ancora verso te
14 августа 2019 г., 12:38
ma non è solo fortuna – anzi è una gran fatica e gli ostacoli son tanti, mi ci sono abituato
Сентябрь 2017, Генуя-Рим Эрмаль облизывает губы и запрокидывает голову назад, смеясь, открывает взгляду острый угол горла, кожу, белоснежно-нетронутую в лунном свете. Фабрицио невольно скользит глазами по ее линиям, почти против воли опять вспоминая февраль, словно тот обрывок памяти зациклился в сознании испорченной кинопленкой. Вокруг него — осенняя душная ночь, запах пыли в воздухе и еще не остывший асфальт, но декорации не так важны, как звук беспечного смеха и теплая рука, опирающаяся на его плечо.Теперь уже не пару секунд, как тогда, чтобы удержаться на ногах — теперь она задерживается, постепенно превращаясь в неловкое объятье. Бокал шампанского, и совсем нетрудно поверить, что та ночь не была горячечным сном, видением, которое он придумал себе, мрачно сидя в углу на всеобщем празднике жизни. Бокал шампанского, и Эрмаль уже не против, если пальцы, поправляющие свалившиеся на глаза волосы, останутся в его кудрях на неопределенное время. Бокал шампанского, и он улыбается открыто, без иронии, и сжимает пальцы Фабри в своих, передавая сигарету. А потом еще раз, просто так. Глубоко вздыхает, склоняя голову ему на плечо, и Фабрицио ловит себя на сожалении о том, что не может просто притянуть его поближе и поцеловать, когда хочется, и просто потому, что ему хочется. — Непривычно видеть тебя так, — усмехается он вместо этого. Его забавляет ситуация, но где-то глубоко под кожей все равно осталась обида на короткую память, такую удобную для человека, у которого на пальце — пусть не обручальное, но все равно кольцо застыло непроизнесенным обещанием.Теперь он знает — Эрмаль просто снимал его летом, чтобы не потерять в море, но вот оно вернулось на руку и невольно притягивает взгляд, невольно чертит границу одним своим существованием. Фабрицио не любит границы, особенно те, что люди устанавливают себе сами. — Как? — не понимает Эрмаль, так искренне, что ему сложно не поверить. — Это всего лишь бокал шампанского, Фаб-бри, не будь занудой. Фабрицио пожимает плечами, думая, что легко мог бы привыкнуть к этому сокращению на его губах — лопающаяся «б», дробно отскакивающая от губ несколько раз, и мягкая «ри», почти ласково. Уже привык. Сегодня он вовсе не собирался спускаться в бар, где собрались после фестиваля почти всего его участники. Он попрощался с Эрмалем час назад и лег спать, но яркий лунный свет за окном, крики внизу и что-то еще труднообъяснимое, тревожное и радостное одновременно, не давали заснуть. Оставалось только сдаться, натянуть футболку и присоединиться, пытаясь подавить в себе нежелание общаться с людьми. Но ему и не приходится, потому что Эрмаль не тянет его за руку к своим знакомым, к шумному столпотворению у бара и на танцполе, он лишь выныривает из этого водоворота, чтобы вдвоем найти себе столик в углу. Фабрицио может лишь гадать, была ли связь между его решением уйти спать и тем самым бокалом шампанского. Всего одним, потому что больше Эрмаль не пьет, и его жесты постепенно становятся осторожнее, но улыбка остается такой же беззаботной. Мимолетно Фабри думает о том, чтобы передать ему свой бокал, невзначай, предлагая попробовать, а потом еще раз и еще, чтобы смести те самые границы.ххх
— Хочу написать песню, — задумчиво бормочет Эрмаль, когда спустя полчаса они бредут вдвоем по ночному пляжу. В гостиничном лобби слишком шумно, и когда Фабри в третий раз потирает виски кончиками пальцев, морщась, Эрмаль вытягивает его на улицу, не давая даже захватить куртку. Ночной воздух все еще по-летнему сухой и теплый, словно их август растягивается карамельными нитями, постепенно истончаясь, чтобы оборваться в один не слишком прекрасный вечер. — О чем? — лениво откликается Фабрицио, выбрасывая очередную сигарету, вминая ее в песок и наблюдая за тем, как затухает огонек. — О чем? — смеется Эрмаль, как ребенок, встряхивая волосами и шагая ногой в сторону, в убегающую волну прибоя, за которой — фиолетовое небо с отсветами не то позднего заката, не то раннего