повернем огонь направо

      1929 год выдался напряженным. Окончательный разгром Троцкого в январе путем высылки его за пределы Союза Советских Социалистических Республик неоднозначно сказалася на партийных некогда товарищах. Бывшие оппозиционеры, которые публично отреклись от левоуклонистского прошлого, вновь были восстановлены в партии, но шаги их стали донельзя просчитанными, робкими. Старались держаться вдали от шушуканий, любое принятое решение проводили кивками, коль известие о них доходило в отдаленные типографии и совсем захудалые наркоматы.       Николай Бухарин не поддерживал тесных отношений с любым представителем Левой оппозиции ни до публичных разногласий, ни тем более после. После разгромного тринадцатого и четырнадцатого съездов, Коля осознал, что их вычурные словечки, которыми троцкисты и зиновьевцы разбрасывались направо и налево, их же сгубили, довели до немощного состояния и полнейшего упадка. Показательная порка каждого лишь укрепило потребность бухаринско-сталинского союза. По правде говоря, Бухарин боялся быть выброшенным на обочину так же легко, как это случилось с Зиновьевым и Каменевым, которые лишь получили карменные пинки под зад за предыдущее давление на Троцкого. Держась образа Сталина-вождя, Николай старался вести себя максимально непринужденно, но ни в коем случае не оскорбительно. Любая критика должна сопровождать только провальные проекты левого блока, их вождей и методы борьбы с генеральной линией партии, ни в коем случае не должна быть повернута против Сталина и его соратников. Всё было просчитано до идеально отточенного состояния, практически зазубренного.

***

      Первые разногласия раскололи крепкую дружбу и взаимную поддержку с началом кризиса хлебозаготовок. Ярый сторонник НЭПа, Николай не мог мириться с отделением смычки города и деревни, идеи которых медленно оседали в партии при благоприятных сталинских обстоятельствах. По сути же, бывшие троцкистские лозунги, что и стали их собственными гвоздями, забитыми в крышку гроба, перекочевали по ту сторону баррикад, переродившись в радикальное подобие. Курс на форсированную индустриализацию обескуражил всех: и бывших «левых», и будущих «правых». Коллективизация стала легальным грабежом деревни, чему Бухарин на пару с Рыковым активно воспротивились.        — Это кощунство! Мы не можем грабить крестьян вновь! Разве вы не помните опыт политики «военщины»? И вы вновь хотите остаться с голодными деревнями, в которых опухшие от недоедания и болезней дети будут проклинать советскую власть, прежде чем умрут на... где-нибудь? — почти истерично звучала речь Бухарина, который не желал мириться со сворачиванием НЭПа и наступления на те же грабли. Опустившаяся на его плечо ладонь Рыкова поубавила пыл, но недобрый блеск желтоватых глаз Сталина не вселял никакой надежды.        — Вы хотите предложить иной способ не быть задавленным промышленной мощью Запада, Николай Иванович? Я буду рад выслушать, — меланхолично отозвался Сталин.        — Продолжить принципы Новой политики...        — Новой политики больше нет и не будет, смиритесь, — мгновенно опередил его Иосиф, нахмурившись. — Нам не нужны богатые сёла, нам нужны промышленные города.        — Без богатых деревень не может быть и речи о промышленных городах, — встрял в полемический разговор Рыков, обратив на себя внимание ещё и Кагановича. — Товарищ Сталин, продразвёрстка уже показала себя в двадцатых годах, ну право ведь. Тогда нам пришлось подключать Американский фонд помощи, неужели хотите обогнать Запад путем бессмысленных жертв?        — А у нас не будет бессмысленных жертв. Без них не обойтись, но все они будут на благо развития Союза, — Лазарь, иногда перескакивая с одной тональности на другую, недобро хмыкнул, переглянувшись с Иосифом.        — Верно-верно. Не будет бессмысленных жертв. Вы бы о себе позаботились, мой дорогой Бухарчик, нежели кулаков под крыло своё брать. Они же и есть самые настоящие грабители деревни. Что вы предлагаете сделать? Позволять им грабить крестьян дальше, пополняя свои карманы за счет бедности других?        — За их счет можно проводить внутреннюю закупку промышленных центров, как предлагал Троцкий...       По помещению прокатился гневный удар кулаком о стол.        — Уймитесь! Неужели хотите повторить путь этого оппортуниста Троцкого? Разве сами не подписывались под решением о его высылке, самим захотелось? Я не вижу в ваших идеях прежних экономических амбиций, вы тараторите старые басни левого толка... — разъяренный голос Сталина, однако, начал смягчаться, но звучал так грубо, что Бухарин невольно вжался в спинку стула. Он сглотнул, ощущая вселенский ком обиды от этого холодного и жесткого тона.        — В заседании объявляется пятнадцатиминутный перерыв. Как раз достаточно для того, чтобы Николай Иванович привел себя в порядок и подумал над выдвинутыми предложениями, — Сталин первый встал со стула, по пути к массивным дверям прикуривая трубку. Следом за ним поднялись и другие члены Политбюро. За Сталиным, словно пёсики, мгновенно увязались Ворошилов и Каганович.        — Пиздец, — нервно выдохнул Бухарин, держа в зубах папиросу и ища коробок спичек по карманах. — Есть чем прикурить?        — Молодые люди, у нас не курят в здании, — окликнула их мимо проходящая секретарша.        — Уже уходим, гражданочка, не нагоняйте, — заместо Коли ответил Рыков, уводя того за руку прочь.       На дворе стоял декабрь. Бухарин сильно пожалел, что не набросил сверху шарф и шапку, полагаясь только на тёплую шинель. Рыков любезно подкурил товарищу папиросу, присоединяясь к общей порче лёгких.        — Я не знаю, что сказать о Кобе. Мне хочется ему заехать по его продырявленной морде, да так, чтобы весь Кремль содрогнулся. Будет ещё указывать, что и как делать. Сам в экономике бревно полнейшее, а собирается учить. Кого? Меня?! — Бухарин потирал руки в попытках согреться, выпуская скорее спонтанные клубы дыма изо рта, что смешивались с морозом.        — Успокойся, ради бога. Путем оскорблений ты всё равно тоже ничего не добьешься, видно ведь, — Алексей пытался как-то подбодрить товарища или же хотя бы свести его с ошибочного пути агрессии. — Ты у него уже на подмёте, а если будешь так дальше себя вести с ним, то, правду говорил, пойдешь вслед за Львом Давидовичем. Он может, он всё может...        — И что он сделает? Останется на своих этих... щепках деревни, а потом будет выть о том, что лес срубили — ха, кто? — троцкисты!        — И пусть. Пусть так. Поймет потом, что ошибался.        — Не-ет, он никогда не признает свои ошибки. Он будет перекладывать их на других. На нас, Лёшенька, на нас будет перекладывать свои просчеты и проколы. А на кого же ещё? Не на Сергуна, не на Клима же... Они-то ему зад охотно лижут, аж с причмокиванием, одна слюна только и капает, — Бухарин нахмурился, чувствуя оседающие на голове и волосах снежинки, что мгновенно таяли и падали холодными каплями на одежду и за воротник.        — А что ты предлагаешь? Орать и устраивать демонстрации? С ума сошел? — Алексей причесал волосы ладонями, смахивая кристаллы снега.        — Тоже провал. А мы будем ждать. Ждать, и тогда, тогда мы покажем, что эта политика — полное фиаско! Вот увидишь, недолго осталось.        — А потом что? Смещать Сталина? Дурак совсем? Он сметет нас всех, ему ничего не стоит.        — А вот был бы Ленин, не допустил бы этого бардака. Часто думаю о том, как его руки не хватает, чтобы присмирить этих сволочей, — Николай сжал покрасневшие руки в кулаки.        — Но Ильича не вернуть уже. Приходится мириться, понимаешь? — Рыков затушил подошвой ботинка тлеющую папиросу, глядя на часы. Оставалось пять минут.        — Не хочу мириться. Так делают слабые, — Бухарин последовал его примеру, посильнее укутываясь в пальто.        — А сильные уже в Алма-Ате, так же хочешь? — хмыкнул Рыков.       Бухарин промолчал.        — Заседание вновь объявляется открытым, — характерный акцент режет уши, заставляя Бухарина поёжиться. — Может, у кого-то появились вопросы или предложения? Николай Иванович?        — Никаких, товарищ Сталин, — безучастно ответил тот, опустив взгляд вниз, словно провинившийся котёнок. Рыков взглянул на товарища, вспоминая буквально пятиминутные вспышки гнева, которые каким-то образом испарились, уступив место какому-то принятию.        — Тогда предлагаю перейти к важным вопросам текущего дня. Алексей Иванович, готов ли отчет о введении первого пятилетнего плана развития сельского хозяйства?        — Да, товарищ Сталин, — ответил Рыков, в то же мгновение ощущая прожигающий недопониманием взгляд Бухарина, что сверлил его висок.        — Да как ты... — сквозь зубы процедил Николай, кашлянув в кулак, дабы заглушить недовольство. Теперь ему казалось, что он остался совершенно один на своей арене, окруженный сталинскими псами, которые готовились за любой упрек в сторону вождя растерзать на части и помочиться на останки.       Прочитанный Рыковым доклад пролетел мимо ушей, впиваясь разве что своими преступными пунктами о потребности внедрения массовых коллективных хозяйств. Что ж, Коба, 1:0 в твою пользу. Капитуляция практически без боя.

***

      Первые антисоветские бунты из-за грабительской политики не заставили себя ждать. Сердце Бухарина кровью обливалось, едва ли за чертой города возникали поля, нередко с незахороненными трупами расстрелянных крестьян. Дома начинали пустовать из-за раскулачивания, которое часто принимало радикальный вид, сгоняя в это понятие ещё и середняков. Хозяйственные ценности выносились, скот пытались переправлять в новосозданные колхозы, но не все животные доживали до этого момента. Индивидуальное хозяйство ныне было не в почете. Опасаясь экономической и технической отсталости, многие крестьяне вступали на добровольных основаниях, многих сгоняли почти что насильственно.        — И это — оправданные жертвы? — Бухарин сполз по сидению автомобиля, прикрыв лицо ладонями. — Дерьмо это собачье, а не смерть во имя дела!        — Николай Иванович... — робко обратился к нему Рыков, пытаясь успокоить.        — Отстань от меня, Лёша, отстань и не трогай меня! — завизжал Бухарин, чувствуя стекающие от безысходности всей ситуации слёзы. — Вот весь ваш Сталин, вот, погляди на это чудо сталинского ума! — он указал на стекло автомобиля, за которым иногда промелькивали набросанные друг на друга то ли бывшие семьи кулаков, то ли очередной антисоветский вздор.        — Чего же ты так, Коленька? Сам же в двадцатых говорил, что нужно размозжить голову булыжником всем врагам социализма, а теперь что, трясешься за них?        — А крестьяне — это враги социализма? Скажи мне, крестьяне — враги?! — Бухарин срывался на крик, дополнительно ударив кулаком о кожаную обивку салона.        — Кулаки — антисоветский элемент... — Алексей нервно вытер капли пота со лба ладонью.        — Не нужно их уничтожать, их нужно использовать для обогащения бедных крестьян, после чего уравнять со всеми, а не оставлять их в таком же униженном положении. Какой же это социализм поганый, если людей убивают за то, что следовали некогда внедренной политике?! Фальшивка, блять!        — Не выражайся, ради бога, — Рыков приобнял того за плечи, но Николай сбросил его руку с себя, вжимаясь в край кресла.        — Я немедленно ему выскажу абсолютно всё, что накопилось. Я не могу и не буду больше это терпеть! — Николай вскинул руки, а затем мгновенно сложил их на груди, пытаясь устроиться поудобнее, постоянно ёрзая.        — Спятил?! Он же... Да он же тебя убьет! — Алексей мгновенно побледнел, едва ли успел представить ужасающую картину.        — Скоро будет очередное внеплановое заседание, а как же, столько бунтов, столько крестьян погибает! Нет, он это не проскочит, не сделает вид, словно всё в порядке. Я ему не позволю, будь уверен, — Бухарин попытался подцепить заусенец, пытаясь в процессе монолога чем-то себя отвлечь. Рыков постукивал пальцами по прихваченному портфелю, отбивая то барабанную дробь, то какую-то незамысловатую мелодию.       Оставшуюся дорогу они ехали молча.

***

      Апрельский пленум 1929 встречал "правую" тройку столь же лестно, с каким остервенением громил их в дальнейшем. Направленное в январе заявление от Николая Бухарина в Политбюро ЦК на имя Сталина, по всей видимости, было проигнорировано, либо же специально оставлено без ответа. Дальнейшее оставленное заявление Рыкова, Томского и Бухарина также было оставлено без доли внимания. Бухарин словно калёное железо держал вместо перьевой ручки, подписываясь под общим почти что оправданием и отречением от прежних оппортунистических взглядов.        — Неправильно же это всё, Лёша, неправильно, — докорял потом ему Николай, едва ли секретарша Калинина скрылась за дверью, приняв от них запечатанный конверт с письмом.        — Всё, что мы можем сделать сейчас — сдавать позиции без боя и максимально мягко и осторожно, — объяснял ему Рыков, сам не радуясь от таких нахлынувших вдруг перспектив.       Николай был в прострации. Был потерян и уже готов был сам подать в отставку со всех имеющихся постов, только бы вновь не видеть лицо этого кавказского деспота, только бы вновь не встречаться с ним взглядами — полные отвращения и снисхождения. Но вот Сосо Джугашвили его опередил.        — Что же вы, Бухарчик, так партию подводите? Да что там партия — меня лично ни во что не ставите, — Сталин в этот раз уже открыто начал сопровождать каждый пленум горьким запахом табака из трубки, — вчера же ещё личные друзья, теперь расходимся с вами в политике. Не к добру это, знаете ли. Перестаём вас узнавать, голубчик.       А как заливает, как заливает! Хотя сам готов уже согнать на него Менжинского, свою верную псинку ГПУ, чтобы потом устроить пир на костях.        — Может, вам путевочку куда-то выделить? Отдохнете, выспитесь, придете в себя, — Сталин не унимался, лукаво усмехаясь из-под своих усов. — Не хочется терять сильного сопартийца.        — Не нужно никуда, товарищ Сталин. Я в полном порядке, как видите, — раздраженно ответил Бухарин, что-то записывая у себя на пустом бланке.        — В том то и проблема, что не вижу. Вижу только ваши нескончаемые амбиции, которые уже завели вас в тупик, больше ничего.        — Свою неправоту я уже признал, причем не единожды. Не моя вина, что кто-то не может уследить за всеми важными письмами, товарищ Коба, — Николай сжал в руке ручку, едва сдержавшись от желания стукнуть кулаком о стол.       Несколько пар глаз с любопытством и даже жалостью обратили внимание на Бухарина. Каганович прикрыл лицо рукой, Ярославский просто отвернулся к окну, подперев щеку рукой. Кажется, сам ход времени остановился. Даже Иосиф перестал курить.        — Вот оно как. Ну сразу бы сказали, — подозрительно в дружелюбном тоне продолжил Сталин, посмеиваясь. — Негоже подкидывать важные партийные заявления непонятно куда, Бухарчик.        — Извините, мне дурно стало, — Бухарин резко встал из-за стола, обращая на себя всеобщее внимание. — Я выйду, затем вернусь.       Не дожидаясь ответной реакции или даже разрешения, тот вышел за дверь, напоследок громко хлопнув ею.        — И давно это с ним, Алексей Иванович? — упустив одну из жертв, Сталин заинтересовался Рыковым.        — Без понятия, Иосиф Виссарионович. Сам не свой, с этой коллективизацией... — Рыков пощелкал пальцами, постепенно сводя глаза с возвышающейся над ним фигурой.        — Без коллективизации не будет индустриализации. Это объяснял я, это объясняют главные экономисты Союза, это объясняли партийцы, а ему всё неймется. Укусил поди кто?        — Тут информацией не владею, поверьте, — Алексей нервно закусил губу, чувствуя резко нарастающую панику с каждым дальнейшим словом Сталина.        — А мне кажется, что как раз информацией вы владеете в полном объеме. Правда, не ту информацию вы умалчиваете, ох не ту, Алексей Иванович, — Сталин наклоняется прямо над ним, глядя своими желтоватыми глазами словно в душу. В нематериалистический кусок внутри организма, если быть точнее.        — Моя совесть и мои помыслы абсолютно чисты и открыты и перед вами, и перед всей партией, — Рыков таки нашел в себе силы взглянуть на рябое лицо, но подрагивающие губы прямо выдавали его с потрохами.        — Не зарекайтесь раньше времени. И да, что-то Бухарчик надолго нас покинул, — Иосиф улыбнулся в усы, сложив руки за спиной. — Выходит, нужно принимать решение о его отставке без него самого.       У Алексея сердце в пятки ушло, прежде чем он разинул рот от удивления.        — К-какой ещё отставке? — голос предавал его, а пальцы начали нервно постукивать по лакированной поверхности стола. — Вы о чем?        — Настораживает нас его правая политика, голубчик. Не хотим подвергать страну и Коминтерн таким... нестабильным личностям, хм.        — Но он же просто выдвигает наиболее логичные на данный момент вещи. Вы... вы не можете! — Рыков мысленно приказывал себе же остановиться, дабы не подвергать опасности и свою тушку.        — Ваша подпись под общим постановлением Политбюро ЦК придется очень кстати, — Сталин повернулся назад, придвигая к партийцу переданное Молотовым постановление о снятии Николая Ивановича Бухарина с поста председателя Исполкома Коминтерна. Дополнения в виде исключения из Политбюро и партии в целом не последовало, но Рыков чувствовал: это не конец, а только гнусное начало.        — Вам лучше сразу не пререкаться. Ручка рядом с вами, товарищ Рыков, — Каганович кивнул со своего места на рядом лежащую перьевую ручку.        — Лазарь Моисеевич прав. У вас не очень много времени. Обещаю, если вам важно сохранить дружеские отношения с Николаем Ивановичем, то ваша подпись останется в секрете, — подхватил Иосиф, буравя партийца взглядом.       Алексей замешкался, а затем, под чужие тихие смешки, таки расписался под чьей-то подписью, а затем с презрением отодвинул лист подальше от себя. Ловкие пальцы Вячеслава сразу же прибрали его к себе.        — А вот и вы, Николай Иванович! — едва партийцы начали разбирать вопросы порядка дневного, дверь в кабинет открылась, и в проёме стоял заметно потухший мужчина. Сталин вновь был готов подняться, но рука сидевшего рядом Ворошилова, что опустилась на его плечо, помешала ему это сделать.        — Мне уже чуть лучше, — Бухарин прошел к своему месту, садясь рядом с Рыковым. Щеки его пылали краснотой, несвойственной раньше. На губах блестели оставшиеся капли слюны, а само лицо то краснело сильнее, то бледнело почти до белого оттенка.        — Тебя рвало? — тихо спросил у товарища Рыков, получив утвердительный кивок.        — Не знаю, в полном порядке ли вы, но ставить перед фактом намного позже вас тоже не хотим. Вы официально отстранены от должности председателя ИККИ, как вы и... просили ранее, — Сталин подпер подбородок рукой, — члены Политбюро в ваше вынужденное отсутствие приняли решение о вашей отставке.       Замаячила вновь та бумажка, от которой Алексея аж в жар бросило. Если Сталин вручит её Коле, то он непременно увидит и его подпись под сталинскими прихвостнями, а там пиши пропало!..        — Я вам верю и без этого куска бумаги. Спасибо, — только и смог выдавить из себя Николай, тяжело выдохнув.        — Не вешайте нос, Николай Иванович. Можем назначить вас на пост наркома просвещения, — не унимался Иосиф, довольствуясь разлагающимся состоянием партийца.        — Нет, мне и вправду нужно отдохнуть от этой тянучки с документами и выступлениями. Большего не хочу, — Бухарин откинулся на спинку стула, потерев виски. Под конец заседания к нему по кругу попал окончательный отчет о проведенном заседании, с итогом всех вопросов и принятых решений на нем. Бухарина больше привлекла сложенная в несколько раз бумажка, явно адресованная ему лично. Под одобрение Молотова он спрятал её в карман, а затем расписался, передав отчет дальше.       Уже придя домой, полный неосведомленности Бухарин готов был и выть, и радоваться одновременно. Приземлившись на незаправленную кровать, Николай достал из кармана ту самую бумаженцию, что была осторожно сложена. С любовью, чёрт бы его побрал. Он немного помедлил, повертел её в руках, прежде чем наконец раскрыл. Бумажка оказалась копией (как потом выяснилось) постановления ЦК, но больше всего его привлекли обведенные красными чернилами инициалы Рыкова и его подпись рядом. Прямо вызывающая, если не сказать иначе. Нахмурившись, он мгновенно скомкал лист, бросая его в противоположный конец комнаты. Естественно, это было против его воли, несомненно, но это никак не оправдывает желания Лёши выехать за счет чужой съеденной жопы.        — Ну Рыков, вот паскуда, — на глазах вновь появились слёзы, явно поневоле Коли, который просто вытер их рукавом рубашки, оставляя на той влажный след. Хотелось забраться под одеяло, укрыться подушками и больше никуда не выходить, никого не видеть, ни с кем не встречаться. Поддержки не было, ибо для жены Бухарчик то ли не созрел, то ли не был подходящей кандидатурой. А может и всё сразу. И именно поэтому такой удар в спину от человека, с которым он поддерживал теснейшие связи, был как гром среди ясного неба. Даже с осознанием попадания того под раздачу сталинского кулака принуждения.

***

      Второй подножкой стал ноябрьский съезд. На этот раз всё оказалось намного серьезнее.        — Знаете, мы с товарищами подумали. Ваше устранения с поля международной агитации позитивно сказалось на рабочем движении в других странах. Вы перестали подрывать авторитет первого социалистического и рабочего государства в глазах ещё не падших под его напором капиталистических стран, но вы перемещаете свою правую смуту теперь уже на ряды советских рабочих и крестьян, одурманивая их своими без конца правыми и гнусными трелями! — с трибуны вещал Молотов, словно его оса укусила в причинное место: настолько пискляво он иногда срывался. — Мы немедленно требуем вашего исключения из Политбюро ЦК ВКП(б)! Не позволим правым идеям топтать социализм!       Его речь встретили аплодисменты, которые давили со всех сторон. Бухарин сидел в третьем ряду, позади него сидел Томский, а слева Рыков.        — Это конец? — скорее риторически спросил Николай у соседа, дёрнув того за рукав пиджака.        — Не знаю, — обреченно выдохнул Алексей и явно поник.        — Кто голосует за исключения товарища Николая Ивановича Бухарина из состава Политбюро? — не унимался Вячеслав, явно с довольным лицом оглядывая почти полный зал с поднятыми руками. Рыков, Томский и, кажется, Луначарский воздержались, явно встречая недовольство со стороны остальных.        — Решение принято практически единогласно, — ухмыльнулся Молотов, сходя с трибуны. В то же мгновенье его место занял Сталин, обхватывая деревянные подлокотники.        — Я полностью поддерживаю инициативу товарища Молотова. Действительно, так больше нельзя... Нельзя идти напролом, вечно ударяясь головой о наглухо закрытую дверь, нельзя...       ...сидеть и вновь плакать, сотрясаясь. Нельзя вести себя слабо, допивая внезапно омерзительное грузинское вино, подаренным Кобой ещё год назад. Со временем только лучше, так ведь? Почему же тогда карьера Бухарина, как то вино, не крепчает, а только рушится прямо на глазах, когда возможность ухватиться за любой выступ — единственно верный? До растираний всех жидкостей по лицу не дошло, но затуманенный разум медленно, но верно уносили его от презрительной реальности. Бухарин уложился на кровать, уткнувшись лицом в подушку. На полу стояла недопитая бутылка, а сам Коля уже чувствовал ментальную трёхнедельную щетину с попойки.       От размышлений и почти сонного состояния его вывел настойчивый звонок в дверь.        — Да иду я, иду... Блять! — еле нашарив тапки, затерявшиеся под кроватью, пошел к двери. Звонок не унимался, словно его кто-то вдавливал всей силой. — Хватит, голова болит!       Наотмашь посмотрев в глазок и заметив расплывчатую фигуру, Бухарин самонадеянно открыл дверь.        — Я тебя обыскался, пока Кремль оббегал, пока поспрашивал у Толи Луначарского, пока...       Диалог прервало язвительное замечание:        — Лёша, я уже полтора года не живу в Кремле, Лёша!        — Ну что «Лёша»? Я ж волнуюсь за тебя, в самом-то деле... — Рыков поспешил оправдаться, стягивая шарф и пальто. — Тебя уже неделю не видно, даже за папиросами не бегаешь, а я тебя жду иногда у киоска-то...        — Бросаю, — отрезал Бухарин, поворачиваясь к нему спиной. — Ты знал, что ты самый огромный подлец и вообще... крыса? Даже Троцкий не такая, бля, мышь, как ты вот это... ползаешь и нюхаешь, в самом деле!        — Ты о чем? — Алексей пригладил бороду, доставая оттуда почему-то засохший кусок осеннего листа. — Коленька, а?        — А ты думал, что я не узнаю, а когда узнаю, то забуду? Ну нет! Ты Молотову такое чирканешь — в гробу закрытом хоронить будут, усёк?       Рыков помотал головой, осторожно двигаясь вглубь небольшой квартиры.        — Да чтоб тебя троцкисты драли, ей-богу, — Николай прошипел предложение сквозь зубы, решительно уходя в комнату. Лёша немедленно пошел за ним, стараясь выяснить и уладить конфликт.        — Видеть тебя не могу, вот знаешь? — Бухарин, словно ребёнок, бросился на постель, закутываясь в одеяло.        — «Саперави»? — Алексей наклонился, схватив полупустую бутылку. — Серьёзно гуляешь тут?        — Да куда с таким серьёзно?.. Просто так, иногда... Коба подарил год назад, а сколько оно у него стояло — сам Ильич знает.        — Знай врага в лицо? — Рыков усмехнулся, пытаясь уловить приятные ягодные нотки.        — Типа того. А вообще, уйди и не мешай! — Бухарин на пару минут умолк, а затем продолжил: — Ушёл?        — Ушёл, — для наглядности даже постучал пару раз ногами о пол.        — Да-а? — Коля вынырнул из-под своих тканевых баррикад, оглядываясь. — Лжёшь!        — Ты просто пьяный, вот и всё, — Алексей присел на край койки, с неким волнением в глазах смотря на товарища.        — Не надо меня жалеть! Я сам себя... могу пожалеть, — Николай свернулся в некое подобие кокона, оказавшись прижатым к телу Рыкова.        — А никто тебя и не жалеет. Так за что ты на меня там злишься, а? — Алексей попытался в такой способ его усмирить, но напоминание вновь стало причиной буйства.        — А то, что ты поставил подпись за мое снятие с поста председателя ИККИ, тебе ни о чем не говорит? — Коля начал с неким остервенением вырываться, но Рыков удержал того.        — Так я не по своей воли же! Сталин сказал, глядел... таким...        — Это не оправдание. Ты мог воздержаться, — уже более обиженно произнёс Бухарин.        — Не мог. Право, если бы мог, то ещё бы разорвал бумагу в клочья!        — Ага, естественно, — тот плотнее прижался к партийцу, словно к квочке.        — Почему бы не вспомнить о чем-то хорошем? — резко начал Алексей, прикрыв глаза и положив голову на чужое плечо.        — Например? — неуверенно отозвался Коля, едва не уснув и от алкоголя, и от трепетности происходящего.        — Помнишь первые дни после революции? — Рыков прошептал почти на самое ухо, вгоняя Николая в мелкую дрожь.        — Твои жалкие десять дней... на посту наркома внутренних дел?.. Да, а как же, — усмехнулся Бухарин, ощущая смазанный поцелуй за ухом.        — Не только это. Наши первые встречи, а затем столь же неловкие касания, помнишь? В Кремле даже, когда все мимо проходили, а мы в углах... того... Даже Ленин, кажись, что-то подозревал, да молчал, — Алексей спустился к концу одеяла, осторожно выпутывая Колю из кокона. От него приятно пахло знакомыми ягодными нотками, немного терпкими из-за спирта, но такими же головокружительными.        — Ты специально, да? — с долей упрека спросил Николай, ощущая пылающие щеки то ли от алкоголя, то ли от смущения из-за накативших воспоминаний.        — Никак нет. Просто хочу таким способом извиниться, понимаешь же? Нас с тобой столько связывало, а потом мы как-то друг от друга и отдалились. Не понимаю почему, — рука Алексея скользнула под одежду, проходясь по напряженному впалому животу. — Всё ведь было хорошо, да?        — Неважно, Лёша, — чужая рука опустилась на его собственную ладонь, отодвигая от себя. — Что было, то было, возвращать сейчас... нет смысла. А после предательства — тем более...        — Да не предавал я тебя, Коля, никогда и ни за что... — Рыков легкой дорожкой из поцелуев прошелся по открытой как нельзя кстати шее, иногда лаская её языком. Бухарин только прикрыл глаза, изредка недовольно дёргаясь, грозясь уйти или свалить Лёшу на пол.        — Вот пройдет время, и ты снова поставишь подпись уже на моей высылке, чувствую, — Николай сдавленно выдохнул, отстраняясь.        — Я поеду с тобой, что бы ты там мне не заливал, — Алексей мгновенно вновь притянул его к себе, на этот раз настойчиво целуя в щетинистую щеку, а затем и с немого позволения касаясь влажных кислых губ.       Вспомнив давно позабытое чувство потребности в ком-то, Рыков целовал напористо и даже жадно. Сразу же заняв доминирующую позицию, он параллельно шарил по чужому телу, стараясь как-то подхватить Бухарина и усадить того к себе на бедра. Выходило из рук вон плохо, но спустя несколько манипуляций он таки смог стянуть майку-алкоголичку с Коли, пресекая любые попытки сберечь свое добро на себе.        — Да успокойся ты, такое чувство, что мы это впервые делаем, — Рыков огладил обнаженные плечи, иногда вздрагивающие.        — Я знаю, что мы это уже проходили ранее, но это было так давно... — Николай обхватил собственные плечи руками, тяжело вздыхая.        — Ну и чего ты тогда? — Алексей аккуратно повернул того за подбородок к себе, заглядывая в голубые глаза.        — Давай просто это всё быстро уладим, хорошо? — Коля отвел взгляд в сторону, поплотнее прижимаясь к Лёше.        — Чтобы всё уладить — одной бутылкой вина не обойдешься, — остро подметил Рыков, — а с тобой тем более.        — Опять к пьянству тянешься, Лёш? — Николай слабо улыбнулся, устраиваясь поудобнее на чужой груди.        — А я никогда и не отрекался, — партиец подтянул того к себе, вновь целуя во влажные губы. Бухарин отвечал уже с заметным энтузиазмом, даже пытаясь урвать себе первенство в этом деле, но полностью капитулировал, оказавшись поваленным на кровать.       Коля зарылся ладонью во вьющиеся тёмные волосы, прижимая Алексея к себе ещё плотнее, довольно ярко чувствуя нарастающее возбуждение у обоих. Алексей опустил ладони на бёдра Бухарина, поддевая хлопковые штаны вместе с нижним бельём, стягивая их вниз, а затем, оторвавшись на долю секунды, вовсе прочь. Николай даже не стал упираться, приподнимая для удобства ноги, вытаскивая их из штанин.        — Как в старые-добрые? — лукаво усмехнулся Рыков, позволяя Коле расстегивать пуговицы его белой рубашки. Коля непонимающе взглянул на него, стягивая одежду с острых плеч.        — Ты о чем?        — Мы раньше делали это наспех, тебе нравилась некая грубость, но ты был таким пугливым, ей-Богу. Постоянно шарахался, вдруг кто-кто, да услышит, увидит, узнает... — Рыков уткнулся носом в шею, вдыхая её запах. Бухарин зарделся, отводя взгляд в сторону.        — Пьяным нужна забота и нежность, Лёша, по-омощь! — драматично ответил Бухарчик, кладя ладонь на глаза, стараясь скрыться от долбящих солнечных лучей.        — Так институткам только, Коля, ты когда успел записаться-то? — Алексей осторожно притянул другую руку к себе, осторожно целуя ребро ладони, постепенно спускаясь дорожкой из поцелуев к запястью. Николай только раздвинул пальцы, подглядывая за этой сценой милости, нелепо улыбаясь.        — Не нравится что ли? — окликнул того Рыков, осторожно кладя ладонь на полувозбужденный член Бухарина.        — С чего взял? Спирт просто тормозит процессы... — оправдывался Коля, невесомо подавшись вперед.        — Тормозишь здесь только ты, — Рыков быстро избавился от остальной одежды, вовсе не педантично отбрасывая её в сторону, нависая сверху. Вновь заглянул в светлые глаза, осторожно припадая к светлой коже ключиц, слегка кусая те. Бухарин закинул голову назад на подушки, чуть выгибаясь для удобства.        — Только больно не делайте, товарищ Рыков, а, товарищ Рыков, — Николай усмехнулся, проводя короткими ногтями по лопаткам Алексея.        — Что ж вас так трясет, голубчик? Боитесь? — язвительно произнёс Рыков, целуя того в подбородок.        — Я тебя потом укушу, — налегке прощебетал Бухарин, пытаясь вновь вовлечь Лёшу в поцелуй, но тот метко спустился вниз, к самому пупку, опалив его горячим дыханием, — а вот туда-а... не надо пока.        — И снова ты за свое, да? — Алексей обхватил ладонью чужой член, на пробу проводя по нему пару раз вверх-вниз. Николай буквально вжался в самого себя, пытался даже свести колени вместе, но свободная рука Лёши сразу же отодвинула их друг от друга, — цыц, прекрати это.        — Ты сам это затеял, не я, — мигом начал оправдываться Бухарин, ощущая большой палец у самой головки, рвано выдохнув на полуслове, — томишь и томишь всё...        — Неймется тебе? — Рыков насмешливо смочил пальцы слюной, вновь касаясь ими члена. — Потерпи ещё немного, вот честно тебе говорю...        — Я просто лицо Ильича вспоминаю. Хитроприщуренное, и это его фирменное «а что вы тут делали, батенька?» — Бухарин навскидку повторил говор Ленина, широко улыбаясь, пока Рыков очерчивал вены и гладил уздечку.        — Коль, мы спать-то будем, или так и будешь продолжать балаболить? — Алексей прикусил мочку уха, стараясь таким образом унять его хоть на пару минут.        — Не зря ж балаболкой зовут... — Бухарин прикрыл глаза, подаваясь навстречу окутывающим ласкам партийца, пока тот увереннее ласкал чужой орган.       Николай вспоминал их прятки в коридорах Кремля и на партийных квартирах, где, упаси Боже, чуть ли не каждая горизонтальная поверхность была ими оприходована, а некоторые и по несколько раз. Он, естественно, всегда был трусливым в такие моменты, ибо паранойя слежки делала свою работу. Вдруг в целях проверки на контрреволюционную заразу какому-то шалопаю Петерса вздумается заглянуть в окна кремлёвских квартир, а там самого главреда «Правды» на столе с документиками (которые к тому времени попадали бы на пол) оприходуют. Летели бы оба быстрее каппелевцев под Казанью, да с таким позором, что самого царя бы вместо них оправдали!       Такие мимолетные «стачки», как любил называть их сам Рыков, были довольно частыми в первые недели революции, когда, несмотря на огромный поток работы, можно было не зарекаться на ней одной, а проводить ночи не только в окружении типографской краски и печатных машинок. Тогда на помощь и приходил Алексей Иванович, любезно притягивая его к себе, постоянно сминая чужие губы в своем излюбленном похмельном поцелуе. И Бухарин не знал, что пьянит его сильнее: этиловый спирт или же рыковский язык в его рту.       Кроме рта, рыковский язык неплохо исследовал не только бутылки со спиртным, но и тело товарища по партии. Ласкал соски, кусал шею и мочки ушей, обводил почти красную от возбуждения головку по кругу, пока сжимал шершавыми ладонями мягкие ягодицы... За такие слабости хотелось себя корить годами, но куда приятней вновь было звонить в квартиру Рыкова, а после судорожно сдергивать с себя обувь и верхнюю одежду, заваливаясь внутрь. И ради таких ночей и касаний, ради тихих стонов и скомканных простыней можно было погибнуть на фронтах Гражданской войны, куда Бухарина не брали.       Из воспоминаний Колю вывел лишь мягкий и податливый язык на головке и стволу, который начал старательно подниматься-опускаться, надавливая на чувствительные места, пока шероховатые пальцы ласкали нежную кожу яичек, отчего Николай постанывал громче.        — Вы б хоть предупредили, а, — практически обессиленно прошептал Бухарин, утирая выступившие капли пота со лба.        — А что предупреждать-то? Извините, хочу вас за яйца потрогать, а потом... ну, потом с заглотом... Так что ли? — саркастически проронил Рыков, однако, не соврав своим словам, сразу же взяв член наполовину, из-за чего Колю прошибло током по всему телу, едва не подбросив на кровати. Самого Рыкова этого ничуть не смутило: он только увеличил темп, смачивая чужой член слюной, пока Коля чуть ли не метался по постели из стороны в сторону. В паху приятно ныло, до исступления, до жгучего огня, до пламени мировой революции!       Алексей, однако, отстранился, только почувствовав приближающийся оргазм, оставив Бухарина мало ли не в предобморочном состоянии от накатившего возбуждения. Коля громко простонал, прерывисто дыша.        — У вас того... слюна на подбородке, Лёш... — только и смог пробубнить Николай, распластавшись на постели. Рыков вытер вязкую ниточку слюны, облизав влажные губы, от смазки в том числе.        — Это ещё не конец, ох не конец, — Алексей криво усмехнулся, пододвигая к себе партийца за худые бёдра с редкой порослью светлых волос на них, утыкаясь мокрой головкой в ложбинку меж ягодиц. Бухарин уже рефлекторно подался вперёд, желая насадиться мгновенно же, но тихо пискнул, когда крупная головка проникла внутрь ануса, вновь раздвигая податливые стенки. Рыков сжал пальцы на бёдрах, едва сдерживаясь, чтобы вновь не вогнать на всю длину, как когда-то чуть ли не умолял Бухарчик, будучи попроворнее да и помоложе.        — Вот ты водишься со мной, это же что-то значит, верно? — резко прервал тишину Коля, для удобства обвив ногами талию Рыкова.        — Вожусь, а это плохо разве? — Рыков клянется, что прямо-таки видит затылком эти поджимающие пальцы на ногах, которые сопровождают каждый толчок внутрь.        — С балаболкой водишься, у тебя нет... диссонанса, словно ты Льва Давидовича регулярно раскладываешь? — Бухарин закусывает ребро ладони, шумно выдыхая и покрываясь мелкой дрожью в ответ на каждое чужое движение.        — Да будь так, первым бы ведь накинулся, — без капли стеснения ответил Алексей, закусив нижнюю губу.        — Лёша! — Коля хотел уже возразить, но его гневную тираду прервал его же громкий гортанный стон, с которым он лишь сильнее вжался в подушку, подминая под себя любую ткань, которая попадалась в руки.        — Есть, — самодовольно ухмыльнулся Рыков, двигаясь быстрее в нужном направлении, буквально заставляя Бухарина кусать губы и мычать сквозь ладонь, дабы никто не застал их в таком неподобающем для коммунистов виде.       Лёша знал, что Бухарин не из тех, кто смог долго бы терпеть. Особенно когда его параллельно целовать и гладить, забирать все стоны поцелуями и заставлять их ронять с каждым новым засосом чуть ниже кадыка и на ключицах, где ворот рубашки уж точно их скроет. Коля не выдержал первым, обильно кончая себе на живот, прежде чем Рыков снова успел бы к нему наклониться с очередным глубоким поцелуем. Алексея аж распёрло от этого искреннего, развратного и до жути похабного стона, отчего тот излился внутрь следом, выдавая лишь облегченное мычание, переходящее в гортанный рык. Выйдя из расслабленного тела, Лёша сел рядом, пытаясь отдышаться. Бухарина, скорее всего, скосил либо сон от алкоголя и оргазма, либо же шквал эмоций вынудил отойти от мира на некоторое время.        — Ну ты погляди на него, — Рыков наклонился, обнимая товарища за плечи, прижимая другой рукой к себе за поясницу, целуя в открытую шею. — Кто бы мог подумать, что такая балаболