un'altra canzone (per noi)

ma alla fine ciò che conta è l’amore che ci resta

      — Иногда мне кажется, что я говорю слишком много, но совсем не то, что следует.       — Почему же?       — Слушая мой альбом, читая это интервью, кто-то может решить, что все это — одна бесконечная жалоба на капризную музу, которая то подпускала к себе поближе, делая вид, что любовь так просто получить — дотронься, и она твоя, — то наоборот била по руке веером, отворачиваясь с коварной улыбкой. Наслаждаясь тем, что после новой встречи я, как послушный ее поклонник, шел выливать на бумагу все свои чувства, перерабатывал свою боль, свою тревогу в музыку. Кто-то решит, что это вредные для меня отношения, кто-то начнет жалеть, кто-то захочет спасти… уверен, кто-нибудь предложит в твиттере связать меня и похитить, чтобы я и думать забыл обо всяких глупостях. Мои фанаты часто шутят, что лучше меня знают, что мне нужно.       — А на самом деле?       — Знаете, когда вы читаете книгу, хорошую книгу, вы видите историю сразу с нескольких сторон. Даже если она рассказывается от лица одного героя, автор позаботится о том, чтобы вы смогли понять и других. Деталями, словами, грубым вторжением авторских ремарок или даже просто событиями. Персонаж заперт в клетке своих предубеждений, персонаж блуждает в темноте своего незнания, персонаж завязывает себе глаза повязкой невнимательности, но вы, как читатель, замечаете те моменты, в которые он сворачивает не туда в путанице своих мыслей и корите его за эту недогадливость… я, к сожалению, не автор своей истории, я всего лишь один из ее персонажей, такой же недальновидный, такой же непроницательный. И я не могу рассказать эту историю так, как смог бы это сделать всевидящий автор нашей жизни — бережно сохраняя баланс, показывая, что оба героя накосячили немало и в конце концов оба заслуживают то, что получили. И хорошее, и плохое. И может быть, оно не уравновешивает друг друга, но оно и не должно, чувства ведь не математика. И вот на самом деле, если бы человек, для которого я написал столько слов и нот, тоже выпустил бы альбом… или, скажем, сборник стихов, потому что творчество у каждого свое… там было бы не меньше боли. Может быть, больше. Той, о которой я не знал и не догадывался, потому что иначе я не стал бы поступать так, как поступал… если бы мы были честнее друг с другом, нам обоим было бы проще. Но знаете что? Иногда я даже рад, что так получилось. Жизнь научила меня ценить выстраданное, вымученное гораздо больше, чем то, что сразу далось в руки. И потом, разве хоть какая-нибудь великая история любви начиналась с того, что герои сходили на свидание, а потом жили долго и счастливо?       — Думаю, наши читатели разделят вашу любовь к драме, но они предпочли бы, чтобы вы поделились с нами подробностями…       — Я очень надеюсь, что те читатели, которые тут ради подробностей моей личной жизни, а не моей музыки, уже давно перелистнули на следующую статью. Читать как я рассуждаю о каких-то посторонних вещах, пытаясь передать свое душевное состояние в момент написания своих песен, должно быть, очень скучно.

