Flowers

Усок уже привык к взглядам и шёпоту, которые следовали за ним куда бы он не шёл, но это не значило, что он наслаждался ими. Он всегда предпочитал собственную спальню, а не улицу, и это не изменилось, когда он уехал из родительского дома, как только поступил в колледж и переехал в свою общую квартиру. Он знал, что хорошо выглядит, и то, что за ним наблюдают, не беспокоило его. Что его беспокоило, так это взгляды, которые были направленны на левую сторону его шеи, где большой и яркий красный цветок с белой бахромой на лепестках был отмечен на его коже, чтобы его могли видеть все, предназначенный для того, дабы носить его с гордостью, но он не мог, вместо этого он притворялся, что его не существует, даже в таком нескрываемом месте. Кто захочет иметь глоксинию на своей коже без любовника на стороне, чтобы завершить сладкое значение, которое имел цветок? В итоге он выглядел жалко. Любовь с первого взгляда была чем-то порочным, чтобы быть отмеченным, когда человек, который оставил этот знак, не любит вас. Если бы Бог был настоящим, Усок думает, что он должен был наслаждаться этой жестокой шуткой над ним. Наконец, он добирается до маленького кафе рядом с кампусом колледжа, ловко присоединяясь к своим друзьям, которые уже сидели там. Они приветствуют его, прежде чем продолжить разговор, или, скорее всего, слушать разглагольствования Донхёна о том, как его парень был слишком невнимательным, чтобы понять, что цветы, появившиеся на руке его друга, были из-за него, жёлтые гиацинты, которые означали ревность, явный признак его горьких чувств. Сонджун пытается рассуждать, может быть, Юнсону лучше не осознавать чувств своего друга и просто ждать, пока он двинется дальше, пока следы цветов не увянут и не исчезнут. — А если нет? — прерывает их Усок, протягивая руку за стаканом воды, который они для него заказали, и сосредотачивается на нём, чтобы не видеть, как они смотрят на его метку. — Тогда что произойдёт? — он мысленно проклинает себя, когда слышит тоску в своём голосе, не в силах скрыть, как сильно он хочет, чтобы это случилось с его собственной меткой. Сынён, который сидит рядом с ним, напевает, когда обдумывает свой вопрос в течение нескольких секунд, прежде чем пожать плечами. — Тогда, ему придётся научиться жить с этим, я думаю, и Донхёну тоже. — Донхён издает стон от простой идеи, бормоча себе под нос, он надеется, что эти уродливые жёлтые цветы исчезнут раз и навсегда. — Перестань беспокоиться об этом, Донхён, это не похоже на то, что Юнсон собирается ответить на чувства ребёнка, когда вся его спина покрыта тюльпанами благодаря тебе, — Усоку не нужно смотреть на лицо друга, чтобы понять, что он закатил глаза на последней части. Усок смотрит на лицо Донхёна, видя, как исчезает горечь, а на её место приходит тёплая улыбка, его глаза сияют с обожанием, когда он вспоминает розовые, красные, оранжевые и белые тюльпаны. Счастье, настоящая любовь, понимание и чистота — смесь сильных эмоций, которые Юнсон значит для Донхёна и только для него. Усок мог бы поклясться, что сейчас где-нибудь на его теле расцветут его собственные жёлтые гиацинты, если он будет продолжать смотреть на его пораженное лицо, как видеть мёд, капающий из его глаз. К счастью, Шихун меняет тему, чтобы вместо этого жаловаться на групповой проект, в который он был вовлечён, и на то, как он нашёл одного из участников настолько раздражающим, и невозможным, что он не может смотреть ему даже в глаза. Сначала они смеются, слушая, как он жалуется, прежде чем Хангёль рассказывает, что он был в группе вместе с вышеупомянутым мальчиком, и у него с ним не было никаких проблем, заставляя Шихуна чувствовать себя преданным. Усок