non ti chiedi mai
12 сентября 2019 г., 14:31
un po' si vince un po' si perde un po' si scende un po' si sale un po' deluso e un po' indolente un po' come te i miei passi saranno ad un passo dai tuoi
— Не попробуешь — не получишь. Казалось бы, такая простая истина, привитая каждому с детства… но для меня она скорее была попыткой убедить себя. Безуспешной. Иногда страхи оказываются сильнее, чем желание победить. Иногда из-за этого страдают наши близкие. Я не люблю повторять свои ошибки, и эта песня — назидание на будущее. Пробовать. Не бояться.///
Ноябрь 2017, между Римом и Миланом — Да… не очень, — бормочет Фабри в телефон в ответ на чисто формальное «как ты», сказанное быстрым тоном, потому что Эрмаль, как обычно, куда-то спешит и позвонил по делу, а не поболтать. — Но неважно, что ты хотел? Эрмаль молчит пару секунд, и Фабрицио мысленным взором видит, как он хмурится, резко останавливаясь посреди улицы, заставляя сквозь зубы ругаться налетающих на него людей. Эта картинка невольно вызывает улыбку, и ему сразу становится легче. — Почему не очень? — немедленно спрашивает Эрмаль, напрочь игнорируя вопрос, и получает в ответ только тяжелый вздох. Фабри ерошит волосы, выглядывая в окно, и кривится от вида серого ливня, ожесточенно колотящего по лужам, словно пытаясь пробить землю. — Сегодня мой день с детьми, но на улице дождь, а Ани приболела. У меня были планы, и вчера солнце пекло, почти как летом… Но не повезло с погодой, и теперь буду как дурак сидеть дома один, смотреть на ливень и пить вино. Так что ты хотел? Он действительно чувствует себя дураком, потому что простой дождь разрушил все его планы, сломал настроение, и теперь остается только ходить по своему пустому дому и убеждать себя в том, что ему совсем не одиноко. Что ему не нужна компания вечером воскресенья, чтобы почувствовать себя не таким бесполезным. Можно было позвонить Клаудио или еще кому-нибудь, если он занят, выбраться куда-нибудь в бар, чтобы каждая секунда не тяготила своей монотонностью. Но уже поздно, он уже потерял настрой, и теперь получает какое-то мазохистское удовольствие от бессмысленного лежания на диване под пледом, жалея себя и скуривая последние полпачки сигарет. — Фаб-бри… — эта двойная «б» звучит в трубке почти нерешительно, и Фабрицио сухо усмехается, покачивая головой. — Не надо меня жалеть только, переживу уж как-нибудь. — Да нет, я не… — Эрмаль выдыхает прерывисто на другом конце трубки, нерешительно, как будто сомневаясь. Звук хлопка, и шум улицы стихает — видимо, сел в машину. — Просто я сейчас в Болонье, по делам, и собирался домой. Но, если у тебя свободный вечер и ты не против компании… Он оставляет конец фразы висеть в воздухе в своей обычной манере, ожидая реакции, но Фабри не сразу отвечает, пальцем оттирая пятнышко на подоконнике. — Я никогда не против твоей компании, но… ты же ничего не планировал, тебя дома ждут, и ехать далеко. — Не очень далеко, — Фабрицио почти видит, как Эрмаль беспечно пожимает плечами и встряхивает кудрями, уже набирая в навигаторе знакомый адрес, заводя машину, все на одном дыхании. Как он может так легко решить вдруг поехать в Рим — выше его понимания, завтра понедельник, обратная дорога займет не меньше восьми часов, и на улице чертов дождь. — Как хочешь, — сдается Фабри, невольно улыбаясь. — Так и быть, приготовлю тебе ужин и поделюсь той бутылкой. — И ты еще спрашиваешь, почему я собрался, — ухмыляется Эрмаль на той стороне трубки. — Кто еще меня накормит в эту одинокую осеннюю ночь? Твоя девушка, хочет сказать Фабрицио, но не говорит.ххх