///

тот же день, тот же Милан       Телефон теперь молчит, и это давит на душу сильнее, чем постоянная вибрация. Вокруг Фабрицио — шум, смех, крики и музыка, звуки чьих-то любовных ссор и признаний, но тишина телефона намного громче. Острым краем отрезает его от всех остальных, ограничивает в замкнутом пространстве его и стремительно заканчивающуюся бутылку.       Эрмаль больше не звонит. Это то, чего Фабри и добивался, и теперь к горечи примешивается ощущение полной безнадежности. Он сделал то, что должен был — он наконец-то высказал и все свои чувства, и свое твердое «нет», расчертил границы их расплывчатых отношений, мелом на асфальте разделил их на половины. Стоило сделать это еще осенью, но ему не хватило ни сил, ни жестокости — к себе, к нему. Фабрицио не умеет отказывать себе в слабостях, пока они не становятся гибельными, пока не начинают по-настоящему угрожать его жизни, жизням близких, но в этот раз он поступил правильно, успел остановиться вовремя, и совсем скоро вся эта история забудется, сотрется из памяти.       Через год он пройдет мимо этого бара и не вспомнит, как больно было в эту бесконечную ночь, как отчаянно он сжимал пальцы на стакане и смотрел в пустоту разбитым взглядом. Как не мог найти в себе силы встать и уйти. Как боялся темноты снаружи. Как со сладким привкусом мазохизма на душе в последний раз прогонял перед мысленным взглядом картинки из теперь уже прошлой жизни — жаркое лето, солнечный сентябрь, теплый октябрь, туманный ноябрь, январь, темный, как час перед рассветом, рассвет в Санремо. И сегодняшний день. Ассаго, Милан, фейерверк эмоций, конфетти чувств в воздухе, яркие краски картины и ее треснувшая деревянная рама. Конец строки, конец истории, которая длилась чуть больше года и завершилась сегодня, когда он сам, своими руками замкнул круг — отправил то самое сообщение, запылившееся в недрах телефона.       Через год уже отболит, перестанет, и он не отметит сегодняшнюю дату в календаре.       Но сейчас от этого только больнее.       Он не хочет забывать. Невозможно представить, что он приедет домой завтра, и не позвонит Эрмалю, не будет слушать его голос, молча улыбаясь в трубку, не будет засыпать под его дразнящее «ты совсем меня не слушаешь, Бицио» и зевок украдкой. Не будет смеяться и торопливо размыкать глаза. Эрмаль успел прижиться в его жизни, выкроил себе уютное место не только в сердце. Он в мелочах, таких, о которых даже не задумываешься — в утренней чашке чая, в солнечных лучах за окном, в музыке, которая навязчиво звучит в голове который день, в словах — своих и чужих. Его придется вытравливать из мыслей. Целенаправленно, жестоко и долго.       Фабрицио вздыхает и допивает последний глоток.       Завтра. Завтра он перестанет об этом думать, займется подготовкой к своему концерту. Попросит Паоло устроить все так, чтобы Эрмаль поехал на Евровидение один. Порвет с ним все связи и плевать, что пресса снова скажет, что он не способен работать с другими артистами. Наверное, это правда. Смертельная вражда или постель, так там, кажется, было?       Он не получил ни того, ни другого, и у него останется только беспорядочный ворох тускнеющих со временем воспоминаний, выцветающих, бесполезных. В другой жизни эти воспоминания могли бы оказаться в семейном альбоме, который перелистывается с любовью и через десять, и через двадцать лет, который можно рассматривать вдвоем, смеясь и споря о деталях. Но в этой жизни ему не повезло.       Фабрицио натыкается взглядом на молчащий телефон с пустым экраном и снова чувствует, как что-то ломается в глубине души, рушатся строительные леса, так старательно установленные. Так теперь будет всегда. Мучительная тишина, ни сообщения, ни звонка, абонент не хочет с вами разговаривать, абонент не хочет вас видеть. Абонент надеется, что вы больше не покажетесь ему на глаза.       В чем его вина перед этим абонентом? Он уже не помнит, но не все ли равно. Ему нечего доказывать.       Фабрицио подавляет в себе желание заказать вторую бутылку, но не находит сил встать и начать свой путь обратно в гостиницу. Расфокусированным взглядом смотрит, как играет в пустых стеклянных боках свет, преломляясь и рассыпаясь не-солнечными зайчиками по столу, старательно не вспоминает ничего солнечного.       Музыка пульсирует в такт дыханию, круги на воде расходятся все шире.       Если медленно вести пальцем по барной стойке, очерчивая деревянную жилу, ощущая ее выпуклость кожей, можно поверить, что это все еще реальность, что еще рано открывать глаза.       Цвета больше не мигают, странно, может быть это его мрачное настроение сгустилось над баром, захлестнуло его полностью, погрузив в вечную серость. Фабрицио чувствует, как это бесцветье, равнодушие уже подбирается к сердцу, и невольно сражается с ним, цепляясь за свою боль. Боль лучше пустоты, в пустоте рождаются демоны.       Его передергивает от холодного воздуха в спину, где-то рядом хлопает дверь, но он не оборачивается, вместо этого снова нажимая кнопку телефона, чтобы проверить. Связь ловит. Звонков все равно нет.       — О господи, — выдыхает кто-то у него над ухом. — Вот ты где.       Фабрицио не успевает развернуться на высоком барном стуле, и хорошо, иначе он бы упал, не успевает даже соединить голос с образом. Вошедший человек быстро обнимает его сзади, замирая на мгновение, но это мгновение заканчивается слишком скоро. Все движется слишком быстро относительно его замедленной реакции, и он еще не до конца уверен, что ему не мерещится. Напиваться до галлюцинаций ему пока не приходилось, но все когда-нибудь происходит впервые.       Все в жизни надо попробовать, верно, Эрмаль?       — Ты пробовал когда-нибудь напиться до галлюцинаций? — требовательно спрашивает Фабрицио, взглядом упираясь в барную стойку. Он не уверен, что хочет поднимать взгляд. Это в его мыслях — Эрмаль, Эрмаль, Эрмаль, а в реальности рядом с ним может оказаться кто угодно, от его матери до полицейского, вызванного, чтобы выдворить его на улицу. — Нет? А зря, рекомендую.       Голос почему-то не слушается, слова скользят на языке, но Эрмаль и так его поймет, он всегда понимает, даже без слов.       Только одного не понял.       — Пробовал, мне не понравилось, — терпеливо отвечают чуть сверху, волосы щекочут щеку очень знакомо. — Ты можешь идти?       — Конечно, — возмущается Фабрицио, хмурясь. Пальцы вцепляются в подбородок и заставляют его поднять голову, в ответ он зажмуривает глаза. — Но я не хочу. Зачем?       Кто-то под влиянием алкоголя отчаянно держится за остатки контроля, пытается сохранить ясный разум и сделать вид, что все в порядке. Фабрицио отталкивается ногами от берега и плывет, он не для того купил эту бутылку виски, чтобы оставаться собой.       Большой палец гладит его по подбородку прежде, чем отпустить, и он почти тянется за этой лаской, не успевая на мгновения.       — Вы как-то долго шли, — хмуро замечает бармен где-то за кадром, и странно, что Фабри моментально узнает его голос даже с закрытыми глазами. А вот голос человека, стоящего рядом, все еще сжимающего его плечо, он признавать не хочет. И не будет. Пусть этот человек что угодно делает.       — Простите, не так-то просто найти место по удивительно точному указанию «бар», — уязвленно произносит этот человек, — может быть дело в том, что я приезжий, конечно, а любой коренной миланец сразу же поймет, о чем речь, но —       — У него яд с губ не капает? — не открывая глаз, интересуется у бармена Фабрицио, и слышит только смешок в ответ, и удаляющиеся шаги.       — Забирайте его, пожалуйста, и за собой дверь прикройте.       Когда его сдергивают со стула не слишком нежным движением, глаза приходится открыть.       Фабрицио совершенно точно не улыбается из-за того, что лицо перед глазами становится четче, и он понимает, что это явно не полицейский — не бывает в Милане полицейских с такой растрепанной копной кудрей. Не по регламенту, наверное.       