un'altra canzone (per noi)

ti chiedo scusa ma non so perché non mi fai bene il fumo uccide, la vita pure mi servirebbe un po' di amore alcolico

— Почему вы решили говорить о песнях именно в таком порядке? Ведь первая в альбоме — Non mi avete fatto niente, а не Amore alcolico. — Собирая песни в альбом, я руководствовался музыкальными соображениями. Говоря о них, как об иллюстрациях к своей жизни, я предпочитаю хронологический порядок. — То есть, эта песня была написана первой? С нее все началось? — Да, все началось с вина.

///

Февраль 2017, Санремо       Заканчивается дождь, неритмично постукивая по замерзающим лужам, постепенно замирает, уступая место тишине. Фестиваль тоже завершен, эфир прервался час назад, и за этот час они все успели неплохо набраться, беспечно мешая вино с шампанским в ближайшем баре, где участникам фестиваля сегодня наливают бесплатно. Даже Фабрицио, у которого богатый опыт и неплохая выдержка, чувствует, как начинает кружиться голова. Наверное, поэтому он и выходит на улицу — прояснить сознание, побыть немного в тишине и покое, улыбаясь в пустоту и думая о том, как дочка поздравляла его полчаса назад по телефону сонным, но радостным голосом. Он не попал даже в первую пятерку, но на душе все равно почему-то спокойно, словно и не победа — главное. Может, это старость? Он передергивает плечами со смешком и достает сигарету.       Но вместо тишины и покоя громко хлопает дверь, на секунду позволяя музыке и шуму вырваться изнутри, и наружу выпадает кто-то очень веселый и очень кудрявый, едва не спотыкаясь о высокий порог. В баре много людей, и любой из них мог выйти покурить в те пять минут, что Фабрицио здесь стоит, но сейчас на него поднимает веселый взгляд именно тот человек, что так поразил его пару дней назад своим выступлением. И именно тот, что небрежно улыбнулся и вежливо послал его сегодня утром, когда Фабрицио подошел поздравить его с победой на вечере каверов.       Поздравление было лишь предлогом чтобы заговорить, чтобы узнать его чуть ближе, проверить, не почудилось ли ему что-то знакомое в его словах, в жестах, в этом пронзительном взгляде, излучающем магнетическую силу. Но Эрмаль лишь глянул на него искоса, почему-то раздраженно, и сухо поблагодарил с плохо скрытой иронией в голосе, сходу давая понять, что он о нем думает. Фабрицио привык к таким взглядам, привык к такому тону. Он не удивился, но в глубине души невнятно заскреблась обида на человека, которого он не знал, но который с первого взгляда показался ему своим. Который напомнил ему самого себя много лет назад, который горел каким-то невидимым огнем и не мог не привлекать к себе взгляд.       — Одолжишь сигарету?       Сейчас у Эрмаля шалые глаза и расфокусированный взгляд, он пьян, он откидывает голову назад и смеется какой-то непроизнесенной шутке, свободно, почти как ребенок. Зажимает протянутую сигарету между губ, все еще улыбаясь. Где тот суровый человек в шляпе из клипа, с фотографий и плакатов, где тот язвительный, нелюбезный, что утром обдал его холодом? Маски улетели, сорванные порывом зимнего ветра, стоило ему выйти на улицу, в тихую леденеющую ночь. Сейчас он выглядит почти как мальчик, беззаботный и прекрасный в своей юности, сейчас от него невозможно оторвать взгляд, и Фабри не отрывает, медленно наклоняясь вперед, чтобы поджечь его сигарету своей.       — Ты в порядке? — на всякий случай уточняет он, прищуриваясь, пробегая взглядом по выставленному напоказ горлу, по расслабленно откинувшейся на стену фигуре, по подрагивающим пальцам, которые едва удерживают сигарету. Кажется, он из тех, кому сносит крышу от одного бокала.       — О, какая милая забота, — тянет Эрмаль, насмешливо глядя из-под ресниц. Очевидно, количество алкоголя совсем не влияет на ядовитость его реплик. — А я думал, ты не снисходишь до разговоров с простыми смертными.       Фабри давится сигаретным дымом от этого откровения с ноткой обиды. Это он не снисходит?       — Что, прости? — он уточняет, откашливаясь, неловко взъерошивает себе волосы. Он не любит обвинения на пустом месте, и еще больше не любит, когда его обвиняют в чужих грехах. — Это с чего ты взял?       