un'altra canzone (per noi)

lo sai che sta piovendo perché ci stiamo lasciando

— Вот мы и добрались до этой песни… признаться, она вызывала у меня особый интерес с того момента, как вы сказали, что этот альбом посвящен новой музе. — Мне… сложно говорить об этой песне, мне сложно исполнять ее. Сильвия была огромной частью моей жизни. Но все проходит, остаются лишь воспоминания и чувства. Эту песню я писал и дописывал много раз, и хронологически не совсем верно поставить ее четвертой, а не шестой… но она не столько о расставании, сколько о его предчувствии. О непроизнесенной тоске, которую чувствуешь в воздухе между двумя людьми, которые знают, что уже поздно что-то спасать. Обо всех этих фразах, которые мы говорим друг другу — не жди меня, ложись спать, прости, я не приеду. О выключенном телефоне и о том, как тяжело понимать, что сам во всем виноват, даже в том, что не жалеешь о сделанном выборе. Не жалеешь, но от этого не менее больно и тяжело, понимаете?

///

Октябрь 2017, Рим       Песня становится общим якорем, она дает им предлоги и поводы видеться, все чаще писать друг другу и звонить вечерами. В их чате в вотсаппе, заведенном, чтобы говорить о работе, больше смешных картинок, чем чего-то действительно важного. Эрмаль кидает их ему непрерывно, а звонки все чаще заканчиваются болтовней ни о чем и обо всем, и Фабрицио уже не поражается тому, как просто им найти общие темы, и как просто потерять счет времени, пока на том конце провода — знакомый голос. Впервые в жизни у него не хватает минут в тарифе, и Эрмаль, смеясь, предлагает оплатить ему счет, раз уж это его вина, что так получилось.       Это происходит так быстро, так естественно, что Фабрицио не успевает заметить, как они окончательно переходят грань между знакомыми и друзьями, и вот он уже строит планы на будущее, на месяцы вперед, невольно включая в них Эрмаля. Который не возражает, только рассеянно соглашается, и в голосе даже через километры слышится мягкая улыбка. Фабрицио может прикрыть глаза и представить ее так ясно, будто видит в отражении.       Но в октябре их привычная рутина вдруг рушится от пары слов, когда Эрмаль, нервничая и отводя волосы от глаз каждую минуту, словно опасаясь его реакции, признается, что получил приглашение в Санремо для них обоих.       — Фаббри, ну почему ты против? — восклицает он, устало подпирая локтем подбородок. Подошедшему официанту он кидает такое раздраженное «нет, спасибо» в ответ на предложение принести еще чашку кофе, что больше к ним никто не подходит.       Фабрицио комкает салфетку в руке, хмуро уставившись в стол перед собой. Он не любит отказывать Эрмалю, ему гораздо приятнее отступать перед его настойчивостью, когда речь идет о ночной прогулке по городу перед его поездом или о бутылке белого, а не красного вина на двоих. Но в этом вопросе он не может уступить. И сложно объяснить почему не может, ведь он уже полчаса пытается, хотя слова убегают, а мысли рассеиваются как туман, стоит попытаться приглядеться к ним повнимательнее.       — Потому что… — вздыхает он, слабо улыбаясь. — Много причин. Не хочу в этом году ехать в Санремо, — не хочу ехать туда с тобой, мелькает непрошеная мысль, — не хочу выступать там с этой песней… это как будто нечестно, понимаешь?       Эрмаль скептически приподнимает брови.       — Нет, Фаббри, я не понимаю, честно. Объясни мне еще раз.       Фабрицио сумрачно глотает свой чай вместо того, чтобы объяснять. Сложно говорить о чем-то, что он сам не до конца понимает, а Эрмаль требует от него ответа четкого, как математика, чтобы ему проще было спорить, и это раздражает. Еще и повторяет это Фаб-бри, как будто использует против него, как тайное оружие.       — Потому что я не хочу, чтобы кто-то подумал, что эта песня написана ради Санремо и для Санремо, чтобы выделиться среди любовных баллад и произвести эффект… я не хочу, чтобы ее ставили в ряд с кем-то, кто приедет просто напомнить о себе. И не хочу, чтобы про нее все забыли, когда неделя пройдет, голосование закончится, а на радио останется только какая-нибудь крикливая подделка под рок и парочка модных песен больших исполнителей. Не хочу, чтобы мы оказались просто одними из многих там. Это слишком много для меня значит, ясно?       — Никто не забудет, если мы выиграем, — едва заметно улыбается Эрмаль, пожимая плечом.       Фабрицио порой завидует его настрою, его оптимизму. Эрмаль живет так, будто каждый день ждет от судьбы приятных сюрпризов, и принимает их такими, какие есть — цветок у дороги, солнечная погода или лишний кружочек огурца в съеденном на ходу гамбургере. Он радуется всему этому как ребенок, находя свой кусочек радости даже там, где его нет. Наверное, так жить и проще, и приятнее, но Фабрицио не может переступить через себя и просто надеяться на лучшее, даже если оно несбыточно. Не в этом споре.       — Или журналисты просто разнесут нас на кусочки, пытаясь докопаться до того, почему мы работаем вместе, почему выбрали эту тему и почему приехали с ней в Санремо. В прошлом году я был готов к этому, у меня были другие цели, но эта песня… она особенная для меня. Мне казалось, что для нас.       Наверное, его взгляд сейчас похож на взгляд обиженного ребенка, но Фабрицио плевать, он устал пытаться привести свои мысли в порядок, устал пытаться понимать, почему же он на самом деле чувствует такое отвращение к этой идее. Это просто ощущение, сродни суеверному. И, может быть, еще и страх, что под прожекторами помимо него самого, помимо его выбора темы, окажутся и их отношения, неожиданная для всех связь между двумя почти противоположными артистами. Он еще помнит, как на них смотрели в феврале в баре.       — Хорошо, — устало соглашается Эрмаль. — Это твой выбор.       Он недоволен и не скрывает это, с хмурым лицом что-то ищет у себя в телефоне, не поднимая глаз, и Фабрицио чувствует себя одновременно и виновато, и облегченно.       — И ты не будешь спорить больше? — он улыбается, кивает официанту, чтобы тот осмелился подойти к ним с чеком, и тот едва успевает уклониться от стрелы-взгляда, который кидает в него еще больше раздраженный Эрмаль. Он тут же наигранно вздыхает и поджимает губы, с ядовитым видом приподнимая ладони. Мол, сдаюсь.       — Не буду, я же вижу, что тебя не переубедить. Даже мой опыт клуба дебатов в институте не поможет там, где Фабрицио Моро принял решение.       Фабрицио кидает в него скомканной салфеткой, почти попадает в опять не вовремя вернувшегося официанта, и едва сдерживает приступ смеха.