рассвета. Морщится от холодной воды, но все равно идет по блестящей полоске песка, легко переступая через набегающие волны. Он словно принадлежит этому миру — проказливый ночной дух с улыбкой ангела, утягивающий неосторожных прохожих на дно морское, и непросто сопротивляться его чарам. — Неужели не понятно? Оглянись вокруг, Фабри, здесь слишком много вдохновения. Море, звезды, ночь — все это так банально и тысячу раз описано, но у меня что-то вздрагивает в душе, когда на грани утра я иду по пустому пляжу, и этот ветер… теплый, пахнущий не то дымом, не то цветами… Песок скрипит под ногами, и шум деревьев, смешанный с шумом волн… В этом что-то тревожное. Нервное и сладкое. Как предвкушение? Ожидание? Такое явное, что я почти чувствую его на языке, и строки сами приходят в голову, — он поворачивается, и Фабрицио только пожимает плечами. Его глаза щиплет от соли, песок неприятно холодит ноги, и единственное волшебное в этих мгновениях — горящие глаза Эрмаля, но даже своим красноречием он не в силах заразить его своим видением. — Я давно не чувствую вдохновения, — признается он, едва слышно, и вглядывается в горизонт, пытаясь разглядеть там хоть что-нибудь. Хоть искорку этого захватывающего восторга, от которого Эрмаля почти колотит рядом с ним. — Почувствуешь, — он заявляет таким убедительным тоном, что Фабрицио почти верит. — Оно как птица — не может не вернуться. У Эрмаля магнетический взгляд, он заметил это еще когда в первый раз увидел его на сцене. Его убежденность в своих словах, его искренность в такие моменты делают его почти всесильным, но потом он опускает глаза, неловко спотыкается на песке, и магия пропадает. Фабрицио все равно отводит взгляд с трудом. — Птицы улетают по осени, — получается не так мрачно, как он хотел, потому что Эрмаль толкает его локтем в бок и демонстративно закатывает глаза. — Надеюсь, я не превращусь в такого же ворчливого старика, едва мне станет сорок. От незапланированного купания в море его спасают только быстрые ноги, а Фабрицио отвлекается на шутку и так и не произносит того, что крутится в голове. Может быть, просто еще не время.ххх
Проходит день, но та мысль, застрявшая в голове, все никак не уходит, и Фабри понимает, что он тоже хочет написать песню. Синяя птица вдохновения так и не прилетела, но теперь он не собирается смиренно ожидать ее возвращения сложа руки и потихоньку доделывая свой альбом-компиляцию. Мысль, несмело зародившаяся в его голове еще в июле, постепенно расцветает, пока он любуется закатами в Калабрии и проклинает римские пробки в полдень, пока курит сигарету за сигаретой, слушая, как Эрмаль описывает свое вдохновение на берегу моря, и пока засыпает в поезде по дороге в Рим. Каждое слово, каждый образ каплями падают в его сознание, и утром следующего дня он уже знает точно, что чаша переполнилась, что пора действовать. Эрмаль своими словами вернул ему не веру в светлое будущее, а решимость сделать его самому. В конце концов, эти письма уже давно не дают ему покоя. Фабрицио никогда особенно не обращает внимания на фанатскую почту — ему пишут все время, пишут разные люди, вставляя словами и между строк признания в любви, критику или пожелания скорейшей смерти. Но оба типа посланий редко вызывают у него что-то большее, чем улыбку. Тяжело затронуть струны его души, когда ничего о нем не знаешь — и тяжело заставить его усомниться в своей музыке, имея за плечами лишь диплом консерватории и манеру выражаться сложными терминами в попытке пристыдить его за необразованность и неотесанность. Часть он выбрасывает не глядя, часть сохраняет, чтобы в минуты сомнения проглядывать их мимолетно, чтобы убеждаться, что все не зря. Части удается все же добраться до его сердца. Это привычная почта. Но ещё никогда ему не приходилось читать между строк страх, живой, неподдельный страх, и не перед неизвестным будущим, а перед очень конкретными событиями. Перед людьми. Выстрелы в Манчестере отгремели давно, но их эхо все еще отдается в головах людей, и вместо того, чтобы затихнуть, только становится громче, раздуваясь отражениями в кривых зеркалах. Фабрицио