Hug me

      — Ты совсем ничего не чувствуешь? — Эрик голову на плечо Чанхи роняет, сжимает чуть сильнее в кольце рук, которым обхватил старшего поперек живота, и не дышит.       — Пусто, — у Чанхи внутри ничего не ёкает, не шевелится, только чувствуется тепло тела Эрика со спины, — Безнадежен…       — Не говори так, — едва громко, но сердито. Чанхи думает, что мог бы почувствовать вину, но внутри совершенная апатия. — Ты не безнадёжен, хён…       — Откуда тебе знать? — Эрик вновь вздыхает тяжко, слышится мученический свист из его лёгких.       На улице прохладно, но Чанхи всё равно, а Эрик просто не хочет оставлять Чанхи одного в этой ночной тишине.       У Эрика внутри разноцветные полотна с яркими и сочными красками, пейзажными мотивами знойного лета или ранней весны, тысяча фейерверков в глазах, нежно смотрящих в спину одного единственного человека.       Человека, у которого в душе полная противоположность: квадрат Малевича, если можно так выразиться, — ничего не понятно, но почему-то цепляет, волнует его, Эрика Сона, волнует так, что он считает своей обязанностью закрасить белой грунтовкой произведение искусства, стоящее кучу денег, чтобы начать рисовать робкими мазками новую картину, сотканную из поддержки и любви.       — Я просто знаю, — запоздало отвечает Эрик. Пар изо рта вьется сизой дымкой в воздухе, а Сон зачем-то добавляет простое: — хён.       — Ты говоришь такие глупости, — слабая усмешка, совсем чуть-чуть.       Эрик улыбается, утыкается в спину сильнее, вдыхая морозный октябрь и тонкий шлейф одеколона Чанхи.       — Уверен, ты эти глупости любишь.       Чанхи не отрицает.       Может быть, все же он не безнадёжен…