ххх

      На улицу он выходит в почти хорошем настроении. Эрмаль рядом застывает, рассеянно рассматривая сияющий огнями в темноте Колизей — вопреки нелюбви Фабри к центру Рима, сегодня они зашли в кафе здесь.       — Никогда не видел его ночью, — выдыхает Эрмаль, поспешно доставая телефон, чтобы заставить мгновение остановиться. Для себя, не для инстаграма — он почему-то никогда не выкладывает ничего из того, что фотографирует в Риме.       — Да что ты вообще в Риме видел, кроме вокзала… — усмехается Фабрицио, со снисхождением местного жителя наблюдая за его восторгом. Колизей во всей своей полуночной красе никогда не сравнится со скрытым, неявным очарованием профиля Эрмаля в полутьме желтых фонарей, и даже жаль, что он не может произнести этого вслух. Это мысль, которую он хотел бы озвучить, но не решается, потому что границы между ними расчерчены черно-желтыми полицейскими лентами.       Эрмаль неуловимо пожимает плечами, убирая телефон.       — Времени нет, и я ненавижу толпы туристов, даже в Милане мало где был, — признается он, и все еще не может оторвать взгляда. — Подойдем поближе?       — Надо будет как-нибудь устроить тебе тур по Риму, — говорит Фабрицио, ловит в ответ несмелую улыбку и еще больше убеждается, что надо. Если только они найдут время, потому что у него впереди запись альбома, а Эрмаль свой только пишет, изредка упоминая в разговоре, что только закончил еще одну песню.       Но время — интересная вещь. Его легко потерять, еще легче забыть, а найти всегда просто — если только есть желание.