Эрмаль фыркает, как недовольный кот, и беззаботность медленно сползает с его лица. Тусклый фонарь и вывеска бара едва освещают его лицо, но Фабри готов поспорить, что он сейчас снова высокомерно кривит губы, совсем как утром.       — Глупость, забудь.       — Нет уж, договаривай, — Фабрицио делает шаг вперед, недовольно хмурится. Ему всегда было тяжело влиться в светское общество певцов, музыкантов и прочих артистов, он чувствовал себя чужим и каким-то неловким, стараясь остаться где-то сбоку, с краю, не быть в центре внимания. Никогда не стремился общаться со всеми, никогда, как сам Эрмаль, не улыбался всем и каждому, с легкостью завоевывая сердца, не умел очаровывать людей парой фраз и природным обаянием. Которого у него и нет, наверное, хоть многие и пытаются порой доказать ему обратное. Но ему никогда не приходило в голову, что его отчужденность можно принять за высокомерие. Это даже смешно — кто он такой, чтобы сверху вниз смотреть на других конкурсантов? Это на него вечно взирают свысока такие, как Эрмаль — едва взошедшие звездочки, стремящиеся угодить своим кумирам. Кумирам вроде Моргана.       — Ладно, — вызывающе откидывает голову Эрмаль, облизывает губы медленно, так, словно соблазнять его собрался, а не объясняться. Фабрицио невольно задерживает на них взгляд. — Первый день фестиваля. Я подошел к тебе, чтобы сказать, что влюбился в твою песню с первой ноты, что она невероятна, и плевать, проголосуют за нее или нет, действительно красивые песни никогда не побеждают. А еще сказать, что ты невероятный и я —       Эрмаль спотыкается на гласной, прикрывает глаза со смущенной улыбкой, как будто сказал что-то лишнее. Фабри усмехается этой неожиданной перемене, этому восторженному мальчику, снова показавшемуся из-за плотной скорлупы отстраненности.       — Но вместо этого ты сказал совсем другое, — он вдруг вспоминает, как это было. Он стоял за кулисами, нервно кусая губы, ожидая первых результатов, теребил в руках телефон, на котором номер Джады снова занят, хмурился. И естественно он огрызнулся в ответ на попытку светского разговора — слишком волновался, чтобы обмениваться любезностями. Он даже не запомнил, кто это был, если честно, и не думал больше об этом.       — Не мог же я начать с признаний в любви, — улыбается Эрмаль, выдыхает ему в лицо последний глоток сигаретного дыма, отбрасывает фильтр в сторону. Ему бы оторваться от стены, закончить этот разговор, поставить точку и уйти, но вместо этого он продолжает смотреть, чуть насмешливо и как-то горько. И глаза все еще расширенные, мутные от алкоголя и чего-то непонятного.       Фабри смущенно улыбается, чувствуя, как теплеют щеки. Он никогда не смог бы так прямо и беззастенчиво сказать такое в лицо кому-то, а Эрмаль может, Эрмаль и бровью не повел, он лишь задумчиво проводит кончиком пальца по губам и рассматривает его лицо с интересом. Будто видит впервые.       — А стоило бы. Я нервничал перед первыми оценками и голосованиями, поэтому и…       — Послал еще одного надоедливого фаната? — Эрмаль фыркает снова, и в его словах все еще прячется легкая обида, но он встряхивает кудрями, словно не давая себе закутаться в нее. — Неважно, проехали. Предлагаю начать заново, — он усмехается, отталкиваясь от стены и делая шаг вперед, так резко, что Фабри хочется отшатнуться, но он остается на месте. — Привет, я Эрмаль, и твоя песня у меня на повторе третий день, не могу от нее оторваться, — тихим, доверительным тоном, и они теперь близко, так близко, что Фабрицио чувствует на своем лице его теплое дыхание с привкусом алкоголя, медленно сглатывает. — Будем знакомы?       — Я Фабри, — поддерживает он, тоже улыбаясь, наблюдает, как взгляд Эрмаля медленно падает на его губы, не удерживаясь на глазах и это… интересно. Этот человек интригует его все больше и больше — он словно соткан из противоречий, говорит одно, думает, как только что оказалось, совершенно другое, а по его взглядам… по его взглядам вообще сложно сказать что-то кроме того, что Фабрицио ему явно нравится гораздо больше, чем просто артист. Что его невероятный могло быть комплиментом совсем не его вокальным навыкам. Это одновременно и льстит, и напрягает, и если бы не его песня, от которой пробирало мурашками, он бы даже подумал, что Эрмаль — просто