не может сделать ничего, кроме нескольких ответов на письма, которые, в конечном итоге, вряд ли кому-то помогут, и это мучает его, не отпускает. Даже если он напишет сам, не доверив это менеджеру. Даже если он переступит через себя и выскажется об этом в твиттере, уместив в скупые символы свое послание. Нет, этого невероятно мало, и Фабри не может смириться с тем, что он проигрывает в этой битве. И дело вовсе не в продажах билетов, которые падают все лето, дело в атмосфере. Концерт из праздника вдруг стал поводом для опаски — для всех и, незаметно, для него тоже. Это было страшно — в первый раз понять, что он обводит толпу не счастливым бездумным взглядом, выхватывающим улыбки, а с беспокойством. Что он заглядывает людям в глаза, пытаясь понять. Пытаясь безмолвно спросить — все в порядке? Раньше он никогда о таком не задумывался, но мысль, которую один раз заронили в сознание, только крепнет, как ни пытайся от неё избавиться. И то, что людей в форме у решеток на его концертах стало больше, нисколько не уменьшает страх — напротив, каждый взгляд на их каменные лица служит напоминанием, что в любой момент воздух может взорваться выстрелами. Фабрицио всегда ощущал чужие эмоции слишком явно, и теперь его лихорадит от каждого испуганного взгляда и любой напряженной паузы. Он знает только один способ справляться с вещами, которые его беспокоят — музыкой. Страхами, переложенными на бумагу, и от этого становящимися понятными и простыми — словно он распахнул шторы утром резким движением, и вместе с ночным мраком прогнал из своей головы бесполезную паранойю. И он бы справился, написал бы песню и перестал бы оглядываться через плечо на концертах, но…почему-то это кажется ему не совсем честным. Эгоистичным. Как будто так он победил бы лишь свой страх. Но люди просили его о помощи, и может ли он просто так отвернуться от этих просьб? Ему не хватит таланта, не хватит веры в себя и свои слова, чтобы победить страх для всех. Но, может быть, у кого-то другого хватит. У кого-то с почти магическим талантом убеждения. Один Джон Леннон никогда не смог бы спеть так, чтобы до сих пор у людей дыхание перехватывало, стоит диджею на радио поставить песню Битлз, но вчетвером у них получилось. Он не Леннон, а те, кого он собирается позвать — не Маккартни, но есть в этой мысли нечто такое, что заставляет его крутить ее в голове вновь и вновь, пока неспешно тянутся первые душные дни сентября. Вместе у них будет шанс сделать действительно что-то заметное, сделать так, что люди поймут. Он устал, если честно, и от лиричных песен про любовь, и от привычно-резких про политику, которые остались в прошлом еще пару лет назад. Он уже давно не пишет ничего, что могло бы стать высказыванием, а не песней. Pensa тоже была давно, и теперь ему хочется снова ощутить это волшебное чувство — не победы на Санремо, нет, — того, что люди его услышали. Не те люди, что сидят в своих кабинетах в черно-белых костюмах, считая целыми днями чужие деньги, а такие же как он, без работы и без надежды. Есть, наверное, и ещё одна причина. Причина, которую он старательно обходит стороной в своих рассуждениях, потому что она слишком мелкая и слишком личная. Эгоистичная, наверное. Но у причины такая солнечная улыбка, что невозможно удержаться. Лето кончается. Последний фестиваль в сентябре, а дальше — запись и выпуск альбома, долгие дни и долгие вечера в студии с друзьями. Он всегда любил это время года, любил запираться всей бандой в одном помещении и ждать, пока начнётся волшебство — и волшебство ещё ни разу его не подводило. Лето от осени отделяет лишь дверь, и Фабри всегда закрывал ее без сожаления, прощаясь с суматохой и жаркими днями, с пылью и усталостью туров, со сценами, зрителями и морем. До следующего лета. Но в этот раз что-то мешало. Что-то, у чего было странное, но уже такое привычное языку имя в два слога, непослушные кудри и проницательный взгляд, прячущий куда больше, чем раскрывающий. Встреча за встречей, и он успел привыкнуть за летние месяцы к его громкому голосу, к его манере рассказывать, настаивая на своем, к его манере