ххх

      — Фабри?       До поезда еще час, и они идут к вокзалу пешком, петляя по пустым узким улочкам среди закрытых баров, мрачных фасадов церквей и тихо журчащих в темноте фонтанов для питья. Брусчатка кривляется под ногами, и Эрмаль то и дело спотыкается, засматриваясь то на увитые плющом чужие ставни, то на вывески, то на луну, и Фабрицио на всякий случай поддерживает его под локоть, как пьяного.       — Что?       — Помнишь, как ты в первый раз сказал, что хочешь написать со мной песню?       Конечно, он помнит, это было едва ли месяц назад, и Фабри кивает, хмурясь, пытаясь понять, к чему клонит его спутник, скрывающий выражение лица за кудрями и полумраком переулка.       — Я тогда согласился сразу, не раздумывая, и знаешь почему?       — Почему? — послушно спрашивает Фабрицио, стараясь не ожидать, что с его уст сейчас слетит какое-нибудь признание. Ночь и луна определенно влияют на него неправильно, заставляя делать неверные выводы и видеть скрытые смыслы там, где их нет и быть не может. Границы, да-да. Но тяжело думать о границах, когда Эрмаль доверительно опирается о его руку и замедляет шаг, произнося его имя таким тоном и улыбаясь. Почти интимно.       — Потому что я верю в тебя. И в нас. И в то, что мы создали что-то особенное, что-то, чему не страшны никакие журналисты и никакая критика… — он останавливается под фонарем, наконец, поворачиваясь к Фабри лицом, смотрит серьезно и мягко. — Я не говорю, что у нас идеальная песня — но она однозначно будет лучшей, вот увидишь! — от этого импульсивного восклицания Фабрицио невольно смеется, взъерошивая себе волосы неловкой рукой. Он уже догадывается, к чему так увлеченно клонит Эрмаль, но не находит в себе сил возразить. — Нет, она не идеальная, но разве это важно? Разве непременно нужно, чтобы каждая рифма была выверена, каждая нота поставлена по всем правилам консерватории, и в записи наши голоса звучали безупречно? Нет, конечно, важно, что мы хотим сказать ей… и важно, чтобы это услышало как можно больше людей.       — Эрмаль… — начинает Фабри, вздыхая, но его перебивают.       — Нет, подожди, — Эрмаль кусает губы, шагая ближе. — Я знаю, что ты уже решил, и я уважаю это решение, но я все равно должен был сказать, это важно… Не знаю, почему ты так убедил себя, что мы не сможем выиграть и донести до людей свое послание. В отличие от тебя, я верю, что у нас получится все, что угодно… вместе, — он слабо улыбается, пожимая плечами, подходит еще ближе, чтобы взять Фабрицио за руку, переплетая их пальцы. — Я верю, — повторяет Эрмаль с такой настойчивостью, что его пробирает невольной дрожью не то от налетевшей ночной прохлады, не то от убежденности в его голосе. — Я только прошу, чтобы ты тоже поверил в себя. В нас. Или просто доверился мне, и тогда моей веры хватит и на двоих.       Мгновение замирает, пока они смотрят друг на друга, и Фабрицио пытается разобраться в том цунами чувств и мыслей, которые обрушили на него эти слова, но все это бесполезно. Он уже совершенно точно знает, что ответит, забыв и про свое нежелание ехать, и про досаду на то, что Эрмаль обманывает их обоих, когда берет его за руку и делает вид, что это дружеский жест.       Эта вера в него, в них, такая по-детски безоговорочная, лишает его и дара речи, и возможности сопротивляться.       Глаза Эрмаля сияют ярче звезд на тусклом римском небе, когда Фабри признает поражение и отворачивается, чтобы не испортить момент чем-нибудь глупым, вроде импульсивного поцелуя, и бормочет сквозь зубы:       — Чертов манипулятор.       И сжимает пальцы чуть крепче.

