it's really you on my mind

ateez — wave чонин опускает ноги в воду и стряхивает пепел. солнце нещадно слепит, поэтому он жмурится и делает новую затяжку. джисон рядом касается его лодыжки своей, переплетает их руки и тоже курит, выдыхая сизый дым в голубое небо. на улице душно, на душе погано обоим, но им вдвоём хотя бы нормально, нежели в одиночку (нужен же в конце концов кто-то, кто поймет твоих демонов и поддержит словом и обнимет). чонин познакомился с ним в самый дурацкий период: злобный бывший все еще капал на мозги, экзамены уже успели заебать, хоть и были написаны (ожидание результатов паршивее), депрессия обострялась с каждым днем все сильнее, а пить таблетки и пихать в себя что-то кроме курева и кофе он забывал. у джисона тоже период сложный был — ебучая сессия, та же депрессия и пиздец в голове и душе, но он как-то смог растормошить нина своими шуточками, совместными перекурами и разговорами по ночам под его плейлист, милыми щеками и словами о том, что он ни разу не софт (чонин лишь смеялся и тыкал в бок, издевательски приговаривая "сони-хён, ты уву, не выебывайся". джисон театрально хватался за сердце и говорил, что чонин смерти его хочет. нин еще громче смеялся и крепко обнимал). — малыш, ты ел сегодня? — трэк меняется, и чонин нехотя выходит из этой томной неги, смотря другу в глаза страдальчески. — нет, снова тошнит, — мальчик хмыкает и тушит сигарету, а после кладет ее в пустую пачку (надо дойти до урны и выкинуть). джисон строит злобную моську, оставляет окурок на асфальте и поднимается, утягивая чонина за собой. тот ворчит, поднимает чужой бычок, отправляя к своему в пачку, и, кряхтя, поднимается. в веганском кафе уютно и прохладно из-за работающего кондиционера. чонин все еще ворчит, когда его заставляют взять себе овощей и съесть на глазах у хёна. своя рука в чужой (родной) выглядит правильно, а пальцы джисона гладят тыльную сторону ладони успокаивающе, так что тарелка, полная овощей, выглядит не так уж и устрашающе, поэтому нин свободной рукой хватается за вилку и медленно отправляет еду себе в рот, так же медленно пережёвывая. есть на людях всегда сложно, но рядом с этим придурковатым хёном спокойнее, так что пару позорных минут можно перетерпеть и побороться с загонами, впихивая в себя еду через силу. желудок протестует, но мягкая улыбка джисона придаёт уверенности, и чонин съедает все до последней крошки, а после откидывается на спинку мягкого диванчика и громко вздыхает (мальчик честно пытается не считать калории. почти получается). — все, пойдем отсюда, я заебался. — чонин думает, что улыбка его дурацкого хёна может осветить мир. *** нин неловко танцует на кухне под новый трэк ateez, пока джисон варит кофе (обязательно вкуснейший, у него по-другому никак). младший подпевает "хакуна матата йо" совершенно по-дурацки и громко смеется, обнимая хана за талию, а после мягко кусает за шею и хихикает на ухо. — айщ, нинни! — кофе чудом не оказывается на футболке старшего, чонина хлопают по ладошкам, и он отстраняется, возмущенно фырча. — ну и пожалуйста, ну и не надо. "ну точно малыш," — думается джисону, когда он разливает кофе по чашкам, а нин по-детски хлопает в ладошки. рядом с этим дурацким хёном тепло в любую погоду. чонин думает, что без ума влюблён в него. мальчишке он понравился, наверное, сразу, а учитывая то, какой джисон волшебный, весёлый и заботливый, несмотря ни на что, влюбленность оставалась лишь вопросом времени. и чонин влюбился. искренне, надрывно и с восхищением. молчание дается вполне себе легко (в конце концов нину не до отношений, не сейчас, когда он еще не поступил, лежит целыми днями и пялит в потолок (если не гуляет с джисоном) и боится сахара в кофе, потому что калорий много, а еще углеводы. ужас просто), пока ликс не начинает на мозги капать. "вы реально уже как женатики," — чонин сжимает кулаки до побеления костяшек и впивается ногтями в ладони. ликс хихикает и снова меняет тему. "когда-нибудь чонсоны заканонятся, и у них отвалятся жопы," — чонин губу до крови закусывает. джисон игнорирует, ликс меняет тему. — почему вы просто не начнете встречаться? — феликс помешивает сахар в кофе ложечкой и вытягивает ноги вперед. нин глубоко вздыхает (сахарсахарсахар. страшно). — ты