Канатоходец

Хан не позволял себе сомневаться перед своей стаей. Он, вздернув подбородок, легко прошагал по пыльной тропке и поднялся к дверям в Скорлупу. Надо же, всего несколько лет назад, еще до возведения Башни, это место всегда было полно детьми. А теперь оно было заброшено, да заброшено так, что холодок кусал за лопатки - даже во дворе были чьи-то оставленные игрушки, брошенные кубики. Словно детей вдруг прогнали отсюда, или они ушли, бросив все ради чего-то более важного. Теперь все в Башне, ловят грезы и подглядывают за чужими снами, или же рыскают, двоедушные, по Складам. А ты, Хан, спустившийся из своего королевства принц в самую пасть болезни, теперь обживай вновь то, что давно бросил без тени сожаления. Как бросил без тени сожаления семью и... - Здесь и останемся. Белка, сообщи Капелле, - он кивнул девчонке с песьей мордочкой и озорным глазом в единственной прорези, - остальные осмотрятся, если что - сразу ко мне. Пока не разберутся с заразой, вход нам в Башню закрыт. Сейчас-то его приближенные добровольцы наверняка сожалеют о своем желании выслужиться перед Ханом. Он и сам уже сомневался, что вернется, не говоря уже о своих сопровождающих. - Хан, а что делать с Двоедушниками? Ну, если найдем, - стал допытываться Дымка. Его Грань всегда изобиловала погонями, охотой. Некоторым грезам все же лучше оставаться грезами, - а ошейник, если содрать - а? Каспар пресек его разглагольствования строгим взглядом. Видимо, без напутственной речи все же не выйдет. Сделав жест Белке, он позвал за собой остальных внутрь Скорлупы. Внутри пахло так же, как и несколько лет назад, когда он покидал эту маленькую детскую обитель. Младший Каин сделал вдох и почувствовал, как сжимается узел тоски у него внутри. Он поспешил убедить себя в том, что это - по Башне, по его любимым Граням, по ласковому перезвону хрусталя при дуновении ветра. А стены Скорлупы были изрисованы сюжетами. Да, кто-то тут писал свои семилетние пророчества о том, что розы начнут расти корнями вверх. А кто-то просто предпочел пересказать историю о том, какая тяжелая поступь у Боса Туроха. Если присмотреться, то можно было бы найти и подпись Хана, тогда еще Каспара, которому не было разрешено ничего более песочницы в Горнах и бесконечных книг из библиотеки дяди. Можно было найти и руку Ноткина, и Капеллу, которая девочкой тут нарисовала серебристую рыбешку, которая появляется в Горхоне раз в шесть лун и увидеть которую можно только, если по уши уйдешь под воду. И фонарь даже не убрали. Уже около него собралась детвора, увязавшаяся за Песиглавцами. - Значит, о Двоедушниках, - заговорил он, переводя взгляд на своих псов, - не трогать, ошейники не драть, шкуру им и их... душам, тоже. Вчера я заключил временный мир с их атаманом, по крайней мере, до конца карантина. Нечего нам воевать, пока сама природа поднялась против нас. Поняли? Кого уличу за неповиновением - лично за шкирку приволоку к Ноткину, а у того разговор короткий. Помните Лизу? - Каспар улыбнулся, и он знал, как нужно улыбаться и как нужно встать, чтобы при этом твои зубы вытянулись в клыки, и тебя послушались с первого раза. - Поняли, Хан, - пробормотал Дымка. Каин кивнул. Теперь необходимо было смести пыль со старой мебели, послать за припасами, пересчитать принесенные из Башни сокровища, и еще, и еще... Мальчик нахмурился, оглядываясь на стены. Они давили. Приближались, напоминая о том, как сильно непохож мир Башни на мир поверхностный, так, что тебя, маленький Каин, теперь мутит от этого, и ни в какие грезы ты не сбежишь... - Свободны, - собравшись, произнес Хан и, решив на данной ноте торжественно удалиться, вместо этого вошел прямо ближестоящую стену.