ххх

      Идут дни октября, лето плавно перетекает в осень, и Фабрицио уже не помнит, когда в последний раз делился новостями с кем-то раньше, чем с Эрмалем, не помнит, когда их ни к чему не обязывающее общение стало чем-то необходимым в его жизни, чем-то, без чего она была бы пустой.       Им есть что обсудить с грядущим Санремо, им есть что улаживать, и песня все также в подвешенном состоянии, ожидает, пока они наконец-то примут решение оставить все как есть. По правде говоря, не так-то много они изменили с момента первой записи в доме Фабрицио — доработали музыку, добавили инструментов, но где-то там, на заднем плане, оба отчетливо слышат струны слегка расстроенной гитары, запах розовой краски от стен и вкус зеленого чая из пакетика. Что бы они ни добавляли, волшебство уже было там, внутри, вшито прочной ниткой.       В студии записи они пересекаются скорее по привычке, чем по надобности, хотя Эрмалю ради таких встреч приходится ехать в другой город. Но он почему-то ни разу не отказывает, даже если повод совсем незначительный. Как сегодня.       Жаль только, такие встречи очень быстро заканчиваются.       — Ты вечно куда-то спешишь, — отмечает Фабрицио, рассеянно взлохмачивая себе волосы. Они вдвоем в студии — все уже разошлись, но такси Эрмаля никак не подъедет, и он нервно расхаживает по комнате, теребя в руках телефон.       — Если я опоздаю на вечерний поезд, вернусь домой совсем поздно, а на завтрашнее утро уже назначено несколько встреч, — он хмурится и еще раз смотрит на приложение, но несущиеся из открытого окна звуки сирен и гудков недовольных водителей намекают, что ему еще не скоро удастся уехать.       Фабрицио никогда не считал себя лентяем, который только и делает, что лежит на диване в перерывах между записью песен. Было время, когда он каждый день носился как заведенный, организовывая, договариваясь, разговаривая с людьми и отчаянно пытаясь выйти из рядов таких же парней с гитарой, которые прекрасно поют в барах, но никогда не соберут стадион. Но с тех пор прошло много лет, и теперь он может позволить себе расслабляться время от времени и посвящать свои дни музыке, а не попыткам заставить людей ее услышать, и своей жизни, а не только карьере.       Но Эрмаля толкает вперед какая-то бешеная, нервная энергия, и он не всегда вспоминает остановиться, чтобы перевести дух. У него семь рабочих дней в неделю, и странно, что он успевает умещать в них регулярные поездки в Рим.       — Просто… иногда у меня бывает ощущение, что жизнь проскальзывает между пальцами, — Эрмаль передергивает плечами, будто в душной комнате вдруг веет холодом, так, что Фабрицио невольно кидает взгляд на окно. — Мне уже тридцать пять, Фабри… в детстве я думал, что после сорока люди должны сидеть с внуками, а не ходить по улицам.       — Сорока? — Фабрицио смеется так, что забывает прикрыть лицо рукой, смеется, откидывая голову назад, и не замечает, как взгляд Эрмаля соскальзывает ниже, теряя на мгновения завесу равнодушия. Не замечает, как он облизывает губы. — Могу на личном опыте сказать, что жизнь после сорока существует…       — Спасибо, дедушка.       Ядовитый ответ заставляет его смеяться еще дольше, вытирая с глаз слезы.       Терпеливо подождав, пока он успокоится, Эрмаль продолжает, пожимая плечами:       — Серьезно, мне уже много лет, а я только начал тот путь, к которому так стремился всю жизнь… я шел к этому годы, понимаешь, Фабри? Что, если это слишком долго? Что, если я так и не успею? — этот задумчивый тон, почти печальный, этот меланхоличный взгляд в окно вдруг показывают ему совсем другого Эрмаля — не того, что смеется, язвит и закрывается масками, а того, кто эти маски сбрасывает. Почти театральным движением, резко и бескомпромиссно демонстрируя себя.       