Доверие

«Просто сдавайся… в попытках заставить меня сдаться!»

Наруто Узумаки

Мир шиноби, как известно каждому в нём живущему, полон ненависти. Он похож на сосуд, который мерно, с чередой поколений и войн, наполняется кровью, пролитой ради кого-то, из-за кого-то, для кого-то. И сосуд этот терпит, не проливается, а с посильной помощью Дитя Пророчества аж на Четвёртой Мировой иссыхает. Обнуляется. Естественно, не навсегда — до следующих поколений, войн, крови, пролитой ради кого-то из-за… Только вот остаются после этих войн некие подарочки судьбы — перестраховки гениев, скрытые наследниками за семью замками. Для кого и как — неизвестно — созданные. Показатели незаурядного ума и безграничной силы. Устрашающие в одной своей задумке. К одной из таких задумок, по собственной неосторожности (да и, чего греха таить, по беспечной глупости), Сакура Харуно и прикоснулась. Но об этом чуть позже.

***

Тобирама Сенджу всегда был и есть человек слова — если возьмётся за что-то, то доведёт до конца. Допросит, узнает, добьёт, проанализирует, возьмёт на вооружение, победит — иного порядка нет и не представлялось. Он был и есть, вдобавок, человек упрямый, жёсткий, недоверчивый: война научила его не разбрасываться добротой на весь мир, ибо её так мало, а многие её, ну действительно, не заслуживают. Управляя кланом вместе со своим старшим братом, строя деревню вместе с бывшими врагами, младшему Сенджу приходилось наступать на некоторые свои принципы, показывать спину врагу, уступать в поисках подходящего для всех решения. Это трудно, нереально трудно для непримиримого человека с непримиримым характером, но Тобирама искренне старается — ради Хаширамы, ради его мечты и благополучия. Ради… будущего. Без крови. И Ками в награду за это снизошёл к Тобираме, не иначе — и конфликты одним только его взглядом улаживались, и техники на лету создавались, рождённые из ниоткуда, и даже катастрофы лёгким движением руки обращались в мелкие неприятности… До недавнего момента. Сейчас Тобирама Сенджу сидел в комнате за своим рабочим столом, бездумно глядя на потухающую свечу: маленькая и унылая, она почти потонула в расплавленном воске, восхищая, тем не менее, своим иссыхающим на глазах плавленным светом. Белые волосы мужчины при таком освещении, да и его светлая кожа, отливали нездоровым жёлто-оранжевым. В поместье едва постучался вечер, а уже темно было, душно, неуютно. Комната, где лежал Хаширама, увязла в гнилье почерневших стен и скорби окружающих. Хотя, на окружающих как раз Тобирама плевать хотел: он никого, кроме Мито, сюда не впускал. Люди грустили с расстояния, старейшины сыпали укором аж на пороге. Совали в руки шляпу Хокаге, губы поджимали почти трусливо, когда младший Сенджу смотрел на них в ответ — обязательно сверху вниз — и чеканил: — Я со всем разберусь. П о д о ж д и т е. А они всё палки в колёса, палки. Тем займись, там проконтролируй. Деревня, мол, только-только отстраивается, а если пропустить хотя бы день неблагодарной работы — загнётся к чертям собачьим, авторитет потеряет, кланы потеряет. Апокалипсис, разве что, не случится, с наводнением под ручку. И как бы Тобирама плевать не хотел, он действительно не имел права загубить труд своего старшего брата. Единственного, что у него в жизни осталось, любимого, дурного. Ровно через комнату от него находились покои Хаширамы. Он лежал там. Лежал и умирал. Чах, как какой-то фикус влаголюбивый, который по тупости и дурости засунули в пустыню, вдруг, мол, выживет, а если не выживет, то и не жалко. Его ведь некому лечить. Чёрт возьми, ни среди Сенджу, ни даже среди Учиха или тех кланов, которые недавно присоединились к Конохе —

— е г о н е к о м у л е ч и т ь.

