un'altra canzone (per noi)

ti ho chiamata a bassa voce ma tu non mi rispondi fra tutti i cuori in giro dimmi in quale ti nascondi

— Эта песня звучит очень меланхолично. — Меланхолия — это далеко не всегда плохо. Но эта песня не о ней и не о безликой печали, она о поиске.

///

Апрель 2018, Милан       Март и половина апреля пролетают незаметно в заботах об альбоме, и у него, и у Эрмаля, который пишет что-то новое, но упорно не показывает, отшучиваясь и таинственно улыбаясь. Фабрицио делает вид, что ему все равно, и смиряется с тем, что не будет первым, кому выпадет послушать эти песни. С чего он вообще на это надеялся? Может быть потому, что сам все чаще скидывает Эрмалю обрывки, наигранные на пианино долгими вечерами, пока еще даже не песни — предвкушение песен. У него пока нет времени сесть и заняться ими, но они уже крутятся где-то в подсознании, и он чувствует, что стоит лишь позволить им вырваться, как они хлынут на бумагу потоком нот и звуков, вдохновленные мечтами, снами и чуть-чуть — реальностью.       После Санремо между ними словно рухнула стена отчуждения, и Фабрицио каждый раз невольно улыбается, понимая, что он может просто написать пару слов, и получить в ответ шутку и дурацкий смайлик. Может позвонить и пожаловаться на низкое давление, на пробки в Риме, и узнать все про отвратительный дождь в Милане и соседей, которые опять не спят в семь утра. «Семь утра, Фаббри! Ты понимаешь, семь, я в это время только пытаюсь заснуть, а они бегают по всему дому, кричат и отравляют мне жизнь.»       Они за весь год не написали друг другу столько сообщений, сколько за этот месяц.       Короткая встреча в Порто только подтверждает эти новые, более близкие отношения — Эрмаль улыбается чуть теплее, чуть шире, чуть чаще тянется за прикосновениями.       Вместо ночного сна вытаскивает его на прогулку, к морю, и до полуночи отвлекает от зевков и усталости разговорами. Странно, что у них еще остались темы, что они еще не все знают друг о друге даже после часовых бесед по телефону, после откровенностей, произнесенных в полуночных сумерках. Фабрицио в такие моменты облокачивается на подоконник, вглядываясь в рассеянный свет фонарей, замедляет речь, обдумывая свои слова. Рассказывает о вещах, которые давно хотел бы произнести вслух, но некому было, и слышит в ответ прерывающееся дыхание в трубке, по напряженному молчанию ощущает, что его внимательно слушают. После Санремо взаимопонимание дается им легко, хотя разговора про отношения они все еще избегают, раз за разом замалчивая паузами моменты, в которые он мог бы начаться. Эрмаль, наверное, ждет его ответа, сделав свой шаг, а Фабри ждет чего-то другого, сам не до конца понимая, чего, растягивая время в этом непонятном состоянии между дружбой и не-дружбой, словно надеясь, что пока он думает, этот путь успеет свернуть в другую сторону.       Эрмаль, хоть и прячет все свои чувства как улитка в ракушке, время от времени все равно показывает, что совсем не равнодушен. Разве не он ездил в Рим ради короткой встречи, рискуя в очередной раз рассориться с Сильвией? Разве не он на сцене Аристона заметил, как сильно Фабри нужен был этот шаг, его рука на плечах и поддержка, хотя и сам волновался не меньше? Разве не он всегда находит время позвонить и сам предлагает встретиться? Куда чаще, чем сам Фабрицио, который далеко не всегда обращает внимание на то, сколько времени прошло с последней встречи, теряясь в повседневных заботах и живя мыслью о том, что совсем скоро они будут вместе целый месяц, готовясь к Евровидению.       Эрмаль все чаще смотрит на него тем самым странным взглядом, все чаще обрывает фразы, как будто что-то не договаривает, и сложно не заметить, что его что-то мучает. Что-то, что он пока не решается произнести, а Фабри не решается его торопить, надеясь, что пока он тянет со статусом отношений, Эрмаль передумает насчет своего предложения. А может быть, он просто сам себя обманывает, сам придумывает ложные надежды, и когда они обрушатся ему на голову, это будет даже больнее, чем той зимней ночью, когда Эрмаль предлагал себя в обмен на тепло и близость, словно ожидал, что иначе его выставят на улицу.       