слушать, так, будто нет в мире ничего интереснее, чем мысли Фабрицио. Фабрицио, который чаще молчит, чем говорит, потому что в глубине его души все еще живет мальчик со страхом, что его не услышат в шуме чужих голосов. Но Эрмаль никогда не сводит с него глаз, пока он не поставит точку в конце предложения, и его внимание, за которое не нужно бороться — как наркотик. Сам Эрмаль успел каким-то непостижимым образом стать его новым наркотиком, и теперь Фабри не уверен, что готов от него отказаться, оставив их летнюю дружбу приятным воспоминанием. Незаконченной историей, саднящей где-то глубоко под кожей, мучающей его ночами мыслями о том, что было бы, если… если бы он был чуть смелее, чуть настойчивее. Через неделю после разговора на пляже он наконец-то решается.ххх
В улыбке Эрмаля — радость ребенка, которому вручили подарок с огромным бантом и в яркой коробке, и глаза зажигаются моментально, хотя только что он устало зевал, с хмурым видом подперев рукой щеку. — Но почему я? — спрашивает он, отпивая глоток своего неизменного кофе, а пальцы другой руки нервно барабанят по поверхности стола. — Думал, тебе понравится идея, и ты поймешь мое желание… — протягивает Фабрицио, не зная, как завершить это предложение, и Эрмаль делает это за него. Так, будто читает его мысли и понимает их лучше, чем он сам. — Что-то изменить, — тихим голосом произносит он, и Фабри улыбается с облегчением, кивая. — Мне кажется, два голоса громче одного, — поясняет он, наблюдая за тем, как Эрмаль разрывает на тонкие полосы салфетку, сам не замечая, что делают его беспокойные пальцы. — Или три, я думал насчет того, чтобы пригласить еще кое-кого, он тебе понравится, это — — Нет, — Эрмаль перебивает его так быстро, что Фабрицио застывает с приоткрытым ртом. Кажется, это неожиданность для них обоих, потому что, перебив, он также неловко замолкает, не зная, что сказать, и опускает взгляд, замечая, наконец, обрывки бумаги в своих руках. И хмурится. — Фабри, я не… зачем нам третий? Я уверен, что мы с тобой можем сработаться, я чувствую это, но я боюсь, что кто-то еще испортит то, что у нас есть… понимаешь? Неужели ты думаешь, мы не справимся вдвоем, ты бы справился и один, но я рад, что ты хочешь сделать это со мной, и я не хочу, чтобы… незачем звать еще кого-то, — Эрмаль произносит слова сбивчиво, перескакивая с одного на другое, словно не зная, какое лучше выбрать, чтобы его убедить. И это странно, совсем не похоже на его обычную манеру спорить, фраза за фразой подцепляя Фабрицио продуманным, идеально выстроенным аргументом, которому нечего противопоставить. И куда пропала улыбка, полная азарта, которой он невольно сопровождает свои пламенные речи? Эрмаль ведет себя так, как будто его действительно беспокоит, что за их столик на двоих сейчас присядет кто-то третий, незримо оказавшись между ними. Но это было бы глупо, из этого следовало бы, что ему далеко не так плевать, как он обычно демонстрирует… — Боишься, что тебя затмят на сцене? — улыбается Фабрицио, кусая губы, чтобы не спросить вместо этого — ревнуешь? — Если бы я боялся, разве я согласился бы петь с тобой? — Эрмаль отметает изодранную салфетку на край стола решительным жестом и пожимает плечами. — Но это мое условие. Дуэт. — С чего ты взял, что можешь ставить условия? — смеется Фабри в ответ, качая головой от его наглости, но они оба уже знают, что они договорились. Эрмаль стреляет в него глазами почти лукаво и прячется за своей чашкой. — Мне показалось, что ты хочешь работать именно со мной… впрочем, если я ошибся, уверен, у тебя получится волшебный дуэт и с тем, третьим человеком. Фабрицио качает головой, пытаясь выглядеть раздраженным, но в глубине душе не может не признать, что ему нравится эта игра. И он готов пойти на уступки и изменить свою идею только ради того, чтобы этот путь рядом с ним рука об руку прошел именно Эрмаль, а не кто-то другой. У него хорошее предчувствие.ххх
Предчувствие испаряется как сон, развеивается, оставляя за собой тревогу, когда разговор оборачивается реальностью. Фабрицио откладывает книгу, снимает очки и устало массирует глаза пальцами — мысль, что не стоило все это затевать, настойчиво зудящая в голове, не дает расслабиться ни на секунду. Не дает отвлечься от волнения и просто прочитать хотя бы главу перед сном. Завтра в Рим приедет Эрмаль, придет сюда, и они наконец-то поговорят о песне, может быть, начнут что-то писать… момент, о котором Фабри думал всю неделю, момент, которого он нетерпеливо ждал, буквально считая дни с той секунды, как он впервые отправил по почте запись Silencio и предложил обсудить. А потом дней не осталось, и ему вдруг стало страшно. Что, если у них не получится? У них однозначно не получится, о чем он вообще думал, предлагая? Он всю жизнь только и делает, что выражает свое недовольство, спорит, противоречит, и ужиться в студии записи с кем-то на равных — невозможно. За всю карьеру у него только два действительно близких сотрудничества, и первое закончилось ссорой, а второе — постелью. Он не умеет подстраиваться, не умеет молчать в нужный момент и соглашаться, не соглашаясь, потому что, когда речь идет о музыке — тут не может быть полумер и компромиссов. И он знает совершенно точно, что и Эрмаль такой же. Он не терпит полуправды, он не боится резкого слова, он говорит, как режет — честно и в лицо. Многие принимают это за грубость. Фабрицио почти уверен, что их сотрудничество закончится не постелью, а криками, разрушением едва зародившейся дружбы и мысленным обещанием больше никогда не пересекаться. Зачем он это затеял? Глупость, какая же глупость. Не следует мешать личное с рабочим, но как быть, если он никогда не сможет выбрать между Эрмалем-человеком и Эрмалем-артистом, потому что оба влекут, как огонек удильщика в мрачной глубине океана? В конце концов он размешивает три таблетки успокоительного в стакане теплой воды, пьет, морщась от горького, но такого привычного привкуса. Вслушивается в замедляющийся пульс, и наконец-то вместо волнения чувствует лишь усталость, падая в кровать.ххх
Эрмаль нерешительно улыбается, солнце сзади подсвечивает его кудри ангельским ореолом. — Я не слишком рано? — Конечно, нет… — вежливо врет Фабри, рукой скрывая зевок и наскоро приглаживая растрепанные волосы. — Проходи. — Ты сказал, у тебя дома ремонт… Так что я принес завтрак, — Эрмаль демонстрирует два стакана в руках, от которых тянется запах кофе, и бумажный пакет, и его улыбка становится еще чуть шире. И еще чуть неувереннее. — Еще чуть-чуть и я буду приглашать тебя каждый день, — шутливо произносит Фабрицио, прикрывая за ним дверь. Его мрачное настроение испаряется быстрее росы на ярком солнце, и это все Эрмаль со своими лучами. У него действительно пока нет кухни, и он неделю уже живет на еде из ближайшего кафе, поэтому завтрак как нельзя кстати. Жаль только, что чайник где-то далеко в неразобранных коробках и он не сможет заварить себе чая вместо кофе, который так неосторожно принес его гость. Фабрицио наскоро успел только накинуть на себя первые попавшиеся рваные джинсы, все в пятнах краски, и растянутую футболку, и теперь чувствует себя немного неодетым рядом с Эрмалем, который снимает с себя куртку, но все равно остается в рубашке, джинсах и волосатой удавке на шее, которая, наверное, должна изображать шарф. В комнате Аниты такой же беспорядок, как и во всем остальном доме, но тут хотя бы есть где присесть. И сюда он приволок вчера оборудование, сымпровизировав небольшую студию для записи. На всякий случай. — Это комната дочки, — поспешно поясняет Фабрицио, видя, как Эрмаль взглядом останавливается на розовых стенах. — И пока это единственное место в доме, которое не завалено коробками. — Ты начал ремонт с ее комнаты? В этом вопросе какое-то странное удивление и еще что-то, что Фабри пока не знает, как разгадать. — Да, ей не терпелось покрасить стены и перенести часть игрушек в новый дом, — он задумчиво останавливает взгляд на все еще пустующем шкафу с мягкой улыбкой, вспоминая, как горели глаза Аниты, когда он пообещал сделать ей полки, на которых поместятся в ряд все куклы. Счастье — как пугливая птица, сторонится взрослых и так легко, естественно дается в руки детям. Но от ее восторженного взгляда и ему несложно почувствовать, как на сердце становится тепло. Эрмаль молчит так долго, что Фабри успевает накинуть на кровать покрывало и жестом пригласить его сесть прежде, чем понимает, что что-то не так. — Что? — переспрашивает он, хмурясь. — Нет, ничего, — Эрмаль встряхивает кудрями, виновато улыбается. Ставит стаканы с кофе на полку. — Просто иногда я скучаю по вещам, которых у меня никогда не было. Странно, верно? Фабрицио предпочитает промолчать, когда не знает, что ответить, и только касается его плеча, едва сжимая пальцы. В его стакане оказывается зеленый чай, а не кофе.ххх