же понимаешь, что у меня действительно на него краш? — ложка стукается о пол, а рот ликса открывается в изумлении. — так в чем проблема? — чонин глаза закатывает и кутается в свой свитер. холодно и грустно. — я ну... боюсь? не знаю. я не понимаю, зачем мне ему признаваться. — глупый малыш. — ладошка феликса ерошит его волосы. — признайся, а дальше будь что будет. сони у нас не мудак, не откажется от тебя. — а после подмигивает так коварно, что чонин снова глаза закатывает. он обещает подумать. *** чонин заебался. он пьёт таблетки, потом пытается есть, потом блюёт (иногда своими силами, иногда организм избавляется от всего сам), потом плачет, лёжа на кровати, потом проверяет списки поступающих и снова плачет. в этом забитом графике, однако, находится совсем немного времени на подумать насчет джисона и признания. ни к чему дельному он так и не приходит, зато сони обнимает так нежно и трепетно, что чонин заплакать готов от того, что о нем кто-то заботится (у него по факту только ликс да джисон, и, вроде бы, этого должно быть не особо много, но эти двое неугомонных дают ему столько любви и заботы, что младший в нее закатывается, как в плед, и двигается дальше только благодаря этому). — ты признался? — феликс с интересом подпирает подбородок ладошками, как бы говоря "я внимательно слушаю". — нет. — в чонина летит салфетка. — айщ, мелкий! ты сейчас же берешь телефон, пишешь сони, вы встречаетесь, и ты признаешься. давай-давай. — чонин честно пытается протестовать, но против этого хёна не получается, поэтому мальчик действительно пишет сообщение и глубоко вздыхает. через час у джисона дома. они будут смотреть фильм. *** — привет, хён. — чонин вымученно улыбается и машет рукой, а после оказывается в уже привычных крепких объятиях. — ты когда-нибудь меня до гроба доведешь. я не хён, я, может, психологически даже младше тебя. — нин тихо хихикает ему в шею и оглаживает лопатки. — ты стал еще худее. опять ничего не ешь? — чонин пристыженно смотрит в пол и снимает обувь. — проходи, я уже кофе сварил. выбирай пока фильм. чонин как на иголках. кофе обжигает язык (сахара нет, спасибо всем существующим или нет богам), джисонова голова покоится на его коленях, а фильм кажется незначительным. в ушах шумит и набатом впервые за долгое время бьет не что-то о еде или смерти и ненависти, а имя того, кто тоже не смотрит на экран, предпочитая озадаченное лицо друга. — нинни, что-то случилось? — чонин глубоко вздыхает и жмурится, впиваясь ногтями в ладони. — ты мне нравишься, хён, и очень давно. делай с этой информацией, что хочешь, я ни на что не надеюсь. — нин испуганно закрывает лицо ладошками, лишь бы не смотреть на джисона. — ох. — хан даже принимает сидячее положение, скрещивает ноги и одной рукой аккуратно касается колена младшего. — малыш, посмотри на меня. — тот нехотя открывает лицо. его руки сразу оказываются в чужих (родных), теплых. — возможно, я тебя сейчас расстрою, но- черт. просто помни, что ты все еще мое маленькое чудо. и ты мне тоже очень нравишься, но- блин, я просто не могу, понимаешь? если мы начнем встречаться, то быстро рассоримся и потеряем друг друга, а я этого не хочу, чонини. нам лучше дружить, по крайней мере сейчас. — чонин понятливо кивает. — я сам ничего не хотел. мне не совсем до этого. ну. сам понимаешь, да? — джисон кивает и ладони чонина гладит. — да и я не думаю, что у нас что-то кардинально поменялось бы. нас и так за женатиков считают. — младший хихикает в своё плечо. на душе легко-легко. — а зачем ты тогда признался, если ничего не надо? — хан рот удивлённо раскрывает, а чонин фырчит себе под нос. — ликси-хён. выел все мозги и заставил сегодня признаться. — на надутые губки младшего джисон лишь улыбается и крепко обнимает друга, как самое дорогое. чонину тепло, потому что его голые коленки соприкасаются с коленями джисона, они лежат, переплетая конечности, и слушают музыку, улыбаясь. ему все еще плохо, еда все еще пугает и почти не задерживается в организме, а поступление высасывает все силы, но рядом с этим дурацким хёном ему все нипочём, и пусть они не вместе, им и без этого хорошо, так что тяжелое лето окрашивается яркими красками и становится тёплым-тёплым (в объятиях сони-хёна все равно теплее).