Но он все равно надеется, не в силах устоять перед соблазном. Влюбленность с надеждой всегда идут рука об руку, а тут еще и чертова весна со своими чарами.       Фабрицио обнимает его чаще, проводя ладонями по спине, бокам, забираясь пальцами под куртку, чтобы почувствовать, как Эрмаль вздрогнет от прикосновения, и потом посмотрит на него немного обиженно — издеваешься? Да, пожалуй, он издевается. Он не дает прямого ответа, не дает предлога взорваться скопившемуся между ними напряжению, напротив, лишь подкармливает его жестами, взглядами, намеками, растягивая этот сладкий момент незнания перед тем, как им все же придется сделать выбор.       Фабри привык показывать свои чувства через прикосновения, и пока он пытается заставить Эрмаля передумать, прикосновений между ними становится все больше. Пальцы в волосах, поцелуи в щеки и шею, от которых Эрмаль каждый раз замирает на пару мгновений, словно ожидая продолжения, объятия, все более длинные.       Фабрицио ведь никогда, с первой ночи их знакомства не скрывал своих желаний. Он лишь отложил их в коробку, пока думал, что они не нужны им обоим и только помешают дружбе. Но Эрмаль — сам по себе коробка, шкатулка с двойным, тройным дном, с миллионом потайных ящиков, в каждом из которых можно наткнуться на ядовитую змею, и порой это интригует, а порой выматывает. Он не может быть уверенным в желаниях Эрмаля, он не знает почему тот вдруг перестал их отрицать, и надолго ли это. Может быть, это расставание с Сильвией, одиночество и чувство вины, может быть, это пройдет через неделю, и он опомнится, с легким ужасом вспоминая события последних дней как страшный сон. Может быть, это просто эксперимент для него, любопытство, которое зудит под кожей и не успокаивается, пока он не попробует. Может быть, может быть, может быть все что угодно, и Фабрицио не уверен, что хочет быть для него интересным опытом, лекарством от одиночества или еще чем-то.       Глубоко в душе, где-то в непроглядном мраке, все еще живет наивный мальчик, который просто хочет, чтобы его любили. Чтобы новая вечная любовь действительно оказалась вечной, а не прошла через пару месяцев, оставив за собой лишь горечь и чувство вины за то, что не сложилось, снова не сложилось, будь то из-за его графика, характера или просто из-за него. Фабрицио все еще немного верит в сказки, пусть в его жизни они раз за разом и оборачивались кошмарами. Без этой веры он не может существовать, эта вера помогает ему подниматься с кровати по утрам, помогает рассказывать детям истории, писать песни, а потом петь их со сцены и не быть при этом лицемером.       Наливая утром чай в гостинице, Фабрицио бездумно смотрит в его зеленые недра, и корит себя за этот максимализм. Кто-то другой согласился бы на компромисс. Кто-то другой взял бы то, что предлагают, даже если это совсем не то, чего он хочет.       Но зачем ему Эрмаль, если любить себя он не позволит?       Эрмаль касается рукой его запястья.       — Фаббри? — насмешливо хмурится он. — Ты уже пять минут размешиваешь сахар, у меня сейчас голова взорвется от этого непрерывного звона.       — Прости, — мрачно улыбается Фабрицио и останавливает ложку, вспоминая, что сахар даже не положил.       Он знает, чего хочет. Он знает, что не согласится на меньшее. Но еще он знает, что никогда не был сильнее своих соблазнов, вместо того чтобы сказать «нет», доводил их до предела, до сих пор доводит, каждой сигаретой отрезая свой срок. Он не доверяет себе, поэтому приглашает сразу несколько их новых знакомых выпить вечером, чтобы не оставаться больше с Эрмалем наедине.       Знакомства оказываются очень приятными, едкие ремарки явно обиженного Эрмаля — не очень, но срок снова оттягивается, давая им обоим еще немного времени, когда они расстаются в португальском аэропорту.