И Фабрицио очень хочется возразить чем-то, успокоить его, потому что эта мысль явно не в первый раз приходит ему в голову, она преследует его, заставляет вставать рано утром и ложиться далеко за полночь, писать новые песни, ходить на интервью и участвовать в фестивалях, даже если ему каждый вечер приходится ночевать в поезде. С такой мотивацией у Эрмаля куда больше шансов, чем у других, но Фабри совсем не хочется, чтобы дополнительной силой, толкающей вперед, ветром, наполняющим паруса, был страх.       Эрмаль словно соткан из страхов, и вот еще один из них.       Но как возражать, если он не знает, совершенно искренне не знает, хватит ли ему времени? Таланта? Удачи? Слишком много мелких и таких несущественных вещей, от которых зависит все, и какое право имеет Фабрицио убеждать его в том, что все будет хорошо? Даже если он всего лишь хочет защитить его.       Он знает, на самом деле, что от этого нельзя защитить. Эти мысли крутились у него в голове день и ночь когда-то, и он запивал их алкоголем, душил дымом косяков, но все равно каждый вечер, засыпая, думал о том, что еще один день его жизни безвозвратно утерян. А он словно наблюдает за этой жизнью с обратной стороны телевизора, все ждет, пока что-то изменится, все говорит себе, что с завтрашнего дня все пойдет по-другому и он поймает за хвост неуловимую удачу, которая так легко идет в руки другим, и которая избегает его с упорством обиженной бывшей. Только для того, чтобы в самый неподходящий момент перестать убегать и расцарапать ему глаза.       Но это было давно, и с тех пор он научился преодолевать такие мысли. И Эрмалю придётся научиться.       — Ты понимаешь меня? — еще раз спрашивает он, и теребит пальцами длинный рукав рубашки, опуская глаза. — Человеческая жизнь так хрупка. Через секунду на нас может опрокинуться потолок, этот дом может сложиться внутрь, как карточный домик… никогда не знаешь, сколько тебе осталось. Никогда не знаешь, будет ли у тебя еще один шанс, — Эрмаль слабо улыбается, почти смущенно пожимая плечами. — Я стараюсь не упускать свои возможности.       — Я понимаю, — медленно произносит Фабрицио, склоняя голову набок. Очень сложно ответить что-то еще, хотя он действительно понимает, тяжело забыть эту тревогу бездействия, страх перед пустотой дней. Но Эрмаль словно доводит этот страх до абсурда, вместо того, чтобы бороться с ним. Пытается мотивировать себя, пытается заставить свое тело работать день за днем на кофе, еде из фастфуда, фотографиях и шутках в твиттере. Которые порой выглядят попыткой убедить всех вокруг и себя заодно, что у него все хорошо. Лучше всех, правда. Как долго так можно продержаться? И почему Сильвия не удерживает его дома, почему он не стремится к ней даже сейчас, почему все его мысли — о завтрашних планах, а не о сегодняшнем вечере?       Может быть, ему просто нужен кто-то другой, чтобы остановиться.       Может быть, ему и не нужно останавливаться, достаточно лишь вернуть на место опасно пошатнувшийся баланс. Еще год назад Эрмаль не ездил по Италии как сумасшедший, не проводил в Риме больше времени, чем в Милане, не хватался за каждую возможность, как утопающий за соломинку. Так что же изменилось?       Фабри встряхивает головой, запутавшись в своих попытках понять изощренный разум Эрмаля, в котором царит полный беспорядок. Как, впрочем, и в его собственном.         — Как насчет вместе с поездом не упустить новые впечатления? — предлагает он со вздохом, резко сбавляя градус драматизма беседы, и забирает из рук Эрмаля телефон, отменяя его такси одним движением пальца.       — Какие же? — усмехается тот, не сопротивляясь, и уже через пять минут жалеет об этом, изо всех сил цепляясь за кожаную куртку Фабрицио, когда под яростные гудки автомобилей он лавирует по забитым пробками улицам Рима на своем мотоцикле.       Свое мнение о его водительских способностях Эрмаль не стесняется высказывать шипящим матом прямо в ухо, но Фабри только смеется и лишний раз поворачивает, не сбавляя скорость, чтобы почувствовать, как судорожно сжимаются руки на его поясе.