Не улыбается и от того, как Эрмаль сгребает его телефон с барной стойки, засовывая в свой собственный карман, и от того, как помогает ему втиснуться в куртку.       Он вообще с трудом осознает реальность, пока Эрмаль не то вытягивает, не то выносит его на улицу, а потом прислоняет к стене, чтобы набрать номер такси.       Фабрицио рассматривает его в свете фонаря, резкий переход от темного к светлому, штрихами вычерченный профиль. Ничего красивого, лишь изломанные линии и изогнутый в усталой, раздраженной гримасе рот, но он не может оторваться. А потом эти линии вдруг размываются, плывут, и он чувствует, как по щекам текут слезы.       Из-за чего?       — Фабри?       — Фабри? Ты не забыл забрать свой пиджак? — Эрмаль просовывает голову в его комнату, и Фабрицио с трудом отрывает голову от подушки. Два часа ночи на его часах, и сон не шел, поэтому он выпил успокоительное и теперь не может заставить себя очнуться.       — Ммм, — многозначительно выдавливает он, мутным взглядом пытаясь сосредоточиться на двери. Пиджак. Он отдал его утром кому-то из персонала гостиницы, потому что Эрмаль настоял на том, что его нужно погладить перед выступлением — «я не выйду на сцену с человеком в мятом пиджаке!» — и дух противоречия в Фабрицио сразу потребовал не уступать, чтобы доказать ему, что все равно выйдет. Никуда не денется.       Но он уступил. И, естественно, забыл забрать потом.       Пока он с трудом преодолевает процесс воспоминаний, Эрмаль исчезает из двери. И вместе с ним исчезает стимул пытаться приподняться над подушкой.       В следующий раз он почти просыпается от шума, с которым Эрмаль спотыкается о раскинувшийся на полу чемодан, и от тихого матерного сопровождения. Он бы рассмеялся, но для этого нужно напрягаться, поэтому он лишь улыбается во сне. Тихий звяк — вешалка оказывается в шкафу.       — Фабри!       Облокачиваться об стену холодно, стоять самому — трудно, поэтому Фабрицио принимает стратегическое решение и хватается за Эрмаля, едва не сваливая его с ног.       — Знаешь что? — произносит он, морщась. — Я так и не понял, зачем ты приперся.       Эрмаль обхватывает его за пояс, стараясь удержать на ногах, и шипит в ухо:       — Может быть, мы отложим разговоры и признания в любви на потом, а сейчас я просто вызову такси и довезу тебя до дома?       — Может быть… — начинает Фабрицио, готовый остроумно парировать этот выпад, но его сознание теряет нить спора где-то среди кудрей Эрмаля, снова лезущих ему в нос, может быть потому, что ему только и хочется, что уткнуться в них и забыть обо всем. Они мягкие и вкусно пахнут, в отличие от всего остального мира вокруг. — Может быть…       Его мутит так, что даже держась за Эрмаля он умудряется споткнуться на ровном месте и почти падает.       — Очаровательно, — сквозь зубы бурчит Эрмаль, помогая ему удержаться на ногах, отводит в сторону прилипшие ко лбу пряди волос, заглядывает в глаза с беспокойством. — Прогуляемся немного, чтобы тебе стало чуть легче, а потом я вызову такси.       — Нет, — уперто возражает Фабри, мрачно глядя на него исподлобья. — Никуда я с тобой не пойду.       А потом послушно идет следом, цепляясь за плечо. Голова будто забита ватой.       Асфальт под ногами издевается, то резко падая вниз, то вдруг ступенькой поднимаясь вверх, то почему-то оказываясь почти сбоку. Рука Эрмаля, обнимающая его за пояс, как якорь в этом страшном мире, меняющемся и неспокойном, только она привязывает его к реальности, не дает шагнуть в бездну, черную, молчаливую. Он не хотел идти никуда. Он не доверяет больше этим рукам. Но видимо его подсознание доверяет, потому что он позволяет вести себя и дальше, с полузакрытыми, невидящими глазами и размытым миром вокруг.       Время пропадает, вместо него остается только ночная прохлада и знакомые ощущения в желудке, означающие, что ему нужно переждать где-то следующие часы, чтобы не стало совсем плохо.       — Садись, — произносит Эрмаль, и Фабри падает на скамейку, куда его направляет рука, даже не пытаясь перед этим проверить, есть ли там сидение.       Он словно слепой, но, когда он откидывает голову назад, на спинку, над ним высоко-высоко вдруг расцветают звезды.       Время стирается, остаются звезды и ощущение гладкого дерева под пальцами, такое странное, что Фабри невольно то и дело поддевает его ногтем, чтобы проверить. Эрмаль смотрит на него, боком сидя на скамейке, и этот взгляд почему-то обжигает кожу.       — Не спи, — говорит он, и хлопает его по щеке. Фабрицио морщится. — Я не дотащу тебя потом сам.       — Переночую на улице, не первый раз, — бормочет он в ответ и закрывает глаза.       Невыносимо. Невыносимо ноет в груди, и даже тошноте и боли в голове этого не перебить, как будто вся эта бутылка была зря, и ему не стало ни на грамм лучше.       Будто он заранее не знал, что не поможет. Будто в первый раз. Но в первый раз за очень долгое время, это точно. Он был уверен, что оставил все эти болезненные ощущения в юности, в свои двадцать, когда от любви грудь сдавливало так, что он дышать не мог, когда он думал, что частое сердцебиение это симптом какой-нибудь страшной болезни, как и бессонница, и вечная тревога.       Сейчас он знает что это на самом деле. От этого только хуже.       — Тебе лучше? — тихо спрашивает Эрмаль, прохладными пальцами убирает волосы с лица, целует в висок. Раньше он так не делал.       Глаза закрыты, но звездное небо почему-то все равно кружится над головой.       — Фабри?       Эрмаль выдергивает наушники, улыбается, хлопает рукой по свободному месту рядом. Фабрицио садится, краем глаза невольно задевая экран телефона, замечая свое собственное лицо, только на десяток лет моложе. Взгляд исподлобья, испытывающий, вызывающий — ему тогда казалось, что никто его не понимает и не поймет никогда, что ему не найти по-настоящему родственную душу.       Эрмаль улыбается, как будто смущенно, заметив его взгляд, и гасит экран.       — Слушаешь мои старые песни? — поддразнивает его Фабрицио. — Или соскучился по моему голосу?       — Вообще-то да, — невозмутимо пожимает плечами Эрмаль, — и песня мне понравилась… Как там, любовь и немного боли?       Фабри хмурится, глядя в его веселое лицо, и Эрмаль отводит взгляд, резко отстраняясь. Когда он успел так приблизиться?       Во всех смыслах.       — Хуже, — признает Фабрицио, откидывая голову на плечо Эрмалю. Он рядом. Он почему-то искал его ночью по всему городу, и должно же это хоть что-то значить. — Расскажи мне что-нибудь, — бормочет он, встряхивая головой, чтобы не терять реальность.       Ему все еще плохо, но ведь Эрмаль искал его. И нашел. Мысль застревает в сознании, медленно дает корни, прорастает глубже и глубже.       Звезды дразнятся. То близко, то далеко, и он уже не помнит, открыты у него глаза или закрыты, потому что и там, и тут одно и то же лицо. Но в реальности есть еще голос.       Голос и рука, которая ложится ему на плечи знакомым жестом, притягивая ближе.       Как тогда, на сцене, моментально заглушая шум в голове.       Фабрицио никогда не нуждался в чужой защите, не искал ее с тех пор, как ушел из дома. Все его ошибки — его собственные, и никто не сможет за него их исправить, волшебной палочкой решив все проблемы. Ему и на сцене Аристона не нужна была защита, он выстоял бы сам, сжав зубы и микрофон, оставив на ладони следы от впившихся ногтей, он все смог бы, как и всегда. И Эрмаль знал это, но все равно сделал тот шаг.       Просто чтобы он понимал, что ему не нужно рассчитывать только на себя. И тогда, и сейчас. Просто потому, что хотел.       Сердце бьется как сумасшедшее.       Он выдыхает.       Все еще немного больно, но это проходит от каждого осторожного прикосновения к волосам, от теплого присутствия за спиной. Это не мираж, не пьяное видение, это реальность, и от нее голова кружится только больше.       — Что тебе рассказать, Бицио, — тихий смешок над ухом щекочет кожу. — Сказку? У меня есть одна, но тебе не понравится, у нее смазанный конец и бестолковые герои…       — Расскажи, — он зачем-то настаивает, но уже не слышит ответа, проваливаясь в колодец ровного теплого голоса, ласкающего его изнутри.       У Эрмаля черный-черный взгляд, когда он забирает бокал у Фабрицио из пальцев, чтобы сделать пару глотков, и его прикосновение остается на коже еще на пару секунд.       — Твои друзья тебя уже потеряли, — усмехается Фабри, когда к Эрмалю со спины кто-то подходит, кладет руку на плечо. Уже думает, что перед прощанием хорошо бы взять его телефон.       Но не все удачные знакомства стоит продолжать. Некоторые лучше оставлять именно так — яркой вспышкой, приятным впечатлением, которое не испортится потом, когда они узнают друг друга чуть более трезвыми и чуть более скучными.       И все же.       Он хочет, очень хочет.       — Все в порядке, Марко, я сам доберусь до гостиницы, — бросает Эрмаль своему знакомому, пожимая его руку и едва улыбаясь. — Ночь еще только начинается. Верно… Фабри?       — …знаешь, ты меня околдовал как будто в ту ночь, я ни разу в жизни так не забывал себя, как тогда.       Теплый палец рисует на тыльной стороне его ладони круги, обводит солнце, раз, другой, гладит каждый лучик. Эта теплая ниточка — единственное, что еще привязывает его к реальности, не дает окончательно потеряться в снах и воспоминаниях.       И голова кружится все сильнее.       — Фабри! — Эрмаль протягивает ему карточку гостиничного номера, и Фабрицио удивленно приподнимает брови. — Я взял ключи за тебя, чтобы нас поселили в соседних комнатах, — невозмутимо поясняет Эрмаль, встряхивая кудрями, и улыбается. — Обними меня, что ли, в благодарность. Морган приехал только что, и ему дали тот самый номер, который всегда оставляют последним, потому что в нем течет унитаз, кондиционер и не закрывается форточка…       Фабрицио смеется, откидывая назад голову, и шагает вперед, чтобы исполнить завуалированную столькими лишними словами просьбу.       — …а потом я уже не мог от тебя отказаться, хотя и знал, что ничем хорошим это не кончится…       Фабрицио невольно усмехается, когда до него долетает этот клочок фразы, неуверенный, его это мысли, или Эрмаль действительно произнес вслух то, что он думает. Они оба банальны. Они оба считали друг друга зависимостью, от которой нужно отказаться.       Которая не принесет ничего хорошего.       Какой еще конец мог быть у этой сказки?       Но они почему-то все равно пытались. Пытаются. Фабрицио сжимает руку, которая все еще перебирает его пальцы, играя с ними, сжимает крепче. Ничем хорошим это кончиться не может, но они могут сделать так, чтобы никогда и не кончалось.       Эрмаль застегивает ему верхние пуговицы рубашки, его пальцы чуть дрожат, касаясь кожи. Фабрицио смотрит на него из-под полуприкрытых век и думает, насколько у них обоих хватит этого контроля. Последняя пуговица скользит в руках, но Эрмаль справляется и со вздохом облегчения отступает назад. Только чтобы снова шагнуть ближе и провести ладонями по его плечам, разглаживая складки. Как будто не хочет отрываться.       Фабри облизывает губы, в очередной раз клянет свою очень некстати появившуюся порядочность, расстегивает две верхние пуговицы с вызывающей улыбкой.       — Так больше в моем стиле.       Эрмаль фыркает и закатывает глаза.       — Одеваю тебя в модные вещи, показываю, как их носить, и вот твоя благодарность…       — О, прости, забыл поблагодарить, — усмехается Фабрицио и подходит ближе, чтобы поцеловать его в щеку, задержавшись на пару секунд, прошептать «спасибо», губами касаясь кожи, и поймать несколько моментов этой пьянящей близости.       Когда он отступает с улыбкой, Эрмаль не двигается, но смотрит на него так, что любая порядочность полетела бы в помойку, если бы не стук в дверь. Им пора на интервью.       — …мне было очень страшно, Фабри. Но теперь уже нет.       Теперь — понятие очень относительное, особенно когда в глазах двоится, троится одинокая ворона, сидящая прямо над ними.       Фабрицио моргает, и вороны уже нет.       Небо становится темно-синим, глубоким.       Где-то вдалеке разбивается бутылка.       — Тебе хуже? — дрогнувшим голосом спрашивает Эрмаль, его теплый вздох щекочет шею.       — Лучше, — едва улыбается Фабри, и сам не до конца понимает почему, но сжимающая сердце тоска отступает совсем, вытесненная чем-то другим, чем-то очень похоже вытягивающим душу, но не таким мучительным. Даже приятным. Он вдыхает холодный ночной воздух и улыбается снова.       Эрмаль тихо смеется, смотрит на него из-под ресниц, как будто специально, как будто прекрасно понимает, что творит. Касается пальцами струн, с улыбкой на губах начиная — между утешением и болью… между звездой и куском пиццы… сильнее любовь?       Фабрицио смеется, закрывая рот рукой, и хорошо, что у Эрмаля на коленях гитара и между ними стол с бутылками, иначе даже присутствие друзей не помешало бы ему поцеловать эту улыбку.       — Я так и не понял, почему ты ушел сегодня, — тихо произносит Эрмаль, продолжая какую-то начатую раньше фразу или речь, но Фабри не то не услышал ее, не то уже забыл, отвлекшись на кружащиеся в водовороте мысли, и отчаянно жалеет. Он не хочет забывать ни капли этой ночи, он изо всех сил цепляется за каждую строчку, но они ускользают от него, скользкие, курсивные.       Нельзя упустить ни одной, пока Эрмаль говорит откровенно, пока думает, что он не способен соображать.       Лицо обдает холодом.       Небо над головой начинает кружиться сильнее, будто затягивая Фабри в омут из по-зимнему голых ветвей и заунывного карканья где-то вдалеке.       Он отрывается на мгновение от своего падения в небо, чтобы чуть приподняться на плече и заглянуть Эрмалю в лицо. У него почему-то замученный взгляд и напряженная складка у губ, как будто он и впрямь не понимает, как будто это и впрямь был вопрос.       — Хочешь экспериментов — иди ищи другого, что тут неясного? — произносит он, получается хрипло, голос посажен не то от холода, не то от алкоголя. Произносит и только потом понимает, что сказал, тут же морщится, представляя себе как Эрмаль следует его совету, неумело, но от этого не менее удачно, улыбаясь в баре какому-нибудь незнакомцу, отпивая из его бокала, как он приводит его в какой-нибудь безликий гостиничный номер или домой… — Хотя нет, лучше не иди…       Пальцы на запястье смыкаются чуть крепче, но Эрмаль не отвечает, или это он уже не слышит ответа, осторожно опуская голову обратно.       Он закрывает глаза, и чувствует, как трясется рука, но не его и не от холода.       Машина сигналит где-то вдалеке, и Фабрицио открывает глаза.       — …но я никогда не хотел сделать тебе больно, Фаббри, — негромко продолжает Эрмаль и тут же обрывает себя, смеется где-то за гранью сознания, — и как же легко тебе говорить обо всем, когда ты в пьяном ступоре и все равно не слушаешь!       Фабрицио слушает.       — … и за сегодня тоже прости, — шепчет Эрмаль и целует его в уголок губ. Тепло, тепло по венам от его прикосновения, теплом взрывается сердце. — Вставай, машина приехала.       Картинка перед глазами искажается.       Он сидел на лавочке только что, думая о звездах и Эрмале, но вот он уже в такси, дышит в открытое окно и с трудом сдерживает восстание в желудке.       Эрмаль сжимает его руку в своей.       Они дома.       Он не думает о том, где, не знает в каком городе и каком районе, просто вдруг понимает, что дома.       За окном чирикают птицы.       Белый свет, белый потолок, белая простыня, на которую он падает, закрывая глаза.       Эрмаль вздыхает с облегчением, целует его в лоб.       Но Фабрицио резко садится на постели.       Лампы выключены, белый свет идет из окна, с улицы.       