— Мне не нравятся куплеты, — говорит Эрмаль, как всегда, не считая нужным сдерживать свою прямоту, одним резким движением отрывает пластырь от саднящей раны. Он почему-то не задумывается о том, каково людям спрашивать его мнение — Фабрицио чувствовал себя как на минном поле с той самой минуты, как отправил ему песню. Он не раз видел, разделяя с Эрмалем сигарету на фоне заходящего солнца, как тот делал мишенью своего остроумия кого-то из выступающих артистов. «Боже, да он орет, как петух, даже перекрикивает свою фонограмму, слышишь?» смеясь, произносил он, приглашая Фабри разделить с ним и шутку тоже. Но Фабри всегда боялся, что рано или поздно один из комментариев, насмешливых и острых, как иголка шприца, окажется направленным на него. И вот, настал момент, когда он с беспокойством ожидает, что Эрмаль продолжит фразу, свысока спросит, не писал ли он эти куплеты после пары бутылок вина, или уточнит, пользовался ли он при этом словарем итальянского. Фабрицио неловко улыбается, нервно цепляясь пальцами за карманы джинс. Он перестал носить длинные рукава, чтобы не выдергивать из них нитки, забывшись, но сейчас ему отчаянно не хватает чего-то, за что можно ухватиться. — Но припев хорош, и музыка… есть в ней что-то особенное. Теперь я понимаю, почему ты не хочешь оставить эту песню в покое и начать что-то новое, — Эрмаль лишь пожимает плечами, смягчая своими словами горькую пилюлю. — Так что… я согласен. Но куплеты я бы переписал по-своему. Есть пара набросков, глянешь? Они записывают песню. За один день, без ссор и лишних споров (и без постели тоже, но тут едва ли стоило на что-то рассчитывать). Фабрицио чувствует, как нервно сжимаются пальцы на стакане горячего чая, когда Эрмаль начинает наигрывать что-то на гитаре — импровизирует, делая ошибки и исправляя их, соединяя мелодию из обрывков звуков. И что-то есть в этом… успокаивающее. Фабри понимает, что ему нравится. Он не придумывал ничего заранее, специально, но теперь эта музыка звучит так, будто это он вчера записал ее в блокноте и забыл. Он присоединяется, вливается, и где-то между смехом над его ненастроенной гитарой и шутками про манеру Эрмаля водить пальцами по струнам, будто смычком, у них рождается песня. Из солнечного утра, из зеленого чая и запаха краски складывается воспоминание, которое станет волшебным. Чем-то почти невозможным. Разве записывал он до этого песни вот так, без волнений, мучений и страхов? Поймав какую-то общую волну, легко и непринужденно? Поймав общее вдохновение, которым Эрмаль так щедро поделился с ним, не пожалев ни капли? Это что-то особенное, и провожая его вечером, Фабрицио не может перестать улыбаться. И он никогда не задастся вопросом, почему же в этот день все получилось так легко и безмятежно. Припишет это их музыкальной гармонии — а Эрмаль не будет спорить и пожмет плечами, пряча улыбку в уголках губ.//
— В жизни всегда есть место чудесам, но вы почему-то отрицаете «глупую удачу». — Чудеса — это прекрасно. Но любые хорошие вещи достигаются только тяжким трудом, я уже говорил это, и скажу еще раз. — Ваш коллега, Фабрицио, в последнем своем интервью говорит, что совместное написание песни с вами было… как волшебство. Легко и без усилий. — Я не удивлен, что ему так показалось. Именно этого я и добивался. Знаете, люди часто принимают тщательную подготовку за умелую импровизацию. — В таком случае, будем надеяться, что Фабрицио не прочитает это интервью…
Примечания:
всех люблю, всем спасибо за хорошие слова <3
и брату бесконечное спасибо))