***

- Я не люблю, когда меня трогают, - предупреждающе рычит Хан, когда Исидоров сын приходит к нему. - Прости, малец, ты сейчас в группе риска, - пожимает Бурах и жестом просит открыть рот. Осматривает глаза, все же касаясь - неприятно, но Каспар терпит. Трогает лоб, на котором, как назло, посередине расцвел красивый трехцветный синяк, - где такую красоту собрал? Мне покажешь? Ага. Вот так возьми и скажи ему, что Каспар по привычке вчера в стены ходил. А те не поддавались. Три раза не поддавались. - Упал. - мальчик поджимает губы, стараясь не морщиться. А потом поднимает глаза на молодого врача, - а почему риск? Зараза сюда не добралась, я никуда из Скорлупы не выходил с той вылазки... Мужчина еще раз щупает Каина за пульс, и тот нетерпеливо выдергивает руку, требуя ответа. - С той вылазки Ноткин заразился, - поясняет он, - как бы и у тебя симптомов не проявилось. Хан замирает. Ему кажется, что, если сейчас проверить его пульс, то даже опытный менху не нащупает биения Линии. Пара его песиглавцев, болтавших в углу, тоже затихает. Фонарь, который Артемий им починил, тихо шумит, раскрашивая сиренью стены и застывшие лица. - Ведь говорили, что детей она не трогает, - произносит Каспар, - что теперь? - Ну, теперь вашей вражбе придется взять паузу, - произносит невозмутимо Артемий, поднимаясь. Мальчик, с закипающей внутри бессильной злобой, поднялся с кресла, но росту его это не прибавило. - Что за глупости, Бурах? - он продолжал допытываться, - что теперь будет? Ведь лекарства доказанного нет, и больные угасают за сутки. Молодой врач прошел несколько шагов, спустившись с небольшой лесенки и обернулся. У него сильнее проявились круги под глазами со вчерашнего дня, было видно, как его начинает медленно, но верно точить усталость. - Я собирался к вечеру придумать что-нибудь... отсрочить, - задумчиво говорит он, - нет доказанной панацеи, нет... пока что. Есть разве что порошочки. У твоих случайно не водятся? Хан с ответом не находится, одновременно огорошенный этой вестью и смущенный своей реакцией. Его песиглавцы смотрят, а он что... А ты-то что? Цепляешься за детскую вражду? Да из-за кого эта вражда началась, и нужна ли она тебе? - Зайди ко мне, Бурах, когда закончишь и соберешься к нему идти, - только и может сдавленно произнести он. Когда тот уходит, Каспар возвращается к креслу. Садится, ощупывая бархатную поверхность, местами истертую. - Как увидишь Лайку, скажи - пусть пулей ко мне, - говорит он подобравшемуся песиглавцу, не глядя на него. Фонарь раскрашивал сиренью Многогранник на стене, словно в насмешку приближая и удаляя его. Не поймать. Когда тот скрылся, Хан бессильно откинулся на спинку кресла. Руки его пошарили по карманам, мысли улетели к тайникам Скорлупы - сколько он унес, хватит ли? Дядя говорил, что придет время, когда игра в орешки перестанет быть игрой, и ловкость Каспара в ловле чужой Памяти спасет его... Его отец эти игры не понимал и не принимал. Между тем Каспар пересчитал полые скорлупки - если до того дойдет, он сможет что-то сделать. Наверное, всего его не получится уместить, Память большая - в дни, когда он был в Башне, даже Каин дивился его выдумкам, его жажде скакать из Грани в Грань. Нужно будет сохранить самое важное. Но для кого? Для него или для Каспара? Может быть, тогда нужно будет забрать всю Память того, как они дружили, и лежали в Промежутке между Гранями, едва касаясь коленями и рассказывая, кто где был, и они выбирались потом на подступь к Многограннику, чтобы черпать темноту руками - или запускать воздушных змеев, чтобы разгонять звездных медведиц. А память того, что привело к появлению Двоедушников, пусть жрет эта болезнь, эта чума, и пусть унесет далеко-далеко в степь, закопает в сухую землю, и из горькой ненависти этой ничего не вырастет, кроме сорняков, которые и на паленый твирин не годятся... Его ноги прожигает острой болью, и Каспар замечает, что рука его уже давно не перебирает орехи, а расчесывает только начинающую заживать коленку. Он поднимает руку и пробует свою кровь с указательного пальца. Во рту солоно и горько.