пустышка-однодневка, которая отчаянно пытается зацепиться в мире шоу-бизнеса за его постель, откровенно соблазняя. Но песня… его песня слишком хороша для такого, ее слова слишком значимы, чтобы родиться в сознании недалекого человека, а его взгляд против воли настойчиво притягивает магнитом. Манит, зачаровывает. Невозможно понять и невозможно оторваться, и Фабрицио чувствует себя на краю бездны, заглядывая в эти темные глаза. — Я Фабри, и мне очень жаль, что сегодня выиграл не ты, — он мягко улыбается, видя, как Эрмаль недоверчиво смотрит. — Мне тоже понравилась твоя песня, и я утром собирался об этом сказать, понимаешь? Когда уже ты так нелюбезно не стал со мной разговаривать, — Эрмаль кусает губы и открывает рот, явно собираясь возразить, но Фабри останавливает его жестом. А потом кладет руку ему на плечо. — Неважно, неважно… я хотел сказать про песню, что она запала мне в душу, не мелодией, не словами, чем-то… чем-то более глубоким, я не могу объяснить, — он неловко переступает с ноги на ногу, стараясь подобрать слова. Стараясь заставить себя честно сказать, что увидел в нем на сцене слишком многое. Возможно, что-то такое, чего сам Эрмаль вовсе не хотел показывать — скрытую хрупкость, спрятанную рану где-то далеко в душе. Не ту, которую он так смело выставил напоказ, другую, куда более глубокую и личную. Он подумал, что этого человека ему несложно будет понять… и просчитался. Его невозможно понять — даже говоря что-то прямо, Эрмаль будто насильно удерживает часть слов внутри, оставляя его гадать, что же там, между строк. — В общем… — Фабри неловко проводит рукой по волосам, дергая их вверх, пытаясь тоже сказать что-то, не говоря, потому что некоторые вещи не стоит произносить вслух. Потому что ему хочется сказать — я хотел бы узнать тебя ближе. Без камер, без сцены и людей вокруг. Заглянуть внутрь и понять, почему это выступление всколыхнуло столько вопросов и желаний в душе. — В общем, мне жаль, что так получилось. Как насчет бутылки за мой счет, чтобы загладить вину и начать с чистого листа?       — Ты предлагаешь только потому, что там все бесплатно, — весело отмечает Эрмаль, обрубая шутку на корню, и Фабри остается лишь неловко пожать плечами и извиняющееся улыбнуться.

ххх

      — Знаешь, что меня притянуло в твоей песне? — произносит Фабрицио через пару часов, когда в их разговоре наступает перерыв. Не потому, что закончились темы — просто обоим нужно время, чтобы переварить чужие мысли, и чем больше бутылок проходит, тем медленнее оно тянется. — Мне показалось, что мы в чем-то похожи. Мы оба выжили, оба приняли решение двигаться дальше, несмотря ни на что… Понимаешь, о чем я? Люди смотрят на нас, прямо сейчас, — он кивает на двух девушек за спиной Эрмаля, которые шепчутся, едва ли не показывая пальцами, — и удивляются, потому что я — мрачный парень в татуировках и драных джинсах, не то наркоман, не то наркодилер, и ты — в костюме от стилиста, с этими милыми кудряшками, как ангелочек… Но внутри мы не очень сильно отличаемся, верно?       Эрмаль оборачивается, чтобы тоже поймать эти любопытные взгляды, и смеется, едва не падая со стула. У него все хуже с координацией движений.       — За битвы, в которых мы победили, чтобы оказаться здесь, — он поднимает бокал и произносит это с иронией, но получилось бы все равно слишком серьезно, если бы не улыбка — веселая, почти озорная. Как у очень проказливого ангела.       Фабри улыбается в ответ, пьет, и не понимает, почему они все еще вдвоем, в стороне от общего веселья, от криков, танцев и вспышек фотоаппарата. Будь он один, он ушел бы отсюда уже давно, чтобы успеть поспать перед самолетом, а Эрмаль совсем не похож на человека, который обменяет свой праздник на разговор по душам с незнакомцем. Но он выбирает оставаться здесь, за угловым столиком, несмотря на косые взгляды и шепот за спиной, он выбирает придвигаться все ближе, чтобы в шуме не упустить ни одного слова, и он почти грубо отвечает каждому, кто пытается вытянуть его отсюда. Даже собственным друзьям, которые машут на него рукой уже после второго неприличного жеста в их сторону.       Фабрицио смеется, прикрывая рот рукой, и никак не может привыкнуть к тому, как резкость в голосе Эрмаля сменяется мягкостью.