скрывает свой смех за рукой, видя, как Хангёль просто пожимает плечами, в то время как Шихун протестует, что теперь, благодаря ему, он похож на плохого парня. Сонджун громко шепчет о том, что они все уже это знали, и это заставляет Шихуна скулить ещё громче. — Извините, могу ли я сфотографировать Ваш цветок? — за их столиком воцаряется тишина, все оборачиваются и смотрят на девочку-подростка, стоящую позади Усока с телефоном в руке, готовая принять собственную просьбу. — Я никогда раньше не видела кого-то с глоксинией! Это так красиво! — она продолжает, её взволнованный тон явно пропускает то, какую неудобную ситуацию она производит. Прежде чем Усок может обернуться, чтобы сказать ей «нет, тебе не разрешено фотографировать и, пожалуйста, вернись к своим делам», Сынён отвечает за него, поворачиваясь на своём месте так, чтобы посмотреть на неё с нежной улыбкой на лице, которая явно не достигает его глаз. Лицо девушки опускается, когда Сынён говорит ей, что он не может сделать фотографию, и она действительно выглядит разочарованной, её лицо краснеет, когда он советует не спрашивать такое у незнакомцев, потому что это довольно грубо. Она извиняется и уходит. Шихун спешит снова сменить тему, но Усок не обращает на него внимания, его рука поднимается в попытке прикрыть свою метку, внезапно чувствуя себя слишком неловко в собственной коже, он знает, что его метка слишком велика, чтобы вот так её прикрыть. Рука Сынёна падает на его бедро под столом, слегка сжимая его, чтобы успокоить, и Усок благодарен за этот жест. — Усок, забудь об этой девчонке, — случайно произносит Сынён, когда они заходят в лифт жилого комплекса. Усок смотрит на него, но Сынён не смотрит на него, вместо этого тянет руку, чтобы нажать на кнопку их этажа, и глаза Усока следуют за его рукой, маленькие и милые жёлтые акации контрастируют с ним, татуировками и свободной одеждой. Он никогда не спрашивал Сынёна о них, когда они появились ночью, и Сынён никогда не упоминал о них. Однажды Усок посмотрел на них, чтобы узнать значение, и после того, как он нашёл его, он понял, почему Сынён не был громким, говоря о них, хотя он любитель рассказывать что-то шумно. В конце концов, тайная любовь — это не то, что должно придаваться шумной огласке, даже для него. Усок шепчет тихое «спасибо», как только открывает свою дверь, Сынён проходит мимо него, направляясь к двери квартиры рядом с ним. Сынён всегда готов выслушать его и он машет ему с яркой улыбкой. — Не беспокойся об этом, сосед! — Усок слегка улыбается ему в ответ, помахав в ответ менее драматичным жестом, и они оба заходят в свои квартиры. — Усок! — он поднимает свой взгляд, всё ещё снимая ботинки, и смотрит на Джинхёка, который выглядывает из кухни. — Вчера мы забыли сходить в магазин, может, пойдём сейчас? — устало вздохнув, Усок всё же кивает и кладёт рюкзак на пол, радуясь, что ещё не снял обувь. Джинхёк подходит к нему и ерошит его волосы, не обращая внимания на его взгляд. Джинхёк наклоняется, чтобы надеть кроссовки, перечисляя вслух вещи, которые им нужно купить, и Усок напевает, вынимая свой телефон, чтобы открыть заметки и записать всё на случай, если они что-то забудут, как случалось раньше. Джинхёк встаёт и тянется к его запястью, вытаскивая его за собой из их квартиры, с яркой улыбкой на тонких губах, которую он посвящает ему, когда оглядывается, говоря, что они также должны взять парочку коробок с ароматизированным молоком, которые пил Джину, посещая их. Это заставляет трепетать сердце Усока против его же воли, и он может только надеяться, что Джинхёк не чувствует, как его сердцебиение меняется под пальцы вокруг его запястья. Глоксиния на его коже горит.