этого мне нужны были другие очки, и, осознав это, я поняла, что даже не смогу их трансфигурировать.       Я не знала о своем зрении ничего, кроме того, что оно отвратительное.       (И это была одна из великого множества вещей, которые я постоянно упускала.)       Отправляя Аида в Нору сегодня утром, я чувствовала себя совершенно беспомощной.       — Ты здесь уже в четвертый раз за последние два дня, — снисходительно пояснила Миртл, облетая меня кругами. Я надела очки и перестала чувствовать себя не в своей тарелке от ее малозаметных передвижений.       Похоже, Миртл сегодня пребывала в отличном настроении, и оно только улучшилось, когда она увидела, как меня покоробили ее слова.       Я не заметила. Мне просто хотелось немного побыть в тишине.       Это была привычка Перси: приходить сюда, когда никого не хотелось видеть. Иногда мне начинало казаться, что ее привычки подстерегали меня на каждом шагу. В конце концов, они были и моими тоже, но многие из них шли вразрез со всем, что я делала.       Перси не нужно было прятаться, чтобы ее не замечали, но ей нравилась тишина здесь, потому что Миртл молчала, когда знала, что разговоры не помогут. Она умела молчать по-особенному. Не уютно, но с какой-то особой поддержкой.       Но их дружба пропала давно. Поэтому сейчас Миртл раздражающе летала вокруг меня, ждала какой-то особенной реакции.       Ждала, что я попрошу ее о помощи.       (Я действительно собиралась, но не сейчас, а весной, когда наступит время сдавать выпускной проект, на который я планировала потратить не больше трех часов.)       — Мои друзья лучше всех, — заверила ее я. — Не переживай.       Я понимала Миртл: ей хотелось быть особенной, хотела думать, что никто из моих друзей так и не смог ее заменить.       Она не могла повзрослеть, как те, кого она ненавидела, или те, к кому привязывалась. Что бы ни случилось, сколько бы лет ни прошло, Миртл Уоррен останется здесь, в школьном туалете. Она будет посещать уроки, потому что не сможет отказаться от чего-то нового, и продолжит подсматривать за парочками, стараясь хоть как-то компенсировать то, чего у нее никогда не будет.       Она была взрослой, с учетом того, сколько времени уже существовала, но не могла повзрослеть по-настоящему, потому что все это время провела среди детей.       (И в этом было преимущество Миртл перед другими — она знала детей лучше, чем большая часть профессоров.)       За бесцветными серыми глазами, за опущенными уголками рта, за противным снисходительным тоном — за всем этим крылась тонна нерастраченных эмоций. Они копились с каждым годом, и Миртл даже не подозревала, какой особенной может стать. Не для одной маленькой девочки.       А для целого замка, который тоже никогда не повзрослеет.       У меня не было сил объяснять ей это сейчас, но я собиралась рассказать потом, когда останется не так много дел.       — Спасибо за компанию, — вежливо сказала я, закинув на плечо рюкзак. Миртл застыла на месте от того, насколько дежурно это прозвучало, но я не почувствовала ожидаемого укола вины.       — Ты странно ведешь себя, Перси, — честно, без противных интонаций сказала мне она. А затем неожиданно спросила: — Когда ты в последний раз плакала?       Когда обнимала мертвого единорога.       — Не помню, — сухо сказала я, даже не стараясь, чтобы это звучало достоверно. — Давно.       Миртл ничего не ответила, но невысказанное «Приходи, если захочешь» висело в воздухе до тех пор, пока я не вышла за дверь. ***       — Тебе пора жить в совятне, — буркнула я, впуская Аида в комнату вместе с холодным утренним воздухом. Я прекрасно знала, что моя вредная птица это услышала и ни в коем случае не оставит замечание просто так.       Аид опустился на стол, недовольно нахохлившись, и протянул мне лапу с привязанной к ней запиской.       Я не ждала ни писем, ни, тем более, странных записок, написанных на газетных обрывках. Дата была той же — второе сентября восемьдесят первого — словно других старых газет у Сибиллы никогда не было.       Но мое недовольство, вызванное ранним пробуждением, сошло на нет почти сразу. В этот раз в записке была не пара слов, а целых две фразы, криво нацарапанные на разных сторонах:       «слишком много глупостей»       и       «чай завтра в пять».