***

- Сейчас меня словил Виктор, который Каин, - пытаясь перевести дух через духоту собачьей головы, начал Дымка, - ну, я бежал от наших на страже, а он - хвать меня за ухо! И не это, - он потрогал плюшевое, - а прощупал прямо через шерсть! Я весь перепугался, он ведь словно из-под земли изволил появиться, словно чер... извини, Хан. Хану было немного не до того, что его отец научился вырастать из-под земли, сейчас его занимало лишь, уж извините, несварение собственного желудка. Казалось, что после Башни даже прием пищи стал приносить ему муку, или то было от бурды, которую ему дал выпить до дна Бурах, чтобы мальчик не заразился. Он, никак не найдя себе места на кресле, встал и спустился к Дымке. Тот немного отступил, видимо, испуганный бледным видом своего главаря. - Ну, и чего хотел от твоего уха? - поинтересовался Каспар, складывая руки на груди, - или ты что-то украл в Горнах, и отец мой решил решать проблемы старыми проверенными методами? Дымка потупился. Еще бы, кто-то крал в Горнах. - Нет. Он велел передать, что хочет с тобой увидеться, Хан, - сказал, наконец, песиглавец. Каспар посмотрел в окно. Шел полуденный час, и небо, похожее на несвежее молоко, ознаменовало близкий дождь. С дождем Песчанка становится злее. - Я не покидаю пределов Скорлупы, он не знает? - поморщился младший Каин, - если хочет видеться, то передай, если снова ухватит за ухо, что я буду встречаться с ним во дворе тут, в Почке. Дымка активно закивал и побежал прочь. Чушь это была. Каспар уже вторую ночь как выходил из Скорлупы и проходил переулками в степь, чтобы хоть немного вдохнуть воздуха. Стены его давили, а потолок грозил обрушиться на того, кто так легкомысленно когда-то предал эту обитель. Он пробирался разок к Капелле, разок - передавал весточку на Склады. И теперь с ним решил встретиться отец? Каспар коснулся своей истерзанной коленки, наткнувшись на препятствие в виде свежего бинта. Лучше не трогать, нового не найти уже. Чума заставляет жалеть о содеянном, это правда. Люди стараются успеть то, что откладывали на потом, и, видимо, Виктор был таким же - откладывал воссоединение с сыном на потом. Хан представил, как это будет. Закрыл глаза и тут же оказался в Горнах, где пахло базиликом и углем. Например, это будет в кабинете отца, где всегда будет стоять третий - взглядом тяжелым, горящим сверлить затылок. Ведь отец никогда не был отдельно от матери Каспара - любовь сплавила их воедино, как разные металлы. И даже после смерти Нины это было так. Он представил - как Виктор, его отец, обязательно предложит кофе. Это сразу показатель разговора взрослого со взрослым, а еще - намек на то, что не тебе грезы предназначены, мальчик мой. Оставь это сестре. И они будут говорить, говорить, и Нина будет невесомо гладить своим огнем сына по плечам, спрашивать, как там ее подарок, и кофе будет стоять у Каспара в глотке. И он обязательно будет сжимать зубы - от чувства вины и бессильного гнева. Каспар приходит в себя и разжимает челюсти. Будут ныть еще какое-то время. Он разминает руки, встает, расхаживает по Скорлупе, словно дикий зверь по своей клетке-темнице. Конечно, отец с ним еще долго не свидится. Ведь завтра Почка будет заражена - вот, смотрите, Песчанная Язва смотрит на него через стекло, прикладывая к тому длинные глиняные пальцы.

