un'altra canzone (per noi)

la musica è finite, perché è finita la fantasia c'è molta differenza fra il trucco e la magia

— Такое ощущение, что в вашей жизни наступила темная полоса. — Так и есть. Отчасти в этом виноват я сам, отчасти — еще кое-кто, отчасти — третьи лица, которые вмешались в нашу историю без спроса. Впервые за многие годы я действительно готов был сдаться, опустить руки. — Что же помешало? Точнее, помогло идти дальше? — Как всегда — музыка. И поддержка близкого человека. — Ваша таинственная муза. Но в этой хронологии уже давно нет любовных песен, только болезненные строки. Увлечение быстро прошло, оставив за собой пустоту и одиночество? — Какие странные выводы вы делаете. Напротив. Увлечение стало слишком сильным, чтобы я и дальше мог успешно его игнорировать и обманывать себя. Смотреть в глаза правде оказалось очень болезненно. — Почему же? — Потому что не всем дано влюбляться взаимно. И не всем дано найти человека, который тоже захочет домик с зелеными стенами, собаку и винный погреб, а не, например, уехать в Нью-Йорк и петь на Бродвее. — Печальная реальность, но как же вы узнаете, что ваши желания не совпадают, если даже не хотите в них признаться? — Что такое впечатление о человеке? Для меня это набор ситуаций, почти как фотоснимки в альбоме, несколько небрежно брошенных фраз, поступки и дела. А еще творчество, которое отражает любого из нас не хуже зеркала. Нельзя написать песню и не обнажить душу, не вывернуть себя наизнанку, нельзя написать песню и солгать в ней. Мало кто посвятит свое время тому, чтобы действительно разобраться во всем этом… задуматься над каждым словом, записанным в строке или оброненным однажды вечером, когда у вас на двоих одна луна и один счет в кафе. Но когда человек тебе дорог, ты невольно занимаешься именно этим — нежно перебираешь воспоминания, улыбаешься самому себе в пустоту, как идиот или мечтатель, и что-то в груди медленно закипает. Ты задаешься вопросами и находишь ответы на них в старых воспоминаниях и словах, которые записаны год, два года, десять лет назад. Люди не меняются, верно? Если человек не любит привязывать себя к чему-то постоянному, не терпит якорей и возненавидит каждого, кто попытается за руку удержать его у себя… что остается делать, кроме как смириться с этим?

///

Февраль 2018, Санремо.       Они встречаются в гостинице, и Эрмаль опускает глаза, мнется на месте, не зная, как начать разговор. Это выглядит странно и как-то неправильно, потому что обычно он всегда знает что сказать и не торопится демонстрировать свою уязвимость, пряча ее за улыбками и ядовитыми фразами, но сейчас они словно кончились, исчезли, оставив его наедине со своей неуверенностью. Фабрицио вздыхает и просто обнимает его, притягивает к себе, проводя рукой по волосам, надеясь, что ему все еще можно, и Эрмаль наконец-то расслабляется, прижимаясь в ответ.       — Прости, что я не… — начинает он, невнятно, уткнувшись куда-то в плечо лицом, и сердце щемит от нежности. — Мне нужно было побыть одному. Разобраться в себе. И мне стыдно за —       — Мы это обсуждали уже, я сказал тебе, что понимаю, что все в порядке, помнишь? Или забыл? — Фабрицио добавляет вторую фразу невольно, но получается как-то горько, как-то не совсем однозначно, с намеком, и Эрмаль словно каменеет у него в руках. Не стоило этого говорить.       — Кажется, мне очень за многое нужно перед тобой извиняться, — усмехается он, встряхивает кудрями, отстраняясь, не поднимая глаз. — Не знаю, чем я заслужил это терпение. Не знаю, почему я до сих пор у тебя не в черном списке, почему ты не отменил наше участие… я весь месяц ждал этого. И я бы тебя не винил, ты ведь сам не хотел сюда ехать.       Фабрицио и сам не понимает почему так, и этот вопрос его пугает настолько, что в ответ он лишь пожимает плечами и улыбается так, будто они уже решили все проблемы, и не осталось настоявшейся за месяц горечи и обиды, будто ему не хочется высказать сейчас все, что он успел надумать за это время.       — Принимаю извинения в виде охлажденных бутылок красного, — произносит он и, наверное, неправильно заметать все невысказанные слова под кровать, старательно пряча этот мусор от своих и чужих глаз. Но он так устал от отчуждения последнего месяца, устал от молчащего телефона, от отсутствия потока сообщений, от нехватки шуток про свой возраст и свою внешность. Ему было плохо без этого. И если он честно выскажет всю тяжесть, которая скопилась на душе, они так и будут молча обижаться друг на друга на разных концах страны, может быть, долгие годы. Если они развернутся и разъедутся сейчас, между ними не останется даже песни, общего звена, притягивающего их друг к другу, и кто знает, что тогда будет с этой дружбой, которая казалась такой надежной и вечной, а теперь рассыпается в пальцах?       — Господи, как я по тебе скучал, — вздыхает Эрмаль, вслух отражая часть его мыслей. Он снова шагает вперед, чтобы провести рукой по плечу, провоцируя Фабрицио обнять его еще раз. Это просто, как возвращение домой — в один миг вдруг поднимается тяжесть с сердца, и от облегчения хочется рассмеяться.

ххх

      Санремо это Санремо, сумасшедшая неделя, мир, который живет по своим правилам, и упав эту кроличью нору, уже не выберешься из нее так просто, да и не захочешь. Вихрем интервью, репетиций, приготовлений и встреч их закручивает так быстро, что не остается времени вспоминать про размолвки и обиды, и Фабри только успевает радоваться, что он не наедине с микрофонами, что ему не обязательно каждый раз напрягаться, когда журналист задает вопрос, ответ на который он не в состоянии сформулировать сразу. Рядом с ним Эрмаль, который расслабленно лежит на диване, занимая кучу места, и каждый раз кидает на него быстрый взгляд, каким-то шестым чувством по глазам Фабрицио угадывая, готов ли он что-то сказать, а затем начинает отвечать сам, легко придумывая слова на ходу.       Фабри только барабанит пальцами по спинке дивана, куда почему-то все время кладет руку, едва замечая это.       — Не думал, что ты так боишься журналистов, — поддевает его Эрмаль, поджигая сигарету на ветреном балконе, когда они выходят с третьего интервью за день. Он явно вошел во вкус, дразня его перед камерами и микрофонами, чередуя шутки про возраст с комплиментами его внешности. Его слова вызывают какой-то странный коктейль из смущения и удовольствия, и Фабрицио солгал бы, если бы сказал, что ему это не нравится.       — С чего ты взял, — вяло и неубедительно возражает он, наблюдая за тем, как тонкие губы сжимают бумажную обертку, как едва заметно искривляется рот.       — Ты так мрачнеешь сразу, вжимаешься в спинку дивана и напрягаешься, что это даже мило, — Эрмаль имеет наглость продолжать насмехаться, и Фабри пихает его локтем, принимая из теплых пальцев зажигалку. И вместо того, чтобы воспользоваться ей, шагает чуть ближе, приближается к лицу Эрмаля, чтобы поджечь свою сигарету от его.       Иногда ему кажется, что они словно два магнита, кружат друг вокруг друга, то притягиваясь, то отталкиваясь, но не могут оторваться надолго, не могут сопротивляться этому напряжению между ними. И сейчас Эрмаль убирает ото рта сигарету, выдыхая дым ему в лицо, смеется, как нашаливший ребенок, а сам облизывает губы быстрым движением.       Фабрицио шагает назад, качая головой наигранно-раздраженно, вроде как от этой выходки, но на самом деле потому, что опять не понимает это странное сочетание сигналов.       — Вовсе нет, просто никогда не знаешь, что у тебя могут спросить, — поясняет он, локтями опираясь о балконную решетку и переводя взгляд на город, довольно скучный в свете дня.       — Не бойся, я тебя всегда спасу, — усмехается Эрмаль, но выглядит он слегка разочарованно, если только это не игра теней.