ххх

      Проходит еще пара часов, и Эрмаля окончательно уносит — от алкоголя на голодный желудок, от этой февральской ночи, неожиданно совсем не холодной, от еще не прошедшего адреналина последнего выступления. Фабрицио, будь он его другом, остановил бы его, может, посадил бы в такси до гостиницы сразу же, как по расслабленной, разъезжающейся улыбке, по блестящим глазам и замедленным жестам понял, что ему хватит. Попрощался бы со всеми и вывел на улицу, не позволив ничего натворить. Но Фабри ему не друг, так, случайный знакомый (и от этого неожиданно неприятно, но он не позволяет себе остановиться на этой мысли), поэтому он позволяет ему продолжать отпивать шампанское из своего бокала, смеяться севшим от напряжения и алкоголя голосом, хватать его за руку, чтобы еще раз выйти на улицу покурить.       Предрассветный, теперь уже по-настоящему ледяной воздух отрезвляет, но, видимо, только его, потому что Эрмаль со смехом цепляется за его плечи, чтобы не упасть, неловко ударившись локтем о дверной косяк. Он пьян таким настоящим, таким искренним счастьем, что Фабрицио не может перестать смотреть. На светящееся лицо, на кудри в полном хаосе — на все его лицо — и, если перечислять каждую черту по порядку, он бы никогда не понял, что именно в нем такого притягательного. Почему он никак не может оторвать глаз, почему забывает, о чем думал до этого. Эрмаль так близко, слишком близко, он обнимает его за шею руками, сцепляя пальцы сзади, чтобы не упасть, все еще улыбается, тепло и радостно. Притягивает к себе, не прикосновениями, одним взглядом. Так, что не оторваться.       Фабрицио и не хочет. Он облизывает губы, сам того не замечая, но Эрмаль замечает и опускает взгляд. А в следующее мгновение уже целует, прижимаясь всем телом, обжигая язык как хороший, выдержанный виски. Как в омут с головой. Фабри от неожиданности отступает назад, к стене, но они слишком переплетены (и когда его руки успели схватить Эрмаля за бедра?), слишком сцеплены, чтобы это заставило их прерваться. Сумасшедше, быстро, горячо, как будто опьянение заразно и Эрмаль каждым поцелуем, каждым движением языка вдоль губ впрыскивает ему этот яд, так, что голова кружится сильнее, чем от алкоголя и все рациональные мысли уносит куда-то далеко, за пределы этой ночи. Фабри не думает о том, что выйти на улицу покурить может кто угодно, не думает о том, что вокруг камеры, что пара фотографий поставят крест на его карьере. Не думает, потому что мысли — это роскошь, когда Эрмаль рвано выдыхает ему в губы и останавливается отдышаться, лбом касаясь лба. Фабрицио тоже хотел бы, тоже теряет воздух быстрее, чем успевает вдохнуть, но не может оторваться, с какой-то ревнивой жадностью покрывает поцелуями горло, оставляя за собой едва заметный красный след на тонкой коже. Не может себя остановить, особенно когда Эрмаль вместо того, чтобы сопротивляться, стонет и прижимается ближе, настойчивее, и его руки уже под рубашкой, нетерпеливо рисуют продольные полосы на коже, прохладные, но совсем не отрезвляющие. Распаляющие еще больше. Фабри в ответ запускает руку в его кудри, на которые смотрел полвечера и не решался дотронуться, невесомо тянет назад, заставляя прогнуться для него, подставить горло и глухо застегнутый ворот рубашки, который немедленно сдается под нетерпеливыми пальцами, распахивается приглашающе, и Эрмаль выдыхает сквозь смех «гребанный вампир», а потом кусает губы, чтобы не вскрикнуть в ответ на ощутимый укус в горло.       