***

Хан не планировал покидать свою Скорлупу этой ночью, но разжигаемый в степи неподалеку от Станции костер привлек его внимание. Обычно в это время там играются, призывая небесные поезда. Или обычные, если просто хочется чего-нибудь сладкого. Изюм и прочие сладости у песиглавцев кончились на второй день пребывания в Городе. Он достал свою леску и, хорошенько ее смотав, сунул в свой ботинок. Размять ноги не помешало бы. Каспар вышел за пределы Скорлупы - вот, его сторожевые задремали, и ночь тихая в Почке, выгоревшей и перегоревшей. Еще стоит прелый запах гнилья и боли, и хочется бежать от него прочь, что юный Каин и делает. Он спускается по каменной лестнице, и сразу - в травные заросли, колючие, злые, которые царапают колени, если ты неосторожно ходишь. Не знаешь тропок, не знаешь своего места тут - пожрет тебя степь, и не подавится. Каспар неспешно пробирается меж трав, и начинает различать силуэты, причудливыми зверьками замершие у костра. Те, кто был зверьком телом, первые отреагировали на его присутствие. Повернули головы, навострили уши. Кто-то зарычал. Конечно, кто еще мог тут быть. - Далеко ты забрался, хан каинский, - протянул двоедушник, боевой конопатый мальчишка, который крутил что-то съестное на палочке у огня. - Ваш огонь виден из окон Скорлупы, - Каспар без особого страха шагнул к пламени ближе. Ноткин сидел, немного глупо раскрыв на Каспара рот, словно тот вдруг числился умершим. Или он собирался сыграть очередной степной напев на своей окарине, а пришедший прервал его на первой ноте. Некоторое время они неприлично долго друг на друга смотрели, а затем Ноткин закрыл рот и посмотрел на парочку своих двоедушников. - Так, оставить. И души свои приструнить, - приказал он, а затем поднялся, оперевшись на палку. И бросил ту в скрипучее пламя. Мрак рядом с ним зашевелился, и открыл глаза, как две капли раскаленного металла. Артист, ну конечно, - отойдем, Хан? И, припадая на больную ногу, двинулся к платформе Станции. Не желая проводить время с воинственно настроенной ватагой своего врага, Каспар последовал за ним. Трава рядом шевелилась - вторая душа Ноткина следовала, словно привязанная за ниточку. Свою душу Каин давно отдал Башне, потому и гадал, как это тяжело - ходить с весом сразу двух душ в себе. Устроившись на краю платформы и свесив вниз ноги, мальчики одновременно посмотрели вдаль, на уходящие в степь железнодорожные пути. Поезда в ближайшее время не планировалось, хоть с неба зови, хоть из-под земли. Ноткин выглядел неплохо для вернувшегося с того света. - Ну и как оно, вновь по земле ходить? - наконец, спросил тот, повернув к Каспару бледное лицо с росчерком розового шрама. Они почти привыкли начинать свои немногие разговоры с взаимных подколов. Нельзя ведь признаться во всем просто так. Но можно попробовать начать, раз смерть наступает на пятки. - Непривычно, - нехотя отозвался Каспар. Вздохнул, - я рад, что ты остался в живых. Ноткин помолчал, покусывая край губы. - Врагу так просто не сдадимся. И да, я знаю, что это был ты. Хотя благородные жесты Каину, в общем-то, чужды не были, сейчас он не спешил отвечать. Степь жужжала травами и тысячами сверчков, а кот Ноткина свернулся клубком тьмы у того под рукой. Разговор не строился. Слишком много разбитого, слишком много отнятого. Каспар вспомнил о том, как они выбирали каждый себе - по кораблю, что проплывал чрез пылающие острова Ориона. Слишком многое их связывало тугими нитями, но слишком больно - между ними затесались острые Грани Башни. Слишком многим пожертвовал Хан ради своего королевства. Мысль о том, что он больше никогда не вернет себе верность единственного равного ему друга - была невыносимой. Мысль же о потере Башни - ужасала. - Ноткин, завтра я уведу всех из списка Исидора, в безопасное место, - наконец, начал младший Каин, - вынужденная мера, потому как - сам видишь - молодой Бурах может не успеть, как с тобой, вовремя. Не нужно было смотреть, чтобы знать, что Ноткин подозрительно прищурился в темноте. - И безопасное место - это... - Да. Сначала мы переждем на ступенях, чтобы не нести заразу сразу в Агатовую Яму. - Каспар выпрямился, чувствуя, что поступает правильно, как и положено наследнику правителя. - ты - необходимая деталь в механизме будущего этого города. Ты пойдешь тоже. Двоедушник молчал. Он сгреб своего кота в охапку, затащил к себе на колени, а затем взял и откинулся на спину. - Подло это - только сейчас, да и разве ты и Тычик не... Он смотрел на небо. Каспар поднял голову и, помедлив, тоже откинулся на спину, чтобы лучше смотреть на откушенную луну, на созвездия, которые слишком далеко для игры с ними. - Запрет на вход давно снят, да и знаешь же, что я уже долго... - ждал тебя там. - Я сначала скучал по своему морю. И по его дыханию, теплому и настоящему, - наконец, начал говорить сокровенное Ноткин. Не нужно быть в Башне, чтобы чувствовать соприкосновение душ, пусть одна и продана, - и по тому, как тебе жгло колени от морской соли, которой я нахватался. Когда быстро-быстро выбегал оттуда - все было почти-настоящее. Но теперь я знаю, что ты подыгрывал. Нет. Колени до сих пор болят. - Вся твоя Башня - это одно. Большое. Подыгрывание, - четко, озлобленно, произнес Ноткин, приподнимаясь на локте и заглядывая в лицо, - а знаешь, из чего на самом деле она сделана? Каспар зажмурился, распахнул глаза и резко сел, отталкивая от себя атамана двоедушников. - Не напоминай мне о том, что я не могу исправить, - прорычал он и спрыгнул с платформы, - все равно всего скоро не будет. Не будет нам ни моря, ни пылающих островов Ориона. Он произнес это и испугался того, как легко ему дался этот приговор. Ноткин и его кот смотрели на него большими блестящими глазами. - Знаешь же, Каспар, - он, подумав, назвал его по имени - еще одно растоптанное табу, - тебе не будет так больно падать, как мне. - Почему? - Каин неотрывно смотрел в сторону Скорлупы. - Потому что, - мальчик покрепче прижал к себе кота и, как можно осторожнее, соскользнул с края на землю, чтобы встать рядом, - я буду внизу, чтобы тебя ловить, как обещал.