ххх

      Апрель пролетает, в следующий раз они встречаются в Ассаго.       И эта встреча как взрыв.       Фабрицио не знал, не задумывался раньше, что на сцене Эрмалю открываться другим проще, чем в жизни, что именно там он искренне, не сдерживаясь, смеется и плачет, обнимает его за плечи и целует в щеку, улыбаясь ярче софитов им в лицо. Фабри поспешно уходит со сцены, не обращая внимания на пальцы, скользящие по руке, не сразу отпуская, как будто он хочет попросить его остаться. Но это его концерт, и меньше всего на свете Фабрицио хочет смещать луч прожектора на себя.       Лучше смотреть на него из-за кулис, не пряча улыбку, которую здесь, в полутьме, никто не разглядит, и никто не сфотографирует, никто не будет потом обсуждать, анализируя и растаскивая на кусочки. Прячась за кадром можно даже представить себе, что все эти песни — ему, что когда Эрмаль поет gravita con me, он тоже вспоминает их лето и неумолимое притяжение, что кусочек рая — это у него в глазах, и каждую мечту он разделит с ним, не с кем-то другим. Фабри даже становится смешно, когда он понимает, что именно об этом сейчас думает каждая вторая девочка там, перед сценой, повыше поднимая руки, чтобы заметили именно ее.       Но взгляд Эрмаля скользит мимо. О ком он думает? О Сильвии, которая тоже пришла его поздравить сегодня?       После концерта у Эрмаля влажные, растрепанные кудри, светящееся лицо — он будто излучает радостную энергию, щедро разбрызгивает ее во все стороны. Не может удержать в себе, и почти подпрыгивает на ходу, несмотря на усталость. Он идет по коридору, раздавая улыбки, получая поздравления, и Фабрицио чувствует себя немного в тени на этом празднике жизни. Он стоит чуть сбоку, облокотившись на стену, и его неумолимо тянет вперед, обнять, хотя бы просто обнять его — но кто он? Лишь один из многих, кому достанется лучик его внимания. Один из толпы друзей, собравшихся здесь, ведь они все его друзья.       Коридор постепенно пустеет, разговоры затихают. Эрмаль беспокойно ищет что-то (кого-то?) взглядом, и Фабрицио невольно улыбается, когда понимает, что его. И шагает вперед, выныривая из тени на свет солнца, яркого, слишком яркого, почти обжигающе светлого.       — Бицио! Вот ты где, — восклицает Эрмаль, явно не в состоянии говорить спокойно, под его кожей будто бурлит энергия, набранная во время концерта. Фабри знает это ощущение, знает, каково это — когда кажется, что еще секунда — и ты сможешь взлететь, и плевать на усталость, на боль в связках и едва поднимающиеся ноги. Это краткая эйфория, которая быстро сменится упадком сил.       — Где мне еще быть? — усмехается он, неловко переступая с ноги на ногу. — У нас были планы после концерта, если ты не забыл.       — Это ты вечно забываешь про меня, — заявляет Эрмаль, и не дает ему возразить, хватая за руку и буквально затаскивая за собой в гримерку. Захлопывает дверь, вжимая его в нее всем телом. Поднимает глаза, искрящиеся, пьяные аплодисментами и чужой энергией, и Фабрицио невольно вспоминает, что точно такие же они были у него и год назад — искренние, без единой мысли, без тормозов и сомнений. Он знает, что сейчас будет, и у него есть пара мгновений, чтобы успеть оттолкнуть, отступить в сторону, сбежать за дверь… но вместо этого он подается вперед.       Эрмаль целует его жадно, лихорадочно, как будто боится, что Фабри сейчас передумает. Хочется напомнить ему, кто из них двоих обычно играет в недотрогу, целует, а потом отталкивает, прижимается, а потом держит на расстоянии вытянутой руки; но сейчас не до обид и не до объяснений.       Возможно, им стоит поговорить. Как двум взрослым людям, которые способны решать свои проблемы, а не прятаться от них по углам, отводя глаза друг от друга и боясь откровенности больше, чем молчания. Но вместо этого Фабрицио лишь отвечает поцелуем на поцелуй, забываясь.       В движениях Эрмаля нет ни следа неуверенности, скованности, он словно отпускает себя на волю — едва слышно вздыхает, когда губы опускаются ему на горло — Фабри еще помнит, как ему нравится сочетание нежности с болезненными укусами, но сдерживается, не решаясь оставлять следы. Они и без того оба потерялись за пеленой влечения, замешанного на срочности, на страсти, которую оба сдерживали так долго, что теперь она готова вырваться наружу взрывом, несдерживаемым, неконтролируемым, неизбежным. Обжечь их обоих.       Эрмаль прижимается сильнее, трется бедрами, вздрагивает от каждого прикосновения как от разрядов по телу, кусает губы, то свои, то чужие. Слишком остро ощущается кожа на коже, пальцы, путающиеся в волосах, вдохи и выдохи горячей дрожью по телу.       — Это так… странно, — выдыхает он, прижимаясь лбом ко лбу, чтобы на мгновение перевести дух. Эрмаль вечно портит все разговорами. Мыслями. Неужели ему настолько сложно отпустить себя и не думать? Фабрицио делает все, чтобы он перестал — сильнее сжимает его бедра пальцами, направляя, занимает его рот поцелуем, горячечным, почти болезненным, но этого недостаточно. — Странно, что я никогда в жизни раньше… — он прерывается на стон, коленом упирается в стену, чтобы прижаться еще ближе, — …не хотел такого, не думал, что захочу. Никогда, никогда в жизни… да, Фабри, пожалуйста, — почти умоляющим шепотом, и его движения становятся все более дерганными, лихорадочными, — …но правду говорят, что в жизни нужно пробовать все —       Фабрицио отстраняется, рассматривая его раскрасневшееся лицо, красные от поцелуев губы, едва заметные следы на горле, всем телом ощущая его желание, его возбуждение.       Они начали с пьяной страсти, они обманывали друг друга год, то поддаваясь, то отступая. Игра в кошки-мышки, но в этой игре победителя не будет. Эрмаль наконец-то признал свои желания, вслух сказал, чего он хочет, и, сам того не зная, ответил на тот вопрос, который так долго крутился в голове у Фабрицио, мучая его одним своим присутствием. Для Эрмаля это прежде всего эксперимент. Любопытство. Если ему понравится — а Фабри точно знает, что он сделает все, чтобы ему понравилось — эксперимент может повториться, продолжиться ради острых ощущений и новых удовольствий.       Готов ли он позволить себя использовать?       Он прикрывает глаза и легко может представить, как это будет — разворошенная постель, переплетенные руки, рассыпающиеся по подушке темные кудри, зацелованные до боли губы и влажные стоны на пределе, шепот ему в ухо, биение сердца рядом, ближе некуда — все, что он так хотел, все, что он так долго себе представлял. А потом, едва пульс успокоится — каменеющая на глазах спина и взгляд подергивается льдом, пока Эрмаль торопливо застегивает рукава рубашки и убегает куда-то по своим бесконечным делам, которые не ждут. И может быть, за этим льдом и прячется что-то другое, такое же больное, как и в его душе, но какой от этого толк, если оно так и останется там, в глубине.       Очень просто представить, как Эрмаль кидает на него взгляды из-под ресниц и облизывает губы, как откидывает волосы назад перед тем, как опуститься перед ним на колени, как стонет и рвано дышит, а потом отворачивается и делает вид, что его чуть ли не заставили. Что он и не хотел совершенно, и это все Фабрицио, не то как темный колдун, не то как банальный насильник, опять виноват в его слабости.       Может быть, это всего лишь его давние страхи, старая травма, которая просыпается порой в голове и смотрит на него глазами парня из прошлого, который тоже никак не мог разобраться с тараканами в голове и в конце концов решил, что с девушками проще. И с девушками действительно проще.       Может быть, Эрмаль совсем не такой и у них вдвоем все будет совершенно по-другому, но Фабрицио не умеет быть слепым оптимистом. Рано или поздно дверь за кем-то из них захлопнется слишком громко, оглушительно навсегда, и не останется уже совсем ничего, даже дружбы. Какая уж тут дружба. И Фабри так и будет жить дальше со своими ненужными чувствами, воспоминаниями, снова окунется в омут злости и обиды, и все светлые песни про любовь, которые только начали расцветать в его душе, завянут, отравленные.       Нет, он не готов к этому, он не позволит, он не будет, он отстранится и уйдет, сию же секунду —       Эрмаль мягко улыбается ему в губы, не разрывая поцелуя, и мысль растворяется в голове, окутанная чарующим дурманом.       Он уже никуда не уйдет, и ладонь ошейником ложится чуть выше ключиц, когда Эрмаль поднимает глаза, чтобы сказать еще что-то. Взгляд у него задумчивый и неожиданно ясный, ищет что-то в его лице напряженно, и Фабрицио не выдерживает, затыкает его новым поцелуем, потому что не хочет слышать еще что-нибудь про то, как интересно ему все попробовать. Исследователь, мать его.       Вежливый кашель и стук в дверь разрывают момент, Эрмаль отшатывается назад, спотыкаясь о собственные ноги, чуть не падая.       Фабрицио с трудом отлипает от двери, не находя в себе сил на беспокойство.       — Эрмаль? — Марко заглядывает в комнату, и по его лицу сложно понять, что именно он думает. Эрмаль, наверное, все равно пытается, но Фабрицио плевать. — Тут оператор, тебе нужно дать короткое интервью после концерта. Для диска, помнишь?       — Да… — потерянно отвечает Эрмаль, отводит волосы со лба, кидает короткий взгляд на Фабри. — Но… знаешь что, скажи им, что я слишком устал сегодня. Обойдемся без интервью.       Фабрицио теряется между приятным удивлением от этого жеста и принятым решением. Но решение побеждает.       — Не стоит, — вмешивается он прежде, чем Марко успевает возразить. — Иди, я подожду. Это пять минут, и ты потом пожалеешь, если откажешься.       — Глупости, я ни о чем не буду жалеть, — хмурится Эрмаль, но Фабри подталкивает его к выходу, и Марко открывает дверь шире, пропуская их.       — Иди, — повторяет он, и ждет, пока оба скроются за поворотом. Чтобы развернуться, подхватить свои вещи из соседней комнаты, и успеть уйти.       Нет, он никому не позволит себя использовать. Даже Эрмалю.

ххх

      На улице Фабрицио останавливается, чтобы выкурить сигарету, и делает вид, что не замечает вибрацию телефона в кармане. Ему нужно все обдумать, и как удачно, что Эрмаль не знает даже, в какой гостинице он остановился.       Радиомолчание — лучший выход.       Фабри идет по улице, медленно, не глядя на прохожих, и понимает, что устал. Устал от бесконечных качелей от надежды к отчаянию, устал от игр, обманов, разговоров и мыслей. Устал от этих отношений, которые могли бы быть прекрасной дружбой, если бы не были с самого начала испорчены влечением. Впрочем, для него бы ничего не изменилось, если бы их первая встреча прошла по-другому, а вот Эрмаль бы жил спокойно и дальше… пока не споткнулся бы однажды о другого человека. А может, ему бы повезло прожить еще сорок лет и ни разу не усомниться в себе. Жизнь порой очень странно бросает кубики.       Телефон продолжает вибрировать — Эрмаль, когда хочет, умеет быть упертее осла и назойливей журналистов. Наверное, стоит ответить ему, но слова разбегаются из головы, как и каждый раз, когда он пытается говорить о своих чувствах, не используя музыку. И он никогда не умел извиняться. Он даже не уверен, стоит ли ему извиняться.       Мучительно текут секунды, пока он едет в трамвае, нервно постукивая ногой по ножке сидения, так, что сидящая рядом девушка все косится на него, будто собралась уже звонить в скорую. Мучительно поворачиваются в голове фразы, то звучащие как прощание, то как обвинение, то как обида — все не то. Только подъезжая к своей остановке он вдруг вспоминает, что совершенно незачем выдавливать из себя сопротивляющиеся буквы, пытаться выстроить их в предложения так, чтобы Эрмаль все понял.       У него уже все написано.       Странно, что спустя столько времени он еще помнит про неотправленное сообщение, но сегодня не зря все ему напоминает про ту ночь. Фабрицио находит его в черновиках, лежа на кровати в своем номере, и быстро, чтобы не передумать, набрасывает что-то вроде предисловия. Что-то, объясняющее этот поток сознания.       В ночь нашего знакомства я написал тебе сообщение, но так и не отправил. Прошло много времени с тех пор, я узнал тебя лучше. Многое изменилось. Но кое-что осталось прежним.       Он презирает себя за эту сентиментальность, за желание объяснить несмотря ни на что, оставить между ними ясность, а не молчание, но все равно нажимает на кнопку «отправить». Так зло, будто пытается выдавить экран. Смотрит на то, как около сообщения появляются две зеленые галочки — Эрмаль открыл и читает. Легче не становится, становится еще хуже, хочется швырнуть телефоном в стену, взять все свои слова обратно, запихать их в глубину души, затолкать, скомканные, бесполезные и ненужные. Не нужные Эрмалю, которому сейчас будет не то неловко, не то противно, и уж точно не нужные ему самому. Вот только избавиться от них никак нельзя, они уже у него под кожей, вырезаны изнутри чем-то тонким и острым, не дают ему дышать, жить, смотреть в окно и видеть там голубое небо. Он пробовал забывать, он пробовал не думать, только что он попробовал отпустить — и все равно, все равно они в голове, каждое слово, потому что он прекрасно помнит, что писал тогда, едва попадая пальцами по буквам. И прекрасно помнит, что чувствовал, так, словно это было только вчера. Прошло больше года, а его никак не отпустит. Что с ним не так?       Фабри не кидает телефоном в стену только потому, что не хватает сил в безвольно опустившихся руках, не смотрит больше на экран, только подхватывает снова куртку и выходит на улицу. В темноту, в свежесть и куда-нибудь подальше от самого себя. Так далеко, как только сможет убежать.

ххх

      Красный.       Желтый.       Синий, белый.       Яркими пятнами по лицу, рукам, по стенам — мгновение, и уже зеленый с сиреневым, отвратное сочетание, но не все ли равно? Фабри нажимает пальцами на глаза, лишь бы не видеть эти мечущиеся огни, но под веками вспыхивают другие, и никуда не деться от этих красок, этих болезненно-ярких вспышек. Мельтешение перед глазами нервирует, заставляет, как всегда, думать об эпилепсии, которой у него нет, но лишь пока нет. Чтобы заглушить беспокойство — еще один глоток виски.       Еще один глоток виски, и можно снова налить себе полный стакан. Бармен полчаса назад отдал ему всю бутылку, закрывая глаза на его состояние из-за пары лишних купюр. Вот на что он работал все это время. Вот ради чего он выпускает альбомы, срывает голос на концертах и падает от усталости после них — чтобы без проблем надраться в баре, если понадобится, если настолько муторно, что даже нет сил позвонить кому-то из друзей, попросить разделить с ним эту бутылку. Какая высокая цель. Фабри усмехается, допивает этот глоток, наливает себе еще, стараясь не смотреть по сторонам. Ему плевать сейчас, кто на него смотрит, кто его видит, лишь бы никто не трогал.       Но ему нужно, чтобы вокруг были люди. Это почти физическая нужда, ведь напиться он мог бы и в номере, но в номере тихо, пусто, хочется выть от тоски, ударить кулаком в стену, а здесь — музыка и жизнь. Не его жизнь, но ему пока хватит и иллюзии.       Телефон опять начинает вибрировать, и он трусливо отключает звонок, не глядя на экран. Он не хочет слышать Эрмаля, не хочет слышать его неловкие объяснения и отвратительную тишину, которая непременно повиснет. Он пожалел уже сто раз о том, что отправил это сообщение. Он вообще ничего не хочет.       (Это вранье. Он хочет, отчаянно хочет, чтобы Эрмаль сейчас появился у него за спиной, теплый, надежный и такой родной, чтобы обнял сзади, прижался грудью к спине и положил подбородок на плечо. Обхватил рукой покрепче, как тогда, в Санремо, и просто помолчал с ним. И он хочет, конечно же хочет, чтобы потом он повернул его лицо и поцеловал, медленно и неторопливо, давая прочувствовать каждое мгновение, попробовать его на вкус и запомнить навсегда. Чтобы сказал, что не уйдет. И чтобы действительно не ушел. Но жизнь приучила Фабрицио держать свои мечты в узде, поэтому, пожалуй, ему хватит и простых объятий. Но Эрмаль у себя дома, далеко отсюда. Пусть и в том же городе.)       Нет, он ничего не хочет.       Из телефона вдруг что-то шуршит и Фабрицио нехотя поворачивает голову. Палец соскользнул. Вместо того, чтобы отменить очередной вызов, он принял его.       Черт.       Лицо Эрмаля на экране, улыбающееся, веселое — это летняя фотография, из тех времен, когда они оба были гораздо счастливее и беззаботнее. Когда он без вопросов принимал вызовы и готов был разговаривать часами, даже если за окном уже опасно начинало светлеть. Может быть, через пару месяцев у него отболит, и они вернутся к этому ощущению, теперь со смехом вспоминая свои прежние обиды и недомолвки.       Все проблемы от лишних чувств. Нужно пережить их, и тогда они снова будут друзьями и коллегами, напишут еще пару песен и выиграют Евровидение.       Он подносит телефон к уху. Против воли, поддаваясь этому взгляду с фотографии.       — Фабри, — произносит на том конце знакомый голос. — Пожалуйста, Фабри. Скажи что-нибудь, не молчи, пожалуйста, я не могу так больше, Фабри —       — Да, — откликается он, не задумываясь, потому что мольба в голосе Эрмаля побеждает все его тормоза и любые нежелания, это почти как рефлекс — он просто не может отказать. — Да, я тут.       И он не хочет говорить, но все равно прикрывает глаза и соскальзывает с барного стула, чтобы выйти на улицу. Воздуха не хватает, музыка кричит, взглядов неожиданно слишком много.       Эрмаль на том конце выдыхает с облегчением.       — Где ты? Я могу приехать, я хочу поговорить —       — Я не хочу говорить, — устало перебивает его Фабри, пиная носком ботинка стену и отчаянно обманывая себя, Эрмаля, собаку, которая роется в мусоре неподалеку. — Все, что я хотел, я написал в сообщении. Если ты не захочешь со мной больше видеться, я все пойму. Если сделаешь вид, что ничего не было, что ты забыл — что ж, я один раз уже это пережил, — Эрмаль прерывисто выдыхает, словно хочет что-то сказать, перебить, но Фабрицио не дает ему такой возможности. — Нет. Я устал от твоих игр, Эрмаль. Забывай что хочешь или делай вид, это у тебя хорошо получается. Но я так больше не могу, — его голос срывается, он запрокидывает голову назад, чтобы сдержать слезы, такие бессмысленные и совершенно ни к месту. — Но зато… между нами больше нет недомолвок, верно? Ты теперь точно знаешь, что у меня на душе, я показал все свои карты, — скорее вскрыл вены, но вслух это прозвучит совсем не так, как в мыслях. — Теперь ты знаешь. Теперь ты, наверное, поймешь, почему я ушел сегодня. Нам нужно просто отдохнуть друг от друга немного, и все это пройдет, мы снова сможем просто общаться, просто дружить, вот увидишь, мы переживем это —       — Фабри, заткнись, просто скажи мне, где ты, — напряженно звучит в трубке, снова почти как мольба, но в этот раз он готов сопротивляться. Готов сглотнуть слезы и сказать четким голосом:       — В баре.       И повесить трубку.

///

— Эта песня о поиске и немного — о прощании. Ничто не вечно, и с любыми людьми или вещами в нашей жизни рано или поздно приходится прощаться, с любовью вспоминая каждый миг, проведенный вместе, и отпуская. — Я думала, у вашей истории будет хороший конец. — Возможно, потому что как бы красиво это все ни звучало, я не умею отпускать. Сказав «до свидания», я все равно продолжаю искать его взгляд в чужих глазах; заставляя себя не думать, еще четче вижу нас снова вместе. Брожу по улицам города, как слепой с лампой, как сумасшедший в тумане. И этот образ невольно лег в основу песни, потому что именно так я чувствовал себя тогда. Со мной попрощались. Но я… я не отпустил. — Вы сказали — его... — О, я говорил общими словами, а не о конкретном случае, «его» значит «человека». Поправьте потом в печати, чтобы было понятнее.