Что-то очень важное наклевывается в сознании, что-то, что он должен произнести сейчас, пока этот хрупкий момент рассветной тишины не ушел безвозвратно, и Фабри чувствует, как на глаза снова наворачиваются слезы.       Он уже не так пьян, он уже различает верх и низ, может разглядеть складки на лице Эрмаля, который сидит на кровати рядом, с вопросом вглядываясь ему в глаза.       — …что-то нужно? — ловит Фабри обрывок этого вопроса и медленно кивает, пытаясь рассмотреть ответы в тенях под глазами, в игре света у губ.       Кончиками пальцев касается его лица, проводит линию, прямая, она колеблется от каждого удара сердца, и получается скорее кривой, совсем как… пламя свечи.       — Как свеча, — бормочет Фабрицио, вдруг понимая.       — Что? — недоумевающе переспрашивает Эрмаль.       — Свеча. Между нами, и каждый из нас может ее задуть, понимаешь? Но тогда мы оба останемся в темноте.       Эрмаль склоняет голову набок, и его взгляд постепенно замирает, становясь задумчивым. Фабрицио любит наблюдать за этим, за тем, как он уходит в свои мысли и теряет связь с реальностью. Но еще больше он любит вытаскивать его оттуда.       Он делает это кончиками пальцев, мягко касаясь его руки и переплетая их пальцы. В свете воображаемой свечи они сияют изнутри, яркими силуэтами на фоне темноты. Подсознательно он ждет, что Эрмаль отдернет руку. Но он только сжимает ее крепче.       Ночь в Тренто светлая, летняя. Огонек сигареты теряется в серости тумана, сверчки еще стрекочут в траве. Эрмаль морщится, когда с крыши ему на макушку приземляется жирная капля прошедшего вечером дождя, по-осеннему холодная.       Фабрицио смеется и взъерошивает ему кудри.       — Брр, — возмущается Эрмаль, уворачиваясь от его рук. — Ненавижу такую промозглую погоду.       — Зачем тогда вышел меня провожать, — упрекает его Фабри, моментально чувствуя себя виноватым. Ему нужно быть в Риме к утру, как бы он ни хотел продлить этот разговор.       — Боялся, что без меня заблудишься по дороге к своей машине.       Каждый говорит я люблю тебя на своем языке. Без слов, одними жестами, поступками, а иногда одним лишним прикосновением.       Эрмаль говорил ему много раз, но разве он слушал, запершись в своих страхах, неуверенности и обидах, и разве он мог понять, разобраться во всех его сложностях и паузах между словами, противоречащих улыбках и взглядах, которые он привык про себя называть просто странными?       Но Эрмаль говорит ему еще раз, прямо сейчас, сжимая его пальцы и глядя своими черными, зачарованными глазами прямо в душу.       В этот раз он услышит.       Прикосновение губ мягкое, почти невесомое, хрупкое, как и каждое мгновение, каждый вздох.       Фабрицио помнит каждый их поцелуй, и ни один из них не был таким, чтобы сердце билось на пределе, на грани, готовое остановиться, едва прервется этот момент, такой медленный и тянущий за душу бесконечной нежностью.       Кончиками пальцев он отводит кудри со лба Эрмаля, не в силах оторваться от его лица, такого усталого и такого прекрасного в этом мутном белом свете.       Фабри целует его еще раз, просто потому что хочет, и Эрмаль мягко вздыхает, когда они медленно опускаются на кровать. Едва голова ложится на подушку, как тяжело становится ловить ускользающий момент. Фабрицио улыбается, уткнувшись носом в теплую щеку, жадно вдыхает.       — Не уходи, хорошо? — бормочет, едва открывая рот, и чувствует, как сжимаются пальцы на его запястье. Наручники, которые он с радостью замкнет сам, и выкинет ключ в море.       — Куда я от тебя уйду, — тихо смеется Эрмаль, его пальцы путаются в волосах.       Мелодия в голове дрожит и обрывается, но это не его мелодия, это Эрмаль, дождавшись, пока он начнет засыпать, сел за пианино, нашептывая слова себе под нос. Фабрицио уже не слышит их, он слишком глубоко, но мелодия остается в его сознании, в его сердце, как остается самое важное.

///

      — Неужели это наконец-то признание в любви?       — Вы были невнимательны, признания были уже давно. Просто они никогда не звучали вслух.