ххх

      Вопреки своей занятости и неуемной энергии, Эрмаль находит время на обещанный тур по Риму, буквально требуя его с Фабрицио, пока тот не сдается и не освобождает выходные. Не то что бы ему было от чего их освобождать, кроме марафона «Игры престолов» по телевизору.       Только в этот раз без твоей адской машины, предупреждает смска, и Фабри со вздохом оставляет мотоцикл дома и заказывает такси, чтобы забрать с вокзала своего капризного туриста.       Он не читал ни одной книги про свой город, не ходил на экскурсии со школьных лет, да и тогда предпочитал витать в облаках вместо того, чтобы слушать строгих женщин в очках и с дипломами исторического. Он не гуглил возраст Колизея и понятия не имеет, сколько лет его строили, камень из каких храмов растащили, и сколько костей зарыто под его стенами. Его знания куда более случайные и куда более интересные, застревающие в памяти гораздо дольше, чем даты, имена и события, никому неинтересные, кроме ботаников в библиотеках.       Впрочем, как говорит сам Эрмаль, смеясь, он и есть из таких ботаников. Поэтому он демонстративно гуглит возраст Колизея, по диагонали читая страницу Википедии, пока они идут вдоль стены, и Фабри едва не сталкивает его вниз, чтобы отвлекся, наконец, от своего телефона.       Но в конце концов рассказы Фабрицио заставляют его забыть про топ десяти мест, которые советует посетить гугл, перестать цитировать Википедию с видом всезнайки, и вслух признать, что в стороне от протоптанных туристических троп гулять гораздо интереснее.       — У тебя хороший вкус, — говорит Эрмаль, когда они открывают коробку пиццы, сидя на закатанном в бетон акведуке. И добавляет, поспешно, чтобы Фабри не успел подумать, что ему сделали комплимент, — бывает иногда.       В трех метрах внизу, под ногами, кто-то выгуливает собаку, а впереди садится солнце, красно-розовым подсвечивая темные силуэты других руин. Мрачные арки на фоне заката, лай и жужжание машин невдалеке, холодный бетон и все еще по-летнему душный ветер — как полароидные фотографии в памяти, воспоминания, которые у Эрмаля теперь всегда будут связаны с Римом. Или с Фабрицио. Который лениво откидывается назад, разглядывая цветные разводы на небе и пожимает плечами.       — Нормальный гид тебя сюда бы не привел, еще бы перекрестился, если бы узнал, что ты тут был, — он усмехается, качая головой. — Но мне тут нравится. Мое любимое место в Риме, пожалуй.       Эрмаль смотрит на него как-то странно, задерживая взгляд на лице и кусая губы, будто что-то хочет сказать, но так и не решается. Отводит взгляд со вздохом и доедает последний кусок пиццы, набивая полные щеки и чавкая, как ребенок.       Как будто специально старается быть менее привлекательным, но у него это абсолютно не получается.