Фабрицио останавливается наконец, тоже переводит дыхание, уткнувшись губами в оставленную ярко-красную метку, словно извиняясь. Он не был пьян еще пару минут назад, но теперь весь мир расплывается, и его неумолимым водоворотом затягивает к одному-единственному центру, к человеку, которого он едва знает. Тянет целовать его губы, снова и снова, расстегнуть эту наглухо закрывающую тело рубашку, опуститься на колени и сделать ему хорошо прямо здесь, на заднем дворе бара, не заботясь о том, сколько людей рядом, за стенкой. Заставить его вскрикивать, не сдерживаясь, заставить его стонать его имя, мученически кусая губы, пытаясь сдержаться. Улыбаться ему в кожу и прижимать к себе, ближе, ближе, не давая отстраниться ни на мгновение, потому что каждое прикосновение — наркотик, хуже наркотика, не оторваться. Фабри усмехается своим мыслям, поднимая глаза, ловит взгляд Эрмаля — расфокусированный и мутный, такой же пьяный, как у него самого, смотрит на его зацелованные красные губы и снова теряет рассудок. Как от алкоголя. Хуже алкоголя.       Безумие, чистой воды безумие.       Фабри не знает почему, не понимает этого, но Эрмаль доверяет ему, позволяет вести в этом странном танце, не останавливает, даже когда он пересекает все мыслимые и немыслимые границы, разворачивая их обоих, чтобы теперь уже прижать его к кирпичной стене. Сжать его запястья в своих, коленом раздвигая несопротивляющиеся ноги. Позволяет так послушно и легко, что можно подумать, что точно также он смотрел бы на него плавящимися глазами, стонал и цеплялся руками за плечи, если бы Фабрицио зашел дальше, расстегнул пряжку ремня, к которой и без того все время тянутся быстрые пальцы, прямо на задворках бара. Разрешил бы все, что угодно.       Эта мысль неожиданно отрезвляет, и вместо того, чтобы дернуть за пряжку, Фабри возвращает руки ему на бедра, ловя губами недовольный стон. Он слишком стар для бестолкового и быстрого секса с незнакомцем на улице, а Эрмаль не заслужил, чтобы с ним обращались, как с дешевкой. Доверие нужно оправдывать, и он покрывает мелкими поцелуями его лицо и горло, извиняясь. Сразу за прошлое и за будущее.       — Поехали ко мне, — выдыхает Эрмаль, когда Фабрицио в который раз уворачивается от его губ, предпочитая им кожу в вырезе расстегнутой рубашки. — Вызову такси…       — Нет, — отрезает Фабрицио, не отстраняясь, и чувствует, как едва заметно цепенеет Эрмаль в его руках. — Я не могу, — поспешно поясняет он. — У меня билет на самолет в девять утра. А сейчас уже… — он тянется за телефоном в задний карман, грустно улыбается, — шесть. У нас пятнадцать минут.       — Надо было поцеловать тебя раньше, у нас была бы целая ночь, — стонет Эрмаль и замирает, как будто его холодной водой окатили, прикрывает глаза, пытаясь собраться. Розоватый рассвет бросает отблески на его пылающее лицо, ласкает ресницы и поджатые губы, касается оставленных следов на коже, подсвечивая их, как улику, как свидетельство сумасшествия сегодняшней ночи. Фабри хотел бы сфотографировать его в этот момент, все еще разгоряченного и тяжело дышащего, но со складкой страдания на лбу, как будто возвращение в реальность причиняет ему физическую боль. Невероятно прекрасного в лучах по-утреннему белого солнца. Но это выглядело бы странно, и он вместо этого просто отводит рассыпавшиеся кудри с лица, целует его с нежностью, которая совсем не похожа на безумие этой ночи. Которая совершенно не к месту и не к времени, но Эрмаль отвечает также медленно и сладко, позволяя себе замедлиться и запомнить последние минуты именно так. Как будто они любовники, прощающиеся перед долгим отъездом.       Глупость, какая глупость. Фабрицио невольно злится на себя за эти мысли, за эту осторожную нежность, с которой ему хочется губами прикоснуться к каждому участку кожи, запятнанному красным по его вине, извиняясь. За что-то опасно щемящее в груди, пока они обмениваются последними неторопливыми ласками. За надежду, хрупким цветком распускающуюся в груди.       Это все влияние алкоголя, одиночества и стресса после фестиваля.       Через пятнадцать минут подъезжает такси, в которое он усаживает Эрмаля, давая водителю инструкции на случай, если его слабо соображающий пассажир заснет по дороге. Вбивает себе в телефон его номер, сам не зная зачем. Прощается неловким рукопожатием и улыбкой. И почему-то навсегда запоминает, как рука Эрмаля скользит в его руке, цепляясь пальцами за рукав на пару мгновений, словно надеясь удержать, утянуть с собой.       Но у Фабрицио дети, которые будут встречать его в аэропорту в двенадцать, и он не имеет права разочаровать их ради незнакомца с невероятно солнечной улыбкой, которая так легко становится печальной, стоит их пальцам разомкнуться. Не имеет права.       Он захлопывает дверь чуть сильнее, чем следовало, и садится во вторую подъехавшую машину.       И нужно бы поставить точку на этом, закончить главу, перелистнуть лист и сразу очутиться в аэропорту Рима, где ему навстречу побегут два маленьких солнышка. Но он отчего-то вертит в руках телефон с номером, который только что добавил как новый контакт, на экране. И зачем-то открывает сообщения.       Ему хочется написать многое — все то, что он сказал бы утром исполнителю-Эрмалю, помноженное на все, что он вечером узнал о человеке-Эрмале. И этого так много, что пальцы едва попадают по буквам, пока он стремится превратить свой поток мыслей и эмоций в понятные человеку строки, пытается вложить в них все свое восхищение и то, как быстро бьется сердце после этой встречи, как тяжело будет проснуться утром и не думать больше о человеке, с которым слишком легко было разговаривать обо всем на свете и которого так естественно было целовать под лучами рассветного солнца. Эрмаль притягивает магнитом, завораживает и не даёт оторвать от себя взгляд, он встряхивает кудрями и смеется, и хочется потрепать его по волосам, поцеловать в щеку и просто смотреть дальше, смотреть на его улыбку и выразительные глаза, в которых майское тепло. Поцеловать —       Стоп. Фабри хмурится и откладывает на мгновение телефон, пальцами сжимает переносицу, снова злясь на свое затуманенное сознание, не способное отделить важное от второстепенного. Он всего лишь хотел написать несколько хороших слов, как один художник другому, всего лишь сказать, что его музыка прекрасна, что его манера исполнения, цели, идеи, слова близки ему, что они волшебны. Что знакомство было приятным, и его песня тоже будет у него на повторе еще много дней. Написать то, что за весь вечер так и не сумел сказать вслух, потому что хорошие слова тяжело найти сразу. Но пальцы почему-то набирают совсем другие, и когда и как этот текст вдруг перерос в восхищение его улыбкой, тем, как мягко ложатся тени от ресниц на кожу, кудрями, которые так приятно оттягивать пальцами? Где он пропустил запятую, забыл перевести строку и сразу за справедливыми словами про музыку отметил притягательность музыканта? Магнетическую притягательность, сводящую с ума не хуже какого-нибудь ведьминого приворота из сказок Аниты. Господи.       Он сохраняет текст в черновики не глядя, отбрасывает телефон на сидение и трёт глаза пальцами, пытаясь выгнать из-под век этот навязчивый образ.       Не выходит.

///

— В этой песне вы говорите об опасных зависимостях, причисляя к ним любовь. — О да, хотя в тот момент я имел в виду скорее не любовь, а влечение. Нечто такое, что расстраивает привычный порядок жизни, лишает разума и заставляет творить глупости. Что-то, чему невозможно сопротивляться. Почему? Не знаю, но я чувствовал себя планетой, которую стащили гравитацией с орбиты, заставив улететь на другой конец галактики. Чтобы крутиться теперь вокруг совсем другого небесного тела. — Вы говорите сейчас о своей таинственной новой музе. — Я говорю о том, что некоторые вещи невозможно объяснить. Кто-то называет это родством душ, кто-то — любовью с первого взгляда. Мне нравится термин «зависимость». И она однозначно опасна, она никогда не считается с нашими желаниями, страхами и представлениями о жизни. Она неотвратима.