Ливень прекращается почти сразу после звонка, но через три часа, когда Эрмаль перезванивает, чтобы сказать, что въехал в город, он снова начинает стучать по крыше заунывным гимном. Но уже не таким тоскливым и нагнетающим, потому что Фабрицио готовит ужин на двоих, а не разогревает себе замороженную пиццу, забытую в холодильнике год назад. Естественно, Эрмаль не взял с собой зонт, и его кудри слегка влажные от короткой пробежки под дождем, когда он почти отталкивает Фабри от входа, стремясь закрыть за собой дверь и встряхнуться, как мокрый пес. — Ноги не промокли? — спрашивает Фабрицио, критически обозревая стекающие по его лицу капли и по-мальчишески озорную улыбку. — Не будь занудой, Фабри, — Эрмаль наступает носками на пятки, снимая ботики, не глядя, сдвигает их в сторону, чтобы шагнуть вперед и крепко обнять его. Фабрицио благоразумно проглатывает ответную реплику, привлекая его к себе. В полутемном коридоре только отражение в зеркале осуждающе напоминает ему о том, что друзья не скользят руками по спине под курткой, лаская выступающие косточки позвоночника, не стоят так вместе по несколько минут, и не приветствуют друг друга поцелуями в шею. — Джинсы промокли, — ворчит он, отстраняясь и проводя ладонью по бедру Эрмаля под предлогом заботы о его здоровье. — Могу снять, — ядовито откликается Эрмаль, впереди него проходя на кухню, и не замечает, как Фабрицио спотыкается на ровном месте.ххх
Эрмаль ест, как человек, который живет на замороженных обедах, пицце и бутербродах — беспорядочно засовывая в рот вилку за вилкой и периодически пытаясь довольными, пусть и невнятными, звуками высказать свое одобрение. Фабрицио хмурится, наблюдая за ним, и вопрос про Сильвию все еще вертится на языке, но он недостаточно пьян для такого, и недостаточно смел. Звонок телефона вырывает их обоих из уютного кокона смеха, карбонары и звона бокалов. — Да? — почти растерянно откликается Эрмаль, моментально лишаясь улыбки. Встает из-за стола с извиняющимся взглядом, выходит на балкон. Но стеклянная дверь приоткрыта, и Фабри все равно слышит его торопливые извинения. — Да… прости, да, нам нужно работать… я сегодня не приеду, наверное, ложись спать, хорошо? Нет, я знаю, мне не следовало, но ты же понимаешь — это Санремо… это важно для нас обоих. Прости еще раз, целую. Забавно, оказывается, он все же умеет талантливо обманывать. И себя, и других, и второе хорошо получается только при наличии первого. Фабрицио отбрасывает эту не слишком приятную мысль и улыбается в свой бокал. И обнимает его еще крепче, когда он возвращается из промозглого тумана на балконе, зябко передергивая плечами. — Спасибо, что приехал, день сразу перестал быть таким паршивым, — Фабри отпускает его и отходит в сторону, разливает последние капли из бутылки по бокалам. Эрмаль неловко отводит глаза. Фабрицио не очень умеет понимать чужие чувства, считывать их из глаз и с лиц, с трепетания ресниц и сжавшихся пальцев, но сейчас он почти уверен, что Эрмаль и сам смущен своим жестом. Это немного слишком, немного чересчур для друга — бросить все и приехать в другой город просто ради того, чтобы сделать его вечер чуть более солнечным. И Фабри тяжело выразить, вслух сказать, как сильно он за это благодарен. И как тронут. Он начинает понимать Эрмаля — не только его раненную сущность, которая сразу откликнулась на его взгляд, стоило ему спеть со сцены Аристона vietato morire, но и его характер, его жесты и взгляды, слова и правду в них, порой скрытую слоями иронии. Эрмаль из тех людей, кто вслух умеет лишь насмехаться и язвить, пряча свои теплые чувства за маской сарказма, но выражает их по-другому. Жестами вроде этого, четырьмя часами за рулем лишь для того, чтобы улучшить ему настроение и помочь преодолеть еще один день, полный сомнений, разочарований и тянущихся вечность секунд, каждая из которых саднит своей бесполезностью. Чтобы вернуть ему тепло на душе и улыбку на губах, бескорыстно предлагая свою компанию и свое время, которого не так уж и много.ххх
Он приготовил гостевую комнату, но она не понадобилась. В какой-то момент времени, примерно между первой (и единственной) законченной бутылкой вина и чашкой чая, Фабри притаскивает две гитары, и вместо сна они в случайном порядке перебирают песни Radiohead, перемежая их песнями Guns N' Roses, и иногда вставляя что-то совершенно другое. — Это всего лишь слова, — пропевает Эрмаль с нежностью, поднимая веселый взгляд. — Это любовь или не любовь? Фабрицио улыбается в ответ, чувствуя, как раздувается в душе что-то большое, расширяющиеся и сдавливающее легкие, не давая вдохнуть полной грудью, и все мысли из головы сдувает порывом ветра. Он сам не знает песен Эрмаля, не слушал их кроме тех, что тот поет на фестивалях, но Эрмаль знает его, и произносит эти слова так, будто влюблен в них, будто и правда слушает его музыку, и не может сдержать своего восхищения каждой нотой, которую ласково извлекает из гитары. Фабри привык к восторгам девочек в первых рядах фанзоны на его концертах, к лицемерной любви журналисток и к безликим лайкам толпы. Но в устах Эрмаля эта любовь совсем иная, она трепетной бабочкой слетает с его губ с каждым новым звуком, пока он поет для Фабрицио его же слова, каждому придавая особенный привкус. Его собственные пальцы на гитарных струнах невольно цепенеют, едва успевая за нотами, едва успевая за мягкостью голоса Эрмаля, который поет очень тихо, только для одного человека. Это всего лишь слова… наши. Пока последние аккорды растворяются в их общей тишине и Эрмаль ищет медиатор, пряча глаза, Фабрицио сдерживает себя, чтобы не встать с кресла и не поцеловать его, еще раз благодаря за этот неожиданный и непрошеный вечер, за осторожность, с которой он касается струн его гитары и его души, за эту трепетность и это непонятное чувство, которое распускается в его груди, и отражение которого он видит в глазах Эрмаля. Или кажется, что видит, потому что его взгляд всегда как затмение — прячет часть себя в густой тени, сквозь которую не увидишь очертаний. Он не говорит ничего вслух, но очевидные вещи произносить необязательно. К полудню Эрмаль уезжает, прощаясь еще одним слишком длинным объятьем, стремящимся превратиться в бесконечное, и Фабрицио не прижимает его к входной двери только огромным усилием воли.ххх
Еще один день в студии, теперь точно последний, и они словно ищут предлоги снова оказаться вдвоем в этой комнате с белоснежными стенами и широкими окнами. Песня давно записана, и что они делают тут сейчас и сегодня — большой вопрос. То есть, ожидают доставку пиццы, конечно. — Курьер выехал, — улыбаясь, Эрмаль поднимает голову от телефона, на который ему только что пришло оповещение, и мягкий солнечный свет из окна заливает его лицо нежно, будто лаская. Поднимает, ловит блеск глазами, снова опускает. Банальные слова, банальный жест и совершенно обычный день — во всем этом нет ни капли волшебства, нет ничего особенного, но все равно сердце внезапно дергает зацепивший его крюк, и мгновение останавливается. Сжимается горло, не давая дышать. Фабри так и остается стоять, завороженный. Этот образ, эта мимолетная улыбка словно отпечатались на внутренней стороне век, выжженные солнцем, остались перед глазами, остались с ним навсегда. Мягкие локоны надо лбом, рассыпающиеся тысячей искорок в ярком луче, тёмные глаза, которые ему впервые в жизни хочется назвать шоколадно-карамельными, тягуче-сладкими, и его насквозь пробирает дрожью от этого мимолетного образа. От осознания, как глубоко он влип, сам того не понимая. И теперь уже поздно вырываться, петля на его шее затянута туго, под ногами качается хлипкая табуретка, которую Эрмаль способен вышибить из-под него парой слов, сказанных мимоходом. Фабрицио прикрывает глаза и думает, что ему нужно написать об этом песню. Или две. Или десять. Может, он даже решится потом их опубликовать, может, даже даст Эрмалю послушать — он все равно не поймёт, как сейчас ничего не замечает. Не обращает внимания, что Фабри молчит слишком долго, что застыл на месте и смотрит неподвижным взглядом в одну точку. И то, что он — и есть та самая точка, тоже не замечает. Наверное, оно и к лучшему. Фабрицио встряхивает себя, отворачивается, вспоминая, о чем был разговор. О песне? О Санремо? Ах да. Пицца.ххх
После пиццы Эрмаль устало падает на диван рядом с ним, ближе, чем месяц назад, ближе, чем он когда-нибудь садился с другими людьми. Почти вплотную, и сразу склоняет голову ему на плечо. Фабри задумчиво рассматривает его тени от прикрытых ресниц на его щеках. — Устал? — мягко спрашивает, осторожно касаясь кончиками пальцев кудрей, ждет пару секунд, чтобы Эрмаль успел возмутиться и отдернуть голову, если бы хотел, но он лишь кивает и ерзает, пытаясь найти себе место поудобнее. Разрешает, и Фабрицио гладит его по волосам, перебирая пряди в почти благоговейном восторге, потому что ему можно. Никому нельзя, даже Марко за такие вольности рискует лишиться пальцев, но под его прикосновения Эрмаль почти подставляется. Минуты капают неспешно, пока Фабри продолжает рассеянно играть с кудрями, которые мягкие и невесомые только на вид, совсем как их хозяин. — Можешь остаться у меня сегодня, если хочешь, — предлагает он негромко, уже думая о том, что вечерний поезд до Милана совсем скоро, а Эрмаль явно не хочет сейчас вставать и стоять в очереди за билетом в единственном работающем автомате, надеясь, что Трениталия не отменит рейс в последний момент. Зачем, когда в уютной студии, где они вдвоем, лучи солнца, по-осеннему теплого и темно-желтого, и монотонно жужжит лампа под потолком, окна закрыты, и снаружи не долетает ни звука. Полная изоляция, будто они оказались в другом мире, и теперь не желают выныривать в реальность. Эрмаль что-то неразборчиво и тепло мурлычет в плечо, отрывается от него с полузевком-полустоном и полусонным взглядом из-под полуприкрытых век. Расслабленный и мягкий, едва ли не стекающий по спинке дивана, чтобы свернуться клубком и ненадолго оставить за рамкой своей жизни бесконечную гонку, неостановимое движение вперед. Солнце остается за кадром, они сидят вплотную, и носом Эрмаль почти касается его щеки. Его затуманенный взгляд снизу вверх, близко, слишком близко, и воздуха вдруг не остается совсем. Странное напряжение между ними, по коже — разрядом тока от того, как дыхание Эрмаля неровно прерывается, будто скачет в такт пульсу Фабрицио. Мгновение растягивается медленно, как резинка, дрожит и трепещет между ними — вот-вот оборвется, разлетится ошметками, прилетит им обоим по лицу болезненным напоминанием. Но пока оно тянется, пока еще есть время, и Фабри пробирает дрожью от того, как мучительно медленно, заторможенно, взгляд Эрмаля опускается на его губы, от того, как он размыкает свои собственные, словно забывшись. Сердце колотится захваченной в плен птицей, когда Фабрицио двигается чуть вперед, не раздумывая, чтобы не запутаться в противоречивых мыслях. В этот момент он в кои-то веки очень хорошо знает, чего хочет. В этот момент чувство вины и его обычные сомнения уходят на задний план, оставляя только волнение, как будто он школьник какой-то, склоняющийся за своим первым поцелуем. Медленно, они соприкасаются лбами, и Эрмаль прикрывает глаза, словно признавая поражение. Фабрицио смотрит, как он кусает губы, как сам придвигается еще ближе, сердце пропускает несколько ударов, и он решается, разрывая остатки пространства между ними. И тут же Эрмаль зажмуривается и поворачивает лицо в сторону так, что губами Фабри касается его щеки. Значит, вот так. Фабрицио остается на месте, лбом теперь упираясь ему в висок. Остается на месте, стараясь убедить себя, что ничего не произошло. Что он вовсе не чувствует себя разочарованным и обманутым, что совсем не больно где-то глубоко в груди, и вообще все дело в том, что он не прочь все-таки закрыть февральский гештальт, переспать с Эрмалем и выбросить его из головы раз и навсегда. Неловкость, с которой Эрмаль сбегает из студии через несколько минут, почти ощутима в воздухе. — Ты не хочешь сейчас поужинать вместе? — нерешительно спрашивает Фабрицио, когда тот уже стоит на пороге. Воспоминания о вечере у него дома, когда Эрмаль приехал из Болоньи и остался до утра, еще свежи в голове и в сердце. — Нет, прости, не хочу, — откликается он от двери, прячет взгляд за кудрями и торопливо прощается, хлопая дверью. Фабрицио бьет кулаком по подлокотнику так, что по дороге домой приходится заехать в аптеку за бинтом.ххх
Он на низшей точке, он давно не чувствовал себя так погано. Снова и снова в голове знакомый голос произносит ему в ухо прости, не хочу. Не «не могу», не «я занят», просто «не хочу», как будто Фабрицио даже оправданий не заслужил. Так просто и естественно. Он запрокидывает голову назад, специально ударяясь затылком о спинку дивана, левая рука все еще саднит, но все это совсем не больно, хочется больнее, чтобы отвлечься от грызущей душу обиды на что-то более физическое. Впрочем, есть и другие способы, помимо боли. Это неправильно, и он отдает себе в этом отчет. Неправильно, и уже завтра утром, а если не повезет, то и сегодня вечером, его будут заживо сжирать совесть и стыд, и он пожалеет, очень сильно пожалеет. Но он и так держался столько месяцев, а ведь он не железный человек из комиксов Либеро, и даже не железный дровосек из сказок Аниты, он самый обычный человек, и его слабости и желания все время пытаются взять верх над здравым смыслом и силой воли. Кажется, сегодня им наконец-то это удастся. Он на низшей точке, он прикончил две банки пива, пролистал фотографии детей на телефоне и пробренчал на гитаре грустную мелодию. Фабри вздыхает, пытаясь не чувствовать себя так паршиво, и накрывает рукой пах. Это совсем не сложно, когда наконец решаешь перешагнуть свои загоны и просто расслабиться, наплевав на все. Он прикрывает глаза и образы в голове даже не нужно призывать, они всегда с ним. Солнечные зайчики, играющие на ресницах Эрмаля, его опущенный взгляд и губы, которые он кусает, сам не понимая, как это порой выглядит. Тонкие, сухие, на вид не самые приятные для поцелуев, но он слишком хорошо помнит обратное. Он бы обновил воспоминания, проверил заново, как это, он бы целовал их до тех пор, пока они не стали бы влажными, красными, будто от помады, пока не начали бы саднить от каждого прикосновения, пока каждый вздох не превратился бы в тягучий, полный открытого желания стон. Он бы цеплялся за них зубами, заставляя Эрмаля каждый раз показательно-недовольно морщиться, он бы не отрывался от них ни на секунду, теряя вдохи между прикосновениями. Он бы заставил Эрмаля шептать просьбы и нетерпеливо дергать его за волосы, как тогда, далекой февральской ночью в Санремо, когда тот шипел сквозь зубы и просил сделать уже что-нибудь. Тогда Фабри удержался на грани, не позволил им обоим шагнуть дальше, и теперь, наедине со своей рукой и туманными картинками в голове, он жалеет об этом. Может быть, у него просто было бы больше материала для фантазий. Может быть, у Эрмаля бы тогда не хватило совести или страха, чтобы отталкивать его раз за разом, рисуя несуществующие стены и говоря, что забыл. Забыл ли? Может быть, все пошло бы совсем по другому пути, и летом они отвели бы друг от друга глаза неловко, не решились бы даже поздороваться, и не было бы ни песни, ни этой захватившей его целиком дружбы. Которую Фабри ценит, слишком ценит, чтобы выбрасывать в мусор ради одной пьяной ночи, ради страсти и физических удовольствий. Но как же тяжело убеждать себя в том, что дружбы достаточно, когда он гладит себя, нетерпеливо двигая рукой в полуспущенных штанах, думая об этом самом друге. Думая о том, как он мурчал под его пальцами сегодня утром, как подался вперед, почти поддавшись моменту перед тем, как испугаться. О том, как улыбался уголками губ, жгущим взглядом прослеживая вырез его незастегнутой рубашки снова и снова, как будто не в силах оторваться. И Фабри хочется думать, что не случайно в этот момент он сглатывает и облизывает губы, что их первый (и единственный) раз был не случаен и ему нравится его тело, нравятся татуировки на обнаженных руках и каждая буква на груди. Но Эрмаль никогда ему не скажет, а без его слов ему не хватит веры. Не хватит одних неуловимых взглядов, полупрозрачных намеков и непонятных жестов. Забыл или притворяется, хочет или просто запутался… кто знает. Точно не он. Фабри выдыхает сквозь зубы, глухо стонет и в тишине квартиры это звучит слишком громко, но ему плевать сейчас, потому что на экранах закрытых век транслируются куда более интересные вещи, чем реальность. Почему-то совсем несложно представить Эрмаля на коленях, запрокидывающего назад голову, открывая уже отмеченную красными следами укусов шею, которую хочется запятнать еще больше, заклеймить окончательно. Несложно вообразить свою руку в его кудрях, его довольный стон и плывущую улыбку, пьяную, шалую, февральскую, и тихое, почти дразнящее ну пожалуйста, Фаб-бри, которое он произносит так, что звучит не то игриво, не то пошло, облизывая кончиком языка губы, а потом касаясь им его кожи. Но Эрмаль слишком своеволен, чтобы следовать прописанным правилам даже внутри фантазии, и вместо того, чтобы показать, на что еще кроме колких замечаний способен его рот, он дергает Фабри вниз за бедра, стаскивая с дивана к себе на пол, чтобы еще раз поцеловать. А может быть, дело в самом Фабрицио. Ему хочется не кончить побыстрее, думая о том, как Эрмаль раскроет перед ним влажный рот, как старательно проведет языком вдоль, как плотно сожмет губы, и вставить в этот момент пару воспоминаний о своих предыдущих партнерах. Нет, вместо этого он трогает себя медленно, неторопливо, усилием воли продлевая момент, чтобы отсрочить ужасное осознание пустоты и одиночества, когда он кончит и снова вернется в реальность, из которой не сбежать надолго. Поэтому воображаемый Эрмаль никак не может насытиться его поцелуями, прижимается все ближе, потираясь нетерпеливо, но не требовательно, как будто тоже хочет растянуть их время. Как будто у них есть часы, дни, на то, чтобы узнать друг друга вот так, до последнего клочка кожи, на то, чтобы зацеловать не только губы, но и не дающее ему покоя горло, грудь запятнать красным и болезненно-розовым, гладить бедра, раскрывая в стороны колени, языком касаясь внутренней стороны, нежной, нетронутой кожи. Чтобы не торопиться и любить друг друга так, как ему нравится — вдумчиво, чтобы дрожь удовольствия по коже эхом каждого прикосновения и стоны, которые не сдержать. Любить — Злясь на себя, Фабри ускоряет темп, опрокидывает Эрмаля в своих мыслях на спину, прижимая его к полу неожиданно резко. Чтобы не смел вырываться, убегать, бояться. Не смел делать хоть что-нибудь кроме как кричать его имя, срываясь на хрипы, умолять слабеющим голосом и обнимать его бедра ногами так, что еще чуть-чуть и сломаются кости. Чтобы расслабился под его прикосновениями и позволил себе просто получать удовольствие, зажмуривая глаза и отдаваясь полностью, без остатка. Воображаемый Эрмаль шепчет что-то невероятно пошлое, потираясь об него стояком, что-то среднее между «трахни меня, Фабри» и «я люблю тебя», и Фабрицио кончает, сжимая вторую руку на ручке дивана так, что она едва не покрывается трещинами, вытягиваясь, как струна и не сдерживая несколько финальных хриплых стонов. В которых не стоит искать имя, такое непривычное итальянскому уху, но ставшее таким родным для него. Не стоит, потому что он намеренно кусает губы, не давая себе пасть настолько низко, хотя, казалось бы, куда уж ниже.///
— Тема страха уже не в первый раз возникает в этом альбоме. — Не только в этом альбоме, я поднимал эту тему и раньше. Но вы верно заметили, большую часть периода Non abbiamo armi я провел в ужасе. Перед переменами, перед собой, перед своими чувствами, которые казались мне… странными. Которые заставляли меня снова и снова переосмысливать те вещи, которые должны были быть незыблемыми. Перед будущим. — Почему же так получилось? — Вы снова задаете слишком личные вопросы, но на этот раз я отвечу. Потому что в почти сорок лет падать гораздо страшнее, чем в двадцать.