ххх

      Молоденькая официантка в баре крутится у их столика чуть больше, чем нужно, и улыбается Фабрицио украдкой, то и дело рассматривая его исподтишка. Может быть, просто узнала. Ему хочется прикрыться рукой от такого бесцеремонного и непрошеного внимания.       — Пригласи ее на свидание, — шутя, произносит Эрмаль, склоняет голову набок, и Фабрицио истолковал бы его взгляд как игривый, если бы не смысл его слов. Забавно, как эта сцена зеркально отражает одно из его воспоминаний, и теперь эти слова оказываются в устах Эрмаля. В отличие от него, Фабри не припас никакого внезапного откровения, вроде «у меня есть жена, ты разве не знал?». Даже немного обидно, это было бы достойным ответом.       — Отношения — не для меня, если я куда-то и приглашу ее, то только на одну ночь, — хмуро бросает он вместо этого. И даже не задумывается над своими словами лишний раз, не знает, что Эрмаль складывает их в шкатулку в своей голове. Запоминает. Обдумывает. Если бы Фабрицио знал, как порой зацепляются в памяти такие неосторожные, незначительные фразы, он бы следил за языком лучше, но он занят своими мыслями.       А у Эрмаля хорошая память.       — Тебе ли не знать, что таким, как мы, тяжело быть с кем-то. Тяжело провести день дома с детьми, когда можно провести концерт… я этого не понимал, пока не лишился, и теперь я лучше неделю буду отцом, чем поеду в тур, но теперь уже поздно, — за сухой улыбкой Фабрицио прячет острое чувство вины и досаду на самого себя. Когда-то он не понимал, насколько ценнее первый шаг сына, чем возможность еще раз спеть на Санремо, а теперь ему почти нет места в их жизни, и это правильно, потому что он не заслужил.       — Мне повезло с Сильвией и ее бесконечным терпением, — Эрмаль смешно дергает плечом, не то со смущением, не то с гордостью, смотрит снизу вверх с едва уловимой улыбкой. — И она знает, что это последний год, дальше все будет по-другому, и я чаще буду дома.       Фабрицио не знает, верит ли он сам в свои слова, но ему слегка жаль Сильвию.       Он допивает остатки пива со дна стакана, слегка морщась. Хороший друг не сидел бы сейчас молча, проглатывая вместе с осадком все свои советы и возражения. Хороший друг бы покрутил пальцем у виска и сдернул с глаз Эрмаля пелену самообмана, дал ему понять, пока не поздно, что не стоит с такой легкостью верить в чужое безграничное терпение. Что не стоит так легкомысленно воспринимать то, что имеешь, потому что жалеть потом будет уже поздно — это Фабрицио усвоил прекрасно. Не повторяй моих ошибок, мог бы сказать он, и Эрмаль бы послушал, он всегда слушает с этим невероятно цепляющим внимательным выражением глаз, ловит каждую мысль и серьезно кивает, обдумывая ее в голове. Может быть, он даже вернулся бы сегодня домой пораньше, и отменил завтрашние дела, чтобы провести день вдвоем, чтобы показать, что для него на самом деле важнее. Но Фабрицио почему-то молчит, не произнося ничего из этого.

ххх

      Странное ощущение — понимать, что он невольно впустил в свою жизнь нового человека, и теперь не хочет лишний раз закрывать за ним дверь. Эрмаль вторгся в его мысли бесцеремонно, без спросу, еще в феврале — но тогда прогнать его было значительно проще. Тогда он еще не стал частью каждого дня, частью его планов на будущее, мыслей о том, что будет в следующем году. Тогда он был просто воспоминанием, навязчивым — да, но не необходимым. Теперь же их отношения неуловимо, неостановимо становятся все дальше от рабочего или случайного знакомства.       И тем сложнее Фабрицио порой продолжать уверять себя, что ему достаточно этой дружбы. Что ему хватит сидеть с Эрмалем в парке и смотреть на закат, что он не подумает при этом, как приятно было бы провести пальцами по тыльной стороне его руки, улыбнуться тепло в ответ на удивленный взгляд, украсть быстрый поцелуй, пока собачники внизу смотрят под ноги, а не вверх. Это глупо и по-осеннему печально, что его мимолетное увлечение вместо того, чтобы пройти, только крепнет день ото дня, пока они становятся близкими друзьями. Неприятный побочный эффект, который пройдет со временем, как проходит все, что угодно, но пока Фабрицио все чаще ощущает непонятную тоску — можно ли скучать по тому, чего у тебя никогда не было? — и забивает ее работой, дружбой и встречами с детьми, которые становятся чуть чаще, потому что он обещал Джаде не пропадать на время записи альбома, и в этот раз сдержал свое слово. Кажется, он все же учится на своих ошибках. Сколько еще лет займет у него этот путь?       Октябрь становится ноябрем, ноябрь тоже подходит к концу, колесо забот и проблем раскручивается все быстрее и быстрее, и за ними совсем несложно забыть о своих не вовремя очнувшихся от зимней спячки чувствах.       Сложно.

///

— Хронологически эта песня стоит у вас после трех любовных. Обращенных к другому человеку. — Вы очень наблюдательны. — Являлось ли причиной расставания увлечение новым человеком с вашей стороны? Слышится ли мне чувство вины в строках этой песни? — Разве бывает так в жизни, что причина лишь одна? Я не буду отвечать на этот вопрос, вы же понимаете. — Даже если я пообещаю вырезать эти фразы из публикации? — Вы и без того все поняли.