ххх

      Даже после того, как они месяц делали вид, что незнакомы, они все равно в каком-то своем мире удивительной гармонии, и с первой же репетиции звучат также, как осенью. Словно не было той ночи, которую оба старательно не вспоминают.       Словно они временно стерли эту главу из своей жизни, сосредоточившись на том, что важно сейчас — выступлении.       Эмоции в сотни раз ярче, когда вместе с прожекторами на них сосредоточены тысячи и тысячи глаз, когда люди по всей Италии, затаив дыхание, ждут, что начнется волшебство. Первое звучание песни — словно первый полет, и несмелым птенцом Фабрицио выходит раз за разом на эту сцену, не зная еще, взлетит он или разобьется, но сегодня впервые рядом с ним пробует крылья еще кто-то.       Эрмаль, у которого дрожат пальцы, когда он сжимает протянутый микрофон, и впервые в Аристоне Фабри беспокоится не за себя, когда обнимает его перед выходом, напоследок целуя в щеку, на удачу, и шагает из-за кулис навстречу свету и взглядам.       Он едва удерживается, чтобы не поймать Эрмаля за руку, чтобы напомнить ему — они здесь вместе, а значит, все будет хорошо. Забавно, что теперь и он верит в это.       Фабрицио допевает свою последнюю строчку с улыбкой и сразу шагает вбок, чтобы обняться еще раз.       А потом еще раз, за кулисами, и еще раз перед дверьми гостиничных номеров, хотя они и прощаются всего на пять минут, чтобы переодеться и вместе спуститься за едой и вечерними интервью. Как будто он пытается лишними прикосновениями заполнить месячную пустоту, и Эрмаль, кажется, совсем не против, наоборот, он сам тянется за ними, как поворачивается цветок к лучам солнца.       Это греет душу.

ххх

      — Вот видишь, я был прав, — самодовольно улыбается Эрмаль, смело отпивая из горлышка бутылки, как будто забыв про свое правило насчет алкоголя. Но это Санремо, это другой мир, и здесь можно многое, чего они себе никогда бы не позволили месяц назад.       Здесь можно лежать на диване с одной бутылкой на двоих (той самой, охлажденного красного) и без бокалов, можно рассеянно перебирать кудри Эрмаля и не бояться, что он увернется от пальцев и укусит, как рассерженная кошка. Он расслаблен от вина, усталости и радости — смутно знакомый коктейль, который им обоим не предвещает ничего хорошего, но в этот раз Фабрицио очень четко знает свои границы, и что будет, если он снова их переступит. Соблазн велик, но на кону стоит слишком многое.       В этом вечере нет ничего похожего на тот самый, год назад — нет ни чувства срочности, ни лихорадочного нетерпения, только усталость мягким одеялом и полусонное оцепенение. Фабрицио боялся, что будет иначе — что одно осознание того, что они снова в Санремо, снова вдвоем, поставит их обоих на опасную грань, — но год был таким длинным, что теперь те события кажутся воспоминаниями из другой жизни. Они оба стали другими людьми за это время.       — В чем на этот раз? — со смешком интересуется Фабрицио, опуская взгляд на его раскрасневшиеся щеки. Он не может оторваться, он скучал, и когда Эрмаль ловит его руку, чтобы переплести их пальцы, грея свои, ледяные, сердце глупо начинает биться чаще.       Есть вещи, которые не изменились.       — В том, что нам нужно было участвовать, — поясняет Эрмаль, прижимает их руки к своей щеке, и улыбается, придвигаясь чуть ближе. — Людям понравилось. Люди услышали. Теперь неважно, какое место мы займем, хотя я знаю, что мы можем и победить…       Фабрицио смеется, отставляя пустую бутылку на пол, качает головой. Он так подчеркивает это я, как будто продолжает давний спор, и снова сейчас попытается убедить его, обратить в свою веру.       — Как же ты любишь соревноваться.       — Вся жизнь — одно большое соревнование, — заявляет Эрмаль, и придвигается чуть ближе, улыбаясь широко и как-то опасно. И еще чуть ближе, так, что теперь они сидят вплотную. — И знаешь, что самое важное?       — Расскажи мне, — улыбается в ответ Фабрицио, и понимает, что нужно отстраниться, но это сейчас было бы чрезмерным усилием.       — Удачно выбрать себе команду, — произносит Эрмаль шепотом, как большой секрет, губами почти касаясь его уха. — Я выбрал правильно.       Фабри застывает, когда Эрмаль целует его куда-то за ухо, словно передразнивая его собственное обычное приветствие, и это так неожиданно, что он не знает, как реагировать. Эрмаль раз за разом принимает его прикосновения почти снисходительно, разрешая ему эти жесты внимания, но сам никогда не касается первым — дает себя обнимать, но не делает шаг вперед, подставляет щеку для поцелуя, но не целует в ответ.       Никогда раньше. Но сейчас он тепло выдыхает ему в ухо едва слышное — боже, почему ты так сладко пахнешь, Фаббри, — и касается его кожи губами еще раз, а потом чуть ниже, обжигая каждым прикосновением. Почти до дрожи, потому что их мало, эти касаний, невесомых как крылья бабочки, преступно мало, и Фабрицио прерывисто выдыхает и не дает себе сорваться. Не дает потребовать еще, хотя с каждым мгновением, с каждым продуманным, неторопливым движением Эрмаля ему все больше хочется отбросить в сторону все свои сотни причин не поддаваться.       Сотни? Он уже не может вспомнить ни одной.       В этот раз каждое прикосновение не отзывается болью — напротив, они излечивают его по чуть-чуть, по капле в море. Может быть, Эрмаль и не любит его так, как ему бы хотелось, не позволяет себе или просто не может, но все равно — любит. Ценит. Его тепла и света достаточно даже на расстоянии вытянутой руки.       — Ты всегда говоришь мне столько хороших вещей, — тихо произносит Эрмаль, дойдя до плеча и уткнувшись в него носом, — а я… я молчу и жду пока ты догадаешься, как много ты для меня значишь… видишь, мне нужна бутылка вина, чтобы просто сказать тебе об этом, — со смешком прибавляет он.       Тебе необязательно говорить, я знаю, хотел бы сказать Фабрицио, но он не знает, а разгадывать настроения и взгляды Эрмаля у него получается далеко не всегда. Он улыбается и молчит в ответ, прикрывая глаза.       В ванной нудно капает подтекающий кран и Эрмаль укладывает голову ему на плечо, словно готовясь заснуть под убаюкивающий ритм капель.       — Как ты? — не давая ему расслабиться окончательно, спрашивает Фабри, не может не спросить. Для этого вопроса не было времени днем, потому что он не хотел начинать такой разговор мимоходом, но теперь у них есть сколько угодно секунд, минут и часов. Ночи в Санремо имеют свойство растягиваться в бесконечность, если не ложиться спать, а он не хочет спать, пока у них есть время поговорить. — Я имею в виду, после…       Эрмаль замирает, вздыхает, отстраняясь, и Фабрицио сразу жалеет, что не подождал до завтра. Или послезавтра. Но что делать, если он не может перестать беспокоиться, не может перестать спрашивать себя, откуда эти мешки под глазами — от ночного вдохновения или ночных слез?       — Нормально, — Эрмаль пожимает плечами, неуловимо прячет взгляд. — Наше расставание было закономерно, на самом деле. Но я не люблю перемен, поэтому ждал, что все наладится, что осталось только потерпеть немного, что все будет по-прежнему… так старательно обманывал себя, что упустил момент, когда обманывать стало бессмысленно, — слова размеренно падают в медлительной тишине, голос Эрмаля спокоен, может быть, даже слишком. — А ведь на самом деле в последний раз мы поссорились год назад, за неделю до Санремо. И с тех пор будто жили по инерции, забыв помириться. Странно, верно? — произносит он уже чуть более веселым тоном. — Я тогда был сам не свой без ее поддержки, бросался на всех, чуть не умер от волнения перед финалом, а потом… забыл даже ей позвонить. Не вспомнил после выступления. Наверное, стоило задуматься об этом еще тогда.       Фабрицио рассеянно гладит его по запястью и думает о том, что неправ был осенью, когда считал, что его советы могли что-то изменить. И, может быть, теперь ему будет чуточку легче дышать, зная, что не так страшна его вина в этом расставании.       — Но теперь я в порядке, — продолжает Эрмаль, поднимая на него глаза, смотрит снизу вверх, и легкая улыбка на его губах искренняя, без капли грусти. — И ты помог мне пережить самое тяжелое время. Не помню, сказал ли я тогда спасибо… но спасибо.       Он еще раз целует его в щеку, и не отодвигается, превращая один поцелуй в цепочку, снова. Мягкие прикосновения губ, одно за другим, неспешные, последнее — в уголок рта, и будь с ним кто-то другой, Фабрицио даже назвал бы их дразнящими, словно этот кто-то тщательно сдерживает себя, не решаясь на большее, но надеется спровоцировать ответ.       Этот ответ уже у него на губах, но Фабри не дает ему вырваться.       Всего одно легкое движение — поворот головы, чуть вбок, и вместо щеки или шеи он встретит губы Эрмаля своими, распробует эту мягкость на вкус, забудется ненадолго в их общем тепле, в его взаимности. В тепле, которое грозит превратиться в пламя, едва они переступят эту грань, и Фабрицио невольно облизывает пересохшие губы, вспоминая некоторые из своих фантазий, которые порой начинались как раз с этого сюжета — бутылки вина на двоих, кровати в отеле, невинных прикосновений, быстро перестающих быть невинными, улыбки Эрмаля, игривой, беззаботной, совсем как тогда. В чужом городе, в отеле, вдали от ответственности и каждодневных забот гораздо проще отпустить на волю свои желания, и даже тонкие стены, из-за которых утром придется краснеть, его бы совершенно не смутили. Может быть, даже наоборот. Рецепт идеальной ночи.       Ночи, которую один из них потом специально забудет, и будет острыми, стеклянными улыбками ограждать свои мысли, свои чувства. Не давая ни на мгновение надеяться, что это могло что-то значить.       Нет, Фабрицио больше не поддается на провокации, пока они не поговорят, пока они не нарисуют новые, четкие границы, а Эрмаль сегодня явно не расположен к разговорам.       Они расстаются с непонятным ощущением висящего между ними чего-то, несказанного, непонятного, но очевидного. С ощущением молчания, которое рвется по швам, чтобы выпустить наружу водопад слов, так и не произнесенных. Может быть, не только слов.       А ночью им обоим звонят, сообщая, что они сняты с фестиваля до выяснения обстоятельств.

ххх

      Фабрицио закрывается в своей комнате.       Он ненавидит показывать свою боль, свою слабость, и еще больше не хочет показывать ее Эрмалю — который и сам в таком же состоянии. У него потухший взгляд, круги под глазами и больше нет той веры, которая окружала его сияющим ореолом, нет и солнечного света. Он разбит, и Фабрицио больше всего на свете хотелось бы защитить его, ради него поверить самому и выиграть этот чертов конкурс только для того, чтобы вернуть ему улыбку.       Но они сняты, пусть пока и временно, и он не может сделать ничего, пока какие-то другие люди обсуждают их песню, их решения и их правоту, сомневаясь в каждом слове и звуке. Ему непонятно, что тут можно обсуждать, все это звучит как бред, как абсурдная сказка, выдуманная сумасшедшим. Плагиат самого себя. Фабрицио не думал, что когда-нибудь дойдет до такого.       Он запирается в комнате, потому что его гнев и разочарование ищут выход, и он не собирается идти на поводу у своей злости и вымещать ее на Эрмале. Несправедливые это ты уговорил меня участвовать и я знал, что так будет уже крутятся в голове навязчивым припевом, и он не собирается давать шанс этим словам вырваться наружу.       Если кто-то и виноват во всем, то это он — он решил написать песню, он предложил использовать Silenzio, и он пригласил Эрмаля, не зная еще тогда, что через полгода это решение обрушится им на головы катастрофой.       Он разбивает чашку и выкуривает пачку сигарет, но лучше от этого не становится.       Он не хочет, чтобы эта песня, их песня стала для кого-то лишь поводом для скандала. Не хочет, чтобы едва она звучала на радио, люди вспоминали бы Санремо и это идиотское расследование, вместо того чтобы вслушаться в слова.       Эрмаль стучится несколько раз в дверь, но Фабри не открывает, оставаясь наедине со своими бушующими эмоциями, задернутыми шторами, мини-баром и потолком, на котором от его взглядов уже должны бы остаться следы копоти. О том, что их сегодняшнее выступление отменят, Фабрицио догадывается задолго до того, как ему звонят и сообщают. Перенесено, говорит человек по телефону, и это звучит как издевка.       Но после этого звонка злость и досада выжигают себя сами, и остаются лишь усталость и опустошенность — безнадежное и такое привычное желание опустить руки, показав этому миру средний палец напоследок, и забыться в бутылке побольше. Едва удержавшись, чтобы не спуститься в бар, он проходит по коридору и стучится в дверь, которая открывается от прикосновения. Не заперто. В этом номере кого-то ждут.       Сгорбленный силуэт Эрмаля с сигаретой на фоне окна выглядит как иллюстрация к слову «трагедия» в школьном словаре, и это так пронзительно, что даже не смешно.       — Ты в порядке? — негромко спрашивает Фабрицио, и голос хрипит от того, что он весь день молчал.       Эрмаль медленно поднимает на него взгляд, лицо какое-то бесцветное и пустое. Такое он уже видел один раз, и надеялся, что больше никогда не увидит. Обещал себе, что не допустит.       — Нет, Фаббри, я не в порядке, — усмехается он. — И ты тоже. Но такова жизнь, верно? Ты можешь делать все, что в твоих силах, а потом какой-нибудь журналист ради дешевой сплетни выбросит все это в помойку… — он зло кидает окурок в банку, полную таких же окурков, и соскакивает с подоконника, закрывая окно. — Раз уж ты решил обрадовать меня своим обществом под конец дня, нам нужно написать что-нибудь на фейсбуке, — каждое слово он произносит с таким выражением, что странно, что с его губ не капает яд. Обижен на запертую дверь? Но ведь это было ради него… — Хорошо бы нам сделать трансляцию и вживую все рассказать, но я себе сейчас не особо доверяю…       — Ты же знаешь, я не мастер играть словами на камеру, — вздыхает Фабрицио, провожая его взглядом до дивана, на который Эрмаль падает без сил. Остро саднит под ребрами от чувства вины и от злости к тем, кто довел его до такого, кто лишил его главного — надежды. — Я все равно не знал бы что сказать, так что… давай напишем.       Фабрицио привык уже брать на себя ответственность за любые решения в их дуэте, потому что Эрмаль, хоть и любит спорить и убеждать, все равно уважает его мнение и доверяет ему делать окончательный выбор за двоих. И сейчас он словно спрашивает разрешения, будто стоит Фабри сказать слово, и он просидит рядом с ним весь вечер молча, изображая из себя соляной столб, несмотря на кипящую под кожей злость, несмотря на то, что его почти трясет от желания высказаться, хоть на камеру, хоть в посте.       Будь повод чуть менее серьезным, Фабрицио не устоял бы перед соблазном проверить, но сейчас не время для шуток и игр, сейчас они вдвоем выходят на войну. С кем только? И разве смысл был не в противоположном?       Эрмаль награждает его странным взглядом, но ничего не говорит, жестом приглашая присесть рядом. Фабрицио останавливается напротив него, опуская глаза, не в силах посмотреть ему в лицо снова, вблизи увидеть следы от слез на лице и опущенные уголки губ.       — Прости меня, это я затащил тебя в эту историю, это я предложил, это я…       Эрмаль резко дергает его к себе за руку, заглядывая в глаза, и его горящий взгляд на пустом лице пугает.       — Эта история — лучшее, что со мной случилось в этом году, и если кто-то и испортил все, то это я, когда решил во что бы то ни стало привезти тебя в Санремо… — произносит он, с таким выражением, будто заклинание читает. И может быть, действительно читает, потому что Фабрицио становится чуточку легче. Эрмаль вздыхает, потирая глаза пальцами, приподнимает уголки губ в сухой, безрадостной улыбке. — Но кто же знал, что это будет… вот так. Давай писать, Фаббри.

ххх

      Эта муторная ночь полна сигарет, глупых шоу по телевизору и разговоров, в которых они едва слышат друг друга, слишком погруженные каждый в свои мысли, то и дело прерываемые надоедливой, но почему-то успокаивающей музыкой рекламы. Эрмаль склоняет голову ему на плечо, Фабрицио гладит его по волосам, но теперь совсем не задумывается о подтексте всех этих прикосновений, о том, что они значат, о тонкой грани между дружбой и чем-то другим. Не до того, когда им обоим сейчас нужна дружеская поддержка, ощущение единства, уверенность, в том, что вместе они смогут противостоять чему угодно.       Странно, как такие вещи заставляют посмотреть на жизнь под другим углом. Еще вчера Фабри преследовали навязчивые мысли и желания, соблазн, которому он сопротивлялся, оправдывая это нежеланием снова потерять Эрмаля. Но теперь все вдруг становится кристально ясным, прозрачным, как маленькая бутылка водки из мини-бара, которую он задумчиво крутит в пальцах.       Что бы он ни чувствовал, как бы ни хотел и прикосновений, и поцелуев, и близости — это все неважно, это все отходит на второй план, если речь об их с Эрмалем связи. Которая куда глубже простого влечения; и пусть все началось именно с него, даже тогда Фабрицио понимал, что в этом незнакомце его притягивают не обманчиво мягкие кудри и не длинные ноги. Он назвал их в интервью родственными душами, он назвал его братом, и Эрмаль в ответ усмехнулся и отвернулся, как будто ему не понравилось это слово, но какое другое можно подобрать, чтобы другие поняли насколько они стали близки за эти месяцы?       Они знакомы всего год, полгода из которых не пересекались, но Фабрицио еще никогда и ни с кем не чувствовал такого. Будь то друг, родственник или партнер.       Странно, как одна случайность может стать определяющей в жизни. Он сделал свой роковой шаг в феврале, когда невовремя вышел на улицу и попал в плен чужого легкомысленного очарования, и теперь он не может представить свою жизнь без этого человека. У них планы на год вперед, после Санремо — интервью и фестивали. Они сами связали себя обязательствами по рукам и ногам, крепче свадебных клятв.       Фабрицио не знает, какой была бы его жизнь, если бы место в сердце, которое вырвал себе Эрмаль, осталось пустым. Не знает, занял бы его кто-нибудь в итоге, или оно так и осталось бы фантомной раной, о которой он и не подозревал бы, не в силах тосковать по тому, чего никогда не имел. Но он точно знает, что не хотел бы никакой другой реальности, кроме этой.       И глупо было бы страдать по тому, что ему порой не хватает чего-то большего, той таинственной вещи, которая отделяет самую великую дружбу от самой слабенькой влюбленности.       Он уже достаточно стар, чтобы понимать, что в жизни далеко не всегда можно получить все, что хочешь, и порой стоит просто довольствоваться тем, что есть. Это не так сложно, особенно, когда Эрмаль поднимает на него свои темные глаза и устало улыбается. Как будто есть чему.       Эрмаль этой ночью не пьет даже кофе, у него проблемы с желудком от волнения и стресса, и Фабрицио иногда касается его лба кончиками пальцев, стараясь следить, не появится ли температура. Сам он уничтожает еще несколько бутылочек уже из чужого мини-бара, каждой из которых хватает едва ли на пару глотков, встает за новой порцией, но Эрмаль хватает его за руку и не дает подняться. Он не произносит вслух тебе хватит, но, кажется, этой ночью им вообще не нужно разговаривать, чтобы понимать друг друга, и Фабри покорно остается на месте, переплетая их пальцы, и не давая их освободить, когда Эрмаль тянется к своему телефону. И тоже не говорит не читай этого, только целует его куда-то в висок.       Вчерашние страхи и волнения теперь кажутся глупостью на фоне новых проблем, на фоне невероятной обиды, которая гложет его уже из-за одного факта обвинения, из-за того, что кто-то принял его всерьез. Из-за слова плагиат, которое весь день словно выжжено у него на лбу, и не дает покоя своей бескомпромиссностью.       Чтобы не думать об этом, он думает об Эрмале, о том, что утром нужно будет позвонить своему врачу и посоветоваться с ним, какие таблетки купить и какой еды избегать, о том, что надо заставить его поговорить с родными или хотя бы отправить смс, потому что на телефоне десяток пропущенных от матери. О том, что уже второй раз им приходится вдвоем ожидать рассвета, и, хотя он бы предпочел вычеркнуть из своей жизни эти томительные часы, то раздирающие тревогой, то терзающие бессилием, ни с кем другим он не хотел бы их провести.       Когда эта мучительная ночь заканчивается их восстановлением, Фабрицио уже не чувствует ничего, кроме усталости. Даже облегчения. Он отрубается, едва коснувшись подушки, даже не ставит будильник на вечер, чтобы не проспать выступление. Ему повезло, что у него есть человек, который сделает это за него.

ххх

      Вечером, выходя на сцену, он уже не чувствует прежнего волнения, только мрачную решимость. Фабрицио приехал сюда не ради победы, а ради песни. И еще ради Эрмаля — вернуть их прежние близкие отношения, честно сказать ему, что скучал, прекратить эту отвратительную игру в незнакомцев. Но теперь это все словно отходит на второй план. Теперь ему нужна победа, только победа, и вовсе не потому, что золотой лев будет хорошо смотреться в его новой гостиной, нет, просто есть вещи, которые он не готов простить этому миру.       И одна из этих вещей — потухшие глаза Эрмаля, трагичный излом его спины на фоне вечерних огней Санремо.       Воспоминание только подогревает его ярость, граничащую с нервозностью, и Фабрицио едва сдерживает свой крик, с трудом не дает себе сбиться с ритма, поддаться эмоциям.       Они терзают его, мешают, словно лезущие в глаза волосы, раздражают все больше.       Эрмаль кидает на него вопросительный взгляд, но он этого даже не замечает, потому что перед глазами вдруг чуть ярче вспыхивают красные пятна, и ему приходится усилием воли подавить в себе желание поморщиться, прикрыть глаза, сжаться в комок и спрятаться, словно мигающие на сцене прожекторы могут заразить его эпилепсией. Эпилепсией, которой у него нет, никогда не было, не будет, не стоит этого бояться, но у него уже дрожат руки, и он невольно отводит глаза, стараясь не смотреть. Цепь уже запущена и у него холодеет в груди от того, как быстро из ослабевших пальцев выскальзывает контроль, когда на его место начинает прокрадываться страх.       Нужно сосредоточиться, вцепиться в этот момент и не отпускать его, нужно допеть песню, но Фабри уже чувствует, как нарастает нервный пульс сердца, сбивающийся от каждого звука ударных.       Обычно он не позволяет себе думать на сцене, полностью погружаясь в слова и музыку, успокаиваясь их звуками, но сегодня в его голове слишком много всего, и он словно поскальзывается на новых и новых страхах, мечется, ощущая как грязной, смертоносной волной цунами встает перед глазами паника.       Слишком много красного, слишком много людей, камер, направленных на него в эту самую секунду, и если он вдруг оступится —       нет       Ему едва удается сохранить перед камерой спокойное лицо, когда подходит к концу последний куплет, и на мгновение кажется, что он справился, что осталось лишь дождаться пока стихнет музыка и сбежать со сцены. Всего несколько секунд —       — но что будет, когда закончится музыка?       Вместо обычных аплодисментов он уже видит мысленным взором, уже предчувствует ледяную тишину и осуждающие взгляды.       После вчерашнего в это несложно поверить.       Что, если —       Будто в кошмаре, он хочет сделать шаг назад, хочет бежать, чтобы не видеть, не знать что будет, но ноги не слушаются. Он облизывает пересохшие губы, стараясь заставить себя сосредоточиться на песне, не забыть слова и не пропустить свой момент, но с каждым мгновением становится все труднее не паниковать, сердце бешено колотится где-то в горле, и он уперто смотрит прямо перед собой невидящим взглядом, ожидая, когда голос Эрмаля оборвется, и наступит его часть. Выдыхает свои последние слова в микрофон, чувствует, как он едва ли не трескается под его пальцами, сжатыми до побелевших костяшек, и в глазах пляшут красные пятна, не то от света, не то от напряжения. Кто-то из них точно сломается сегодня на сцене, не то он сам, не то микрофонная стойка, в которую он вцепился, как утопающий, потому что уже чувствует, как слабеют колени. Пара секунд. Осталось чуть-чуть, и если он не упадет —       И он не падает только потому, что вдруг ощущает тепло сзади, и свою последнюю строчку Эрмаль произносит практически ему в ухо, рукой обнимая его за плечи, чуть неловко, но уверенно. Лишняя тяжесть могла бы стать последней соломинкой, последней каплей, обрушивающей его вниз, но вместо этого она помогает вдохнуть, и Фабрицио хватается за эту руку, удерживая ее на месте, чувствуя, как разжимаются пальцы на микрофоне. Выдох. И снова вдох.       Широкую улыбку на своем лице он увидит уже потом, на видео и фотографиях в соцсетях, а в этот момент он меньше всего думает о том, как выглядит со стороны.       Он просто держится за эту руку так, как будто и вправду тонет. И пытается дышать.       Они уходят со сцены вместе, и Эрмаль за руку тянет его куда-то вбок, в один из безлюдных коридоров возле туалета, останавливаясь только тогда, когда стихает шум сцены и зрителей. Фабрицио закрывает глаза и обнимает его, пряча лицо в плече, чувствуя, как снова подгибаются ноги и его почти трясет от нервной истерики, от всего этого, от напряжения и страха — за себя, за них обоих, за песню. Как будто все те чувства, которые он держал в узде вчера ночью, когда крепко сжал в руке очередную бутылку и не позволил себе запустить ей в стену, когда думал о чем угодно, кроме своих страхов и своей неуверенности, кроме ужаса перед тем, что будет, если их действительно выставят с фестиваля, теперь, наконец, настигают его, накрывают волной, несущейся с бешеной скоростью, перемалывают его в себе, его хрупкое, хрупкое тело хрустит косточка за косточкой, он теряет реальность —       — Бицио, — тихо произносит Эрмаль ему в ухо, возвращая его в настоящее. — Все в порядке, все уже кончилось, дыши, медленнее, спокойнее, только дыши, пожалуйста…       Его голос успокаивает, или это его рука на спине, движущаяся туда-обратно неспешно, потом чуть выше, зарываясь в его волосы, и Фабрицио находит в себе силы начать считать свои хриплые, неровные вдохи и выдохи, намеренно замедляя их в такт прикосновениям.       Все, что случилось, случилось вчера, а сегодня уже все в порядке, так почему ему чуть не стало плохо на сцене?       — Тебе необязательно все брать на себя, — шепчет Эрмаль, притягивая его к себе вплотную, прислоняясь к стене спиной, чтобы не упасть. — Позволь мне тоже тебя поддержать, мы тут вдвоем, вместе… — Фабрицио молчит, вдыхая запах его парфюма, пряча лицо в его предплечье. Ему так хотелось защитить Эрмаля, вернуть ему улыбку и не дать угаснуть его вере в них, что он забивал этим желанием свое собственное беспокойство, свои страхи и тревоги. И они только что отомстили ему за это, почти устроив ему паническую атаку прямо на сцене. — Знаешь, что меня больше всего расстроило вчера? — откуда-то сверху продолжает Эрмаль, не убирая рук, и его голос вздрагивает. — Мне не нужна была твоя поддержка, не нужно было, чтобы ты держал меня за руку и говорил, что все будет хорошо. Но я хотел, очень хотел, помочь тебе пережить все это… а ты заперся, и буквально, и фигурально. Не позволил.       Фабрицио молча кивает ему в плечо, не находя в себе силы ответить.       И молча стоит дальше.       Это было глупо, но что он может поделать со своим неуместным, ненужным желанием защитить?       Он не знает, сколько прошло времени, и, кажется, мимо них проходит несколько человек, кто-то даже спрашивает, все ли в порядке, но Эрмаль только улыбается и вежливо кивает, одним своим уверенным видом отметая дальнейшие расспросы.       — Ладно, спасибо, — хрипло произносит Фабри, когда, наконец, находит в себе силы оторваться и с трудом поднимает взгляд на лицо Эрмаля, такое же сероватое, как и его собственное, с такими же мешками под глазами, едва прикрытыми смазавшимся тональником, и не слишком тщательно уложенными волосами.       Эрмаль закатывает глаза.       — Хватит, не говори мне этого, — он окидывает Фабри быстрым взглядом, нервно кусая губы, — если тебе лучше, у нас есть немного времени до вечернего интервью, хочешь, вместо ужина возьмем такси и съездим в больницу? Тут недалеко, я смотрел адреса, получишь рецепт на успокоительные и лекцию о том, что ночами нужно спать, а еще неплохо бы иногда есть… кстати о еде, я голоден как волк, может быть, на обратном пути успеем все же —       — Ты смотрел адреса больниц? — перебивает его Фабрицио, немного ошарашенный этим беспокойным потоком слов и не совсем понимая их смысл. — Зачем, тебе же не…       — Нечем заняться было, решил как-то ночью выучить адреса больниц в Санремо, это же такая полезная вещь, точно пригодится в жизни, — язвит Эрмаль, устало кривя губы и отпуская руки. Засовывает их в карманы, недовольно хмурясь, почти обиженно.       Фабрицио выдавливает из себя смешок, который больше похож на всхлип, и целует его. Посреди коридора, посреди разговора, и вопреки всем своим намерениям не переступать больше границ, вопреки всему, потому что в этот момент не может не.       Почти с отчаянием прижимая его к стене, но Эрмаль отвечает спокойствием на его порыв, отвечает мягкостью и нежностью, давая ему опереться на себя и ничего не прося взамен. И Фабри невольно начинает дышать с ним в такт, успокаиваясь окончательно. Улыбается в поцелуй, когда они отрываются друг от друга, и Эрмаль улыбается в ответ, но опускает глаза.       Фабрицио точно знает, что пожалеет об этом, но сейчас у него совершенно нет сил ни на что, в том числе на сожаления, и он почему-то вдруг чувствует себя… хорошо. Просто хорошо.       — У меня успокоительные с собой, а лекцию можешь прочитать мне сам, ты это любишь, — произносит он, когда в коридоре снова слышатся чужие шаги, и приходится отойти в сторону, оставляя между ними более приличное расстояние. — Обойдусь сегодня без врача, идем сразу ужинать.       Эрмаль пожимает плечами, улыбается с легким облегчением, сжимает его руку, чтобы Фабрицио понял, что он рад не тому, что его все же покормят сегодня, а тому, что он уже достаточно оправился, чтобы шутить.       Только взгляд у него снова непонятый, какой-то слишком теплый, и Фабри многое бы отдал чтобы узнать, что же он означает.

ххх

      Но он не спрашивает. Ни про взгляд, ни про остальное. Хочет начать разговор, но потом их уносят заботы о фестивале, гораздо более срочные, чем вопрос их личных отношений, и он решает, что им обоим стоит отвлечься и сосредоточиться на том, ради чего они здесь — песне.       Еще одно выступление, и в этот раз ему гораздо проще дышать на сцене, как будто рука Эрмаля так и осталась на его плечах невесомым присутствием. Как будто они действительно вместе в этот раз, как единый голос, единый организм, и ему больше не страшно.       Страшно пусть будет тем, кто не верил в них.       Завтра уже финал, завтра тяжелый день, но, если Фабрицио будет об этом думать, он сойдет с ума от беспокойства, поэтому он просто вручает Эрмалю бутылку пива и, не обращая внимания на нудеж про «нам нужно выспаться» и «нам нужно подготовиться», вытаскивает его на пустынную вечернюю набережную. Солнце садится, но небо бледное, в облаках, и белые лодки в сумерках покачиваются на волнах, будто призраки. Ветер с моря теплый, но Фабри все равно застегивает куртку, на всякий случай, и с неодобрением косится на Эрмаля, который задумчиво вглядывается в горизонт в своем распахнутом пальто.       — Почему ты не женился тогда? — с легким любопытством вдруг интересуется Эрмаль, и это странная тема для разговора, но Фабрицио не видит смысла одергивать его интерес. Они многое друг другу уже рассказали — между чашками кофе и чая, между прогулками по Риму и ожиданием поезда в Термини, и все потому, что оба умеют задавать вопросы, не залезая в душу. С интересом и сочувствием, а не любопытством, желая понять и излечить, а не расковырять грязными пальцами чужие раны. Но еще много недосказанного, которое они пытаются уловить, понять, иногда случайными фразами задавая направление беседе.       Фабри теперь странно вспоминать, что когда-то он боялся острого языка и осуждения Эрмаля. Тогда он не знал его так, как сейчас, не стирал слезы с его щек и не смотрел на его бледное, усталое лицо в розовом рассветном мареве. Ты можешь рассказать мне все что угодно, сказал как-то Эрмаль, но только теперь Фабрицио полностью понимает, что да, действительно все. И ему совсем не нужно подбирать слова, беспокоясь, что его неправильно поймут, и не нужно бояться, что потом эти слова используют против него в ядовитой насмешке. Доверие — наверное, именно так это называется.       — Брак — это условность, — медленно произносит он, пытаясь вложить свои ощущения, свою внутреннюю убежденность в слова. В песнях это всегда получалось лучше, но, когда Эрмаль смотрит внимательно и молчит, терпеливо ожидая продолжения, это тоже несложно. — Это граница, которую ты сам чертишь, а потом сам боишься переступить. К чему это? Я не люблю ограничения.       — Брак — это уверенность в завтрашнем дне, это надежность, — небрежно произносит Эрмаль, опуская взгляд куда-то вниз, и Фабрицио не может рассмотреть выражение его глаз, ускользающее, как форма пламени. Он усмехается, качая головой, пальцами касается губ.       — Уверенность за счет железных прутьев клетки? Спасибо, я предпочту свободу. Мне нравится, что я могу в любой момент собрать свои вещи и захлопнуть за собой дверь, понимаешь?       — Нет, — Эрмаль поднимает глаза, как всегда, нечитаемые. Но от его взгляда у Фабри почему-то появляется ощущение, что он все же умудрился сказать что-то не то. Что-то, что не следовало говорить, но ведь он просто отвечал на вопрос, верно?       — Вокруг нас слишком много условностей, слой за слоем, мы накладываем их на себя все время, разве нет? Ты можешь стать их рабом, постепенно. Можешь позволить человеку рядом с тобой сделать тебя их рабом. Будешь носить символ этого рабства на пальце и гордиться. Но я хочу быть свободным — мир безграничен, так к чему связывать себе руки? — Фабрицио взвешивает каждое слово, и все равно чувствует себя так, будто упустил что-то. Не сумел объяснить это сжимающее грудь чувство, которое он ощущал когда-то — в те моменты, когда понимал, что от измены его удерживает лишь данное обещание. Что не будь его, он бы давно закрыл за собой дверь и был бы счастливее. Может, и Джада была бы.       Он хочет оставаться рядом с кем-то только потому, что не может представить себя без этого человека, а не потому, что связал себя клятвами, которые теперь не отменишь, и ипотекой, которую платить еще долгие годы.       Верность не имеет ничего общего с отношениями или браком, с обещаниями и клятвами. Фабрицио с ноября не улыбался в ответ девушкам в барах, и никакое кольцо на пальце не заставило бы его это сделать.       — Ты смелый человек, Бицио, — улыбается Эрмаль, возвращая его к реальности, и улыбка у него почему-то невеселая. И немного обреченная. Как у человека, который услышал что-то, чего ожидал, но все не хотел. — Свобода порой слишком похожа на одиночество.       Это болезненная тема для Эрмаля, и Фабри очень хотел бы в ответ сказать, что не стоит так бояться одиночества. Что всегда есть люди, на которых можно опереться, что всегда есть он, и он снова подставит свое плечо, если потребуется. Но есть вещи, которые двум друзьям не стоит произносить вслух, даже если они оба знают, как хрупки границы этой самой дружбы. Тронь — и рассыплются пылью, развеются дымом.       Об этом он и говорил — он не хочет этих границ, и была бы его воля, наклонился бы сейчас вперед, взъерошил темные кудри, поцелуями стер бы неприятные мысли и объяснил бы все, что не объяснить словами, чтобы им не мешали все эти недомолвки. Но эту границу нарисовал не он, эта граница нужна для Эрмаля и его душевного равновесия, поэтому он не смеет ее трогать.       Он решил, что сейчас их участие в соревновании важнее их личных отношений. Он решил, что в любом случае не сделает больше ни единого шага, что сейчас ход Эрмаля в их метафорической партии и нужно дать ему время и пространство. Он решил —       Он много чего решил, чтобы убедить себя, что здесь и сейчас он вовсе не трус, который просто боится сделать то, что хочет.       Расстроенный взгляд Эрмаля и его неубедительная улыбка оседают в памяти легким чувством вины. Что он сказал не так? О чем не догадался? Быть может, ему нужно было сказать что-то про Сильвию, но он все еще не хочет упоминать ее имя вслух, ревниво и настороженно опасаясь его звучания даже после того, как Эрмаль вслух признал, что эта история получила свое логическое завершение.       — А ты почему не женился? — вместо этого спрашивает Фабрицио, чтобы отвлечься от своих невеселых мыслей. Этот вопрос он хотел задать еще летом, когда Эрмаль сказал, что они с Сильвией вместе девять лет. Девять — это огромная часть жизни, и слишком много, чтобы просто оставить позади, закрыв за собой дверь. Девять означают, что она всегда будет в его сердце, даже если он этого уже не хочет.       Фабрицио не тешит себя иллюзиями, он знает — если бы Сильвия не приняла это решение, Эрмаль так и метался бы между Миланом и Римом, не в силах разобраться в себе, что бы он там не рассказывал про ощущение увядающих отношений. И глупо было бы его в этом винить. Фабри и сам уже давно перестал понимать что это между ними — дружба, замешанная на влечении, безответная влюбленность, которая пройдет к весне, связь крепнущая день ото дня, от разговора к разговору, от взглядов и прикосновений. Это что-то затягивает, как в омут. И его, и Эрмаля. Но Эрмаль больше любит клетку, и разве смог бы он сделать шаг наружу сам?       — Для такого вопроса я слишком мало выпил, — усмехается он, тем временем, встряхивает кудрями и отпивает из своей бутылки, уставив невидящий взгляд куда-то за лодки. — Потому что так получилось. Я был осторожен в начале наших отношений, первые несколько лет я ждал, что вот-вот все рассыплется песком в руках, а потом… потом я привык. И боялся изменений, наверное, — Эрмаль пожимает плечами, поворачиваясь лицом к Фабрицио, окидывает его взглядом, который Фабри уже не раз мысленно называл странным, потому что в нем — какое-то совершенно несвойственное Эрмалю выражение, и не так-то просто разгадать что на самом деле прячется на дне его глаз. — Но я знал, конечно, что этот шаг мне придется сделать. И я собирался… этим летом. Но этим летом было уже поздно.       Фабри неловко опускает голову, потому что не знает, что сказать. Ему не за что просить прощения, но он все равно чувствует себя виноватым, что он стал невольным катализатором, когда жизнь Эрмаля действительно распалась, тихо и неспешно осыпаясь из рук сухими листьями.       — Фабри? — произносит он, чуть тише, и Фабрицио послушно поднимает глаза. Сиреневые сумерки обволакивают лицо Эрмаля нежным светом, затихший ветер едва гладит его кудри, загадочно поблескивает горлышко бутылки. — Я рад, что так получилось. Рад, что в конце концов мы снова оказались здесь… вместе. Жизнь давно научила меня, что что-то стоящее рождается только из боли. Год назад я не был тем человеком, который может выиграть Санремо, и дело тут совсем не в песне и не в популярности… — он усмехается, барабанит пальцами по бутылке. — Просто сейчас я совсем другой человек. Благодаря тебе. Ты понимаешь, что я хочу сказать?       — Примерно, — Фабрицио с трудом сдерживает улыбку. — Я бы сказал тебе то же самое, но всего одним словом. Спасибо, кажется, так оно произносится? Ты поправь, если что, я знаю, ты любишь поправлять мой итальянский…       Эрмаль закатывает глаза, пихая его локтем в бок, но тоже улыбается.

ххх

      — Я совру, если скажу, что мне неважно, чем закончится завтра, — признается Эрмаль чуть позже, когда они возвращаются обратно в гостиницу. Санремо не спит, мигающие огни неприятно бьют по глазам после пляжа, неяркого в своих сиреневых отсветах.       Фабрицио ерошит ему волосы.       — Мне неважно, — он безразлично пожимает плечами, но тут же понимает, что слукавил. Ему действительно неважно получат ли они приз, признание и голоса зрителей, ему важно увидеть, как зажгутся снова глаза Эрмаля и как он улыбнется снова, стирая из души вчерашние раны. — Ладно, мне не совсем неважно… — поправляется он, и Эрмаль с любопытством переводит на него вопросительный взгляд, но Фабри лишь пожимает плечами и не произносит вслух ничего, чтобы не объяснять ту странную решимость, которая родилась в нем в ту самую ночь. Злость, пережженная, переплавленная в волю к победе. Завтра он сделает все, чтобы они унесли с собой этот трофей, и если они победят, то слезы Эрмаля будут этапом на их пути к вершине, а не ужасающей несправедливостью мира.       Впрочем, в любом случае, прощать этот мир он все еще не готов.

ххх

      Эрмаль обнимает его перед тем, как зайти в свой номер, Фабрицио целует его не то в щеку, не то в шею, и не сразу отпускает. Ему нравится то, с какой легкостью теперь он может касаться, нравится, что Эрмаль сам шагает навстречу и сладко вздыхает, прижимаясь. Как будто он тоже не против исследовать физический аспект их дружбы, как будто тоже чувствует это тепло во всем теле и искорки по коже, когда они оказываются чуть ближе, чем следовало. Как будто готов сделать тот самый ход в их затянутой шахматной партии.       Но не делает.       Фабри выбирает просто погладить его по щеке и отпустить с улыбкой.       Эрмаль приоткрывает рот, как будто хочет что-то сказать, пригласить внутрь, и Фабрицио уже точно знает, что согласится, хотя только что убедил себя, что не стоит этого не делать. Невольно рассматривает его губы, тонкие, обветренные, невольно облизывает свои, пересохшие, и скорее чувствует, чем видит короткое движение навстречу.       В следующий миг громко хлопает дверь в коридоре, и Эрмаль отталкивает его так резко, что он едва не теряет равновесие. Неловко поправляет куртку, краем глаза глядя на удаляющуюся от них фигуру в черном костюме. В ночь перед финалом никому не спится.       — Спокойной ночи, — желает Эрмаль со вздохом, закрывая за собой дверь.       Фабрицио кивает ему и прикрывает свою чересчур громко, злясь на себя за эту слабость.

ххх

      Финальный день пролетает мимо как пейзаж из окна скоростного поезда. Фабри успевает только сосредоточиться на моменте традиционных объятий перед выходом, позволяя этому ощущению заземлить себя, а потом сразу происходит слишком много всего, так много, что он не успевает опомниться — белый свет в лицо и шум вокруг, снова музыка, и нервы напряжены до предела так, будто на них кто-то смычком играть собрался.       Единственная мысль, за которую он цепляется, сжимая зубы и натянуто улыбаясь в камеру — это то, что этот мир, или высшие силы, или судьба, если так называть ее удобнее, все еще должны ему, им с Эрмалем, за все пережитое в две первые ночи. Это все не могло быть зря, не должно быть зря, и Фабрицио даже не замечает, как до боли сжимает пальцы, пока Эрмаль не пихает его локтем и не морщится, показывая красные отметины на своей руке.       Сердце отсчитывает удары, пока ведущие тянут с объявлением победителя, и мир словно останавливается на мгновение, давая ему больше времени потомиться в нервном предвкушении. Вдохнуть, чувствуя, как воздух замирает где-то в горле.       Услышать имя Эрмаля на губах ведущего.       Выдохнуть.       Спустя долгие годы после того, как он в последний раз вдохнул воздух полной грудью, прижимая к коже острие шприца, ощущая, как по венам разливается чистый, неразбавленный кайф, Фабрицио снова ощущает этот взрыв в груди, этот сладкий вкус, эту расслабленность после напряжения, совсем как оргазм. Эйфория.       Он вдыхает, шагая со сцены, он выдыхает через пару секунд, выдергивает конфетти из волос Эрмаля, смеясь, и все никак не может спуститься обратно на землю. Наркотический полет щекотал нервы страхом разбиться раз и навсегда, а этот больше похож на плавное планирование с вершины, и он может замедлить его на сколько угодно, игриво ловя потоки ветра крыльями, снова взмывая вверх и глотая что-то из предложенной бутылки, чтобы утолить внезапную жажду.       Это что-то оказывается вином, но он уже и так пьян — победой. Их победой, и почему-то это чувствуется не как победа, разделенная на двоих, а скорее как умноженная на два или возведенная в квадрат, потому что помимо своей радости он чувствует, как рядом вибрирует счастьем Эрмаль.       Его глаза будто сияют звездами, и это самое лучшее, что Фабрицио видел в последние дни.       Эрмаль смеется, убирает с лица кудри, глотает вино, ловит на себе его взгляд и его улыбка становится еще шире, еще немного солнечнее.       Фабрицио импульсивно хватает его за руку, утаскивая из шумной толпы на пару минут. Больше всего на свете он хотел бы закрыться сейчас вдвоем в одном номере, забыть на всю ночь про сложности между ними, про горечь и про недосказанность, про все препятствия и реальную жизнь, которая диктует свои правила. Забыться, совсем как год назад, и снова шагнуть в это сладкое безумие.       Но в этот раз они не могут, у победителей есть обязанности, он хорошо это понимает.       И все же, хотя бы пара минут.       Эрмаль целует его первым, сжимает его руки в своих и улыбается, не может перестать улыбаться.       Фабрицио смеется, разрывая их губы.       Ход сделан.       — Я жду, когда ты уже скажешь «я же говорил», — шутит он, но не дает Эрмалю ответить, губами касаясь его горла, мягко, чтобы не оставить красных следов.       — Не скажу, — выдыхает Эрмаль, запрокидывая голову назад, разрешая.       В этот момент очень многое хочется сказать, и еще больше нужно сказать, но Фабри все еще парит где-то над землей и вместо этого просто улыбается, вглядываясь в темные глаза, искрящиеся теплом. Мгновение кажется бесконечным — и за него они успевают поговорить без единого звука.       Но шум позади напоминает о том, что им пора возвращаться, принимать поздравления и шутить на камеру всю ночь.       — И что теперь? Кто мы теперь? – негромко спрашивает Фабрицио, перехватывает Эрмаля за запястье прежде, чем они успевают сделать шаг наружу, вынырнуть из своего мира, сбежать от этого разговора. В который раз.       Эрмаль поднимает на него свои бесконечные глаза, спиральной лестницей уходящие в темноту.       — Мы друзья, Фаббри. Очень близкие. Я люблю тебя, ты же знаешь?       Он имеет в виду не романтическое люблю, конечно, но все равно это признание — горячей волной по всему телу, и Фабрицио улыбается, не находя в себе сил на обиды.       — Быстро же тебя сносит, — поддразнивает он, намекая на их предыдущий разговор с признаниями. — Пара глотков вина и все?       Может быть, завтра он снова будет мрачен и решит, что ему мало такого признания, но сейчас… сейчас между ними что-то, что превосходит слова, мысли, чувства. Фабрицио просто тянется за последним поцелуем, а эйфорическое чувство счастья не отпускает, кружа ему голову.       — Может быть, друзья с привилегиями, или как сейчас называет такое молодежь? — продолжает Эрмаль, смеясь ему в губы.       — Это предложение? — усмехается Фабрицио, сжимая его пальцы в своих напоследок.       — Подумай над ним, — шепчет Эрмаль ему в ухо уже на пороге.

///

— У меня есть один довольно неприятный недостаток — я подстраиваюсь под людей. Если я знаю, чего хочет от меня человек, я скорее подыграю ему, чем буду отстаивать свои интересы… может быть потому, что слишком боюсь, что иначе останусь один, может быть, мне просто нравится быть тем, кем меня хотят видеть, а не самим собой. — И из-за этого вам и было больно? — Да, в какой-то момент мне тяжело было осознать, что в наших отношениях нет места признаниям в любви, и что у них нет будущего. Кратковременная интрижка, не более, как бы я ни мечтал о чем-то другом. — Звучит ужасно. После этого вы разорвали с ней отношения? — Нет. Я не смог бы. Слишком тяжело отказаться от единственного светлого луча в своей жизни. Я просто согласился на предложенные условия игры. — Интересная метафора, насколько я помню, в своем недавнем интервью Фабрицио Моро назвал лучом света вас. — Действительно, интересное совпадение.