***

Когда был отдан приказ снести Башню, Хан, как ее некоронованный принц, сразу это почувствовал. Может, дядя, растворенный в Городе, шепнул ему на ухо, пробегая мурашками горя. Может, это было особенное, развившееся в Башне, чувство. Он выбежал к ближайшей Лестнице в Небо, зная, что не добежит, чтобы хотя бы броситься под обломки. За ним последовали верные песиглавцы, растерянные поведением главаря. Каспар торопливо забежал повыше и замер, смотря, как орудие направляет дуло на его Розу. Еще было слышно, как она звенит на ветру. - Я рисовал ее карту, - только и смог прошептать Каин, но стоящая рядом Белка не расслышала - грохнул заряд. Земля содрогнулась. Стекла треснули, выпуская детские сны в воздух, в жестокую реальность. Может быть, взрослые видели, как жалко сминаются лепестки Башни, как она, надломившись, глухо падает в воду, теряя свое волшебство. Каспар видел, как сгорают корабли, как умирают океаны внутри, извергаются вулканы, взрываются звезды. Он увидел, наконец, как его мать, вся в любимом алом, духом и памятью спрятанная в чуде, падает, и подол ее платья кровоточит, и кровь эта - видимо, ради этой крови все и было. Видимо, это того стоило. А потом была тишина. Каспар больше ничего не видел, и видеть не хотел. Он развернулся и стал спускаться, обходя своих песиглавцев. Добравшись до Скорлупы, он с поразительной методичностью закрыл двери и окна, отключил фонарь, так долго насмехавшийся над ним, и сдвинул кресло, чтобы сесть с ногами. Только тогда он позволил себе, наконец, разрыдаться.