Бесполезные топтатели земли, скрипел зубами шиноби с белыми волосами и неохотно принимался за работу. Штампы на бумагах ставил, что-то составлял, что-то подписывал — всё в свете той самой умирающей свечи, что делала его бледнее призрака и страшнее ёкая. Чёрт возьми, у Тобирамы настолько мозги отказали, что он даже параллель между братом с этой глупой свечой провёл: она такая же: живёт, как Хаши, светится… и тухнет помаленьку, освещаю всю комнату — деревню — предсмертной скорбью. Потухнет — и всё. На что потом смотреть? Как? Врачей в деревне нет, одни лекари — и то, без преуменьшения, посредственные. Тобирама знал едва ли меньше, чем они; ему самому только белого халата не хватало. От Мито, принцессы и мастера печатей, тоже чуда ждать не приходилось. Беременная она, нервная, а с недавних пор ещё и джинчуурики — с ней вообще теперь надо поаккуратнее. Тобирама потёр уставшие глаза мерзко дрожащей рукой и вздохнул. Свеча стухла; его, Тобирамы, иллюзия собранности и невозмутимости — тоже. Альбинос напрягся весь внутренне, ощущая шестым чувством чужую чакру в пределах квартала. Рядом с чакрой невестки. Как маяк в темноте блеснула киноварь его раздражённых глаз. Привычно и как-то фоном звякнули синие доспехи, стоило мужчине встать со стула и, прищурившись, замереть в ожидании…кого-то. С катаной в поясных ножнах, конечно же, замереть. Так как-то привычнее, надёжнее. И вот — сёдзи бесшумно раздвинулись, яркий свет канделябра в женских руках озарил практически всю комнату. Мито выглядела какой-то преувеличенно бодрой, улыбалась как-то подозрительно широко: чувствовался за этим нехилый такой подвох. — Тобирама, — бывшая Узумаки легко кивнула ему головой, приветствуя. Её круглое красивое лицо, обрамлённое густыми алыми волосами, мягко обволакивало тёплое жёлтое сияние — сияние словно из другого мира, заползшее в эту чёрную темноту, в «царство» Тобирамы, чтобы показать, как надо гореть. — Я привела к нам медика, который может осмотреть Хашираму. Мужчина моргнул, запоминая и сканируя ту самую чакру за приоткрытыми сёдзи. Очевидно, там стояла женщина, со стихийной предрасположенностью к воде и земле. Как большинство Сенджу. Но чакра…её было так мало. Такой запас был у Тобирамы лет в тринадцать. — Кто она и откуда? Рыжеволосая дёрнула плечом, со снобским перфекционизмом раздвигая завалы бумаг на его рабочем столе и втискивая туда, на замену блюдцу с подтаявшим воском, свою ношу. — Допрос оставь на потом. Так ли это важно сейчас? Она согласилась помочь. — Ты понимаешь, что говоришь? — напрягся мужчина. Постороннее ментальное влияние? Демон? Кто повлиял на эту всегда строгую и осторожную женщину? — Привела к нам в дом под вечер какую-то неизвестную, даже не из нашей деревни. Ведь так? И хочешь, чтобы я позволил ей остаться вместе с моим братом в комнате? — И моим мужем, заметь. Остаться, чтобы провести осмотр, — чёрные глаза блестели каким-то своим собственным огнём. Уверенным, так глупо уверенным — аж раздражающим. Тобирама был альбиносом. У него была чрезвычайно светлая кожа, чрезвычайно белые волосы и красные, без зрачков, глаза. Он был полной противоположностью всех шиноби своей деревни, всех своих соклановцев и, в особенности, брата. Тобирама был уверен, что случись с ним подобное, Хаширама бы впустил этого медика, не задумываясь. Поверил бы, глядя в эти чёрные блестящие глаза. Но Тобирама, к счастью или сожалению, не Хаширама. — Ладно. Пусть зайдёт. Я должен на неё посмотреть, — сказал он почти устало, почти мягко, будто и впрямь пошёл навстречу. А на деле же — приготовился морально раздавить и, не размениваясь на деликатность, выпроводить за ворота. Вошла. Платиновые брови вздёрнулись от удивления, стоило ему скользнуть по — медику?! — взглядом. Осмотреть, оценить — на всякий, вдруг что-то из себя представляет. Женщина оказалась девушкой, даже…девицей. И если с её пастельными волосами ещё можно было мириться, то с одеждой… — Ты — медик? — Тобирама поставил вопрос и сопроводил его таким красноречивым взглядом, что девица тут же подавилась возмущением. А с чего бы это? На правду не должны обижаться. Короткая юбка, малиновый жилет без рукавов, огромные зелёные глаза, блестящие губы. Словно из квартала красных фонарей сбежала. Хотел бы он, конечно, добавить это вслух, но воздержался: правила приличия обязывали, да и беременную Мито злить не хотелось: стоит вон, с пузом наперевес, смотрит уже исподлобья. Девице много чего хотелось сказать, но она, видимо, решила смолчать, сохранив себе жизнь и попытав удачу ещё раз. Понимала, перед кем стоит, поклонилась низко: — Я приложу все усилия, чтобы попытаться вылечить господина Шодая, господин Тобирама. Если Вы позволите. Мужчина склонил голову к плечу, скользнул по женской макушке взглядом, потом — на бумаги на собственном столе. Никто и никогда не увидит, не поймёт это по его лицу, но он просто устал, он разбит — столько раз надежда уже покидала его в этих стенах, когда горе-лекари, едва не плача, разводили руками. Не будь он работой занят по колено, наверняка бы уже нашёл того, кто причинил боль Хашираме. Сделал бы хоть что-то, чтобы отвести душу, выместить эту накопившуюся злобу, это отчаяние. Уж кому-кому, но Хашираме Тобирама гроб ещё не подбирал. — Мито-сан попросила меня, — продолжила девица, — и, как медик, я не могу пройти мимо пострадавшего. Не могу позволить себе не попытаться. — Никто в деревне не обладает должным профессионализмом, чтобы спасти моего брата. Что же может простая чужачка? С чего такое благородное милосердие? Она почти не дышала. Мужчина бесшумно обогнул стол и подошёл почти вплотную, незаметно подав жест Мито рукой: не вмешивайся. Это — его территория. Его дом. Его брат. Его семья. Он имеет право не доверять, задавать вопросы, имеет право развернуть кого угодно на выход и даже убить. Если потребуется. — Я так воспитана, господин. Не в моих правилах пройти мимо тех, кому правда нужна помощь. Если развернёте меня прямо сейчас — потеряете последнюю надежду. И будете злиться на себя, — она вдруг вскинула глаза, уверенно улыбнувшись уголком губ. Ядовито-зелёные глаза уставились на Сенджу с удивительной, какой-то наивной детской настойчивостью — бесстрашной, оттого и шокирующей. Тобирама хмыкнул. Очаровательно. Его взгляд, без сомнения, проникал под девичью кожу сотней раскалённых иголок. Он любил давить на людей отчасти потому, что у него это блестяще получалось. Младший Сенджу был детектором лжи: чутко подмечал колебания чакры при ускоренном сердцебиении, в опасной близости мог считать ещё и лицо: каждое движение суженных-расширенных зрачков и каждую напрягшуюся морщинку на лбу. Он знал, как себя ведут лжецы. И пока что ему не в чем было её упрекнуть, разве что за такие глупо расставленные крючки: «будет злиться», «потеряет надежду». Очевидная манипуляция. Но всё-таки, что-то в её словах и упрямом взгляде заставило его задуматься. Сенджу согласился, надавил на очередной свой принцип — не доверять чужакам, позволил себе ещё одну слабость. Понадеялся на глупую и вертлявую удачу, убедил себя, что ради брата готов на любое безумство. И он готов. Ноги сами понесли его вперёд, руки сами раздвинули сёдзи. Мужчина замер на долю секунды у проёма, с замиранием сердца услышав хриплое дыхание брата, и пропустил женщин вперёд. Девица, представившаяся Сакурой Харуно, коротко и благодарно поклонилась ему, проходя мимо. В покоях старшего брата много света. Лампа, свечи, свечи, полупрозрачные занавески на балконе. Слишком ярко для Тобирамы — он за последние дни привык к темноте. Старший брат лежал на футоне. Белый, как мел, мокрый от пота, тупо глядящий в потолок. Стихия дерева, при помощи которой он построил это поместье, начала поддаваться гниению: только здесь стены и полы были чёрными, прохудившимися — сколько комнат не поменяй, всё так и чахло от одного его присутствия. Самому Хашираме, казалось, уже проще было бы спать под открытым небом. — Хаширама! — Мито опустилась на колени подле его головы, чинно сложив подрагивающие ладошки на коленях, — я привела в дом медика. Ты позволишь ей осмотреть себя? Последняя оборонная стена. Водянисто-карие глаза лениво заскользили по вошедшим. Жена, брат. Как же он не хотел, чтобы они так страдали из-за него. Нервничали, сбивались с ног в попытке найти хороших лекарей. Они этого не заслуживали. Брат этого не заслуживал: он и так привык тащить всё на себе, а теперь у него просто не останется вариантов. Однажды Хаширама чуть не ушёл из жизни, пойдя на сделку о мире с Мадарой, и Тобирама смотрел на него так же. Потерянно. — Хг-где он? — некогда крепкий и тёплый голос сменился на жалобный шёпот умирающего старика. — Я здесь, — в поле его зрения несмело шагнула юная хрупенькая девушка, глубоко поклонилась и представилась. Хаширама недолго разглядывал её, прежде чем прикрыть слезящиеся глаза и попытаться кивнуть жене. Ему было всё равно, как Сакура Харуно выглядела, сколько ей лет, откуда она. Её привела Мито, её пропустил брат, значит, всё было хорошо. Надежда всегда должна быть — иначе не было никакого смысла бороться. — Если в-вы…вылечишь… м-меня, я посажу в Ко…нохе целый сад… с с-сакурой… Он не видел этого дерева в Стране огня, но знал, как оно было красиво. Его цветение, мягко-розовые тонко пахнущие бутоны… Вишня жила весной. Сакура Харуно напоминала этот цветок — у неё даже волосы так сказочно переливались на свету. — Ловлю вас на слове, господин Шодай. Если старший Сенджу и хотел что-то ответить, то не смог: к горлу подступила тошнота. Охнувшая Мито даже наклониться к мужу не успела, как его перехватил Тобирама: рывком присел на колени, положил на них голову брата, откинул грязные каштановые пряди с нахмуренного лба и мягко повернул голову к жестяному тазику. Тот недовольно фыркнул, слабо замотав головой: тошнить нечем. Он не ел уже пятый день. — Если позволите, господин Тобирама, госпожа Мито, я начну осмотр немедленно, — вставила Сакура. Она уже сидела у ног Первого, положив на колени свою небольшую сумку и доставая оттуда перчатки, резинку для волос и небольшой свиток на верёвке из разноцветных бусин. Рыжеволосая лишь кивнула, медленно поднимаясь на ноги и поддерживая прилично выпирающий под кимоно живот — на пятом месяце ей уже было довольно трудно передвигаться привычно мягко и изящно. Альбинос не сдвинулся с места. — Хаширама, ты уверен? — он посмотрел на брата, поджав губы. Тот тихо кивнул. Пришлось отступить. И прошептать девице на ухо, обдавая густой волной тяжёлого Ки: — Если ты причинишь ему вред — перережу горло. Слышишь меня? На бледной молочной коже появилась лёгкая испарина. Особа была напряжена до предела, но так же упряма. Ей уже поздно отступать — это понимал и Тобирама, и она сама. Ответственность, опустившаяся на узкие женские плечи, была непосильной. Один шанс из миллиона. Стоил ли риск, оправдана ли надежда? — Прекрасно слышу, господин. Возможно, будь Сакуре лет шестнадцать-семнадцать, она бы побоялась, что ей не хватит знаний или опыта для лечения столь уважаемого лица, но Сакуре сейчас двадцать один и она, поверьте, многое повидала и перепробовала. Отступать вот так легко, поддавшись банальным угрозам… это было бы недостойно той, кого учила лучший медик современности. — Я усыплю господина Хашираму на время, — предупредила розоволосая, едва опустив ладонь на взмокший от пота мужской лоб. Это было сказано больше не для супруги пациента, а для его младшего брата: в окружении его тяжёлого дыхания и Ки было несколько проблематично совершать какие бы то ни было манипуляции. — Господин Тобирама, очень прошу вас снизить воздействие Ки — это очень отвлекает от работы. «Я даже не старался,» — цветную макушку кольнул насмешливый взгляд. Мужчина испытывал её и не скрывал этого. Возможно, он ублюдок, подметила в голове Внутренняя. В голове не укладывалось: разве мог гениальный Второй Хокаге обладать таким ужасным характером? Тобирама открыл было рот, чтобы сказать что-то, очевидно, не самое приятное, но Мито резко схватила его за локоть и крепко, почти до боли, сжала, едва сдерживая слёзы на глазах: — Не мешай, прошу тебя, не мешай!.. Понимаю, тебе больно, ты не веришь уже ни во что, но пожалуйста, уважь хотя бы меня! Сакура-сан, я вызову сюда лекарей: они помогут вам. А мы сейчас выйдем и не будем вас тревожить. Ей было тяжело. Как джинчуурики, как будущей матери. Она ведь совсем недавно обрела настоящую семью, а теперь могла её потерять. Собственный клан химэ тяготил. Мито с самого детства знала, что её выдадут замуж не по любви, росла в диком напряжении и конкуренции с остальными сёстрами. И вот — для союза с молодой, только-только вставшей Конохой выбрали её. Полгода назад Мито Узумаки стала супругой Первого Хокаге: хорошего, доброго, чуткого, понимающего… Полгода назад она полюбила его. Наверное, он был её судьбой. А смотреть, как твоя судьба увядает на глазах… …А он увядал, ведь так? Иначе почему у Сакуры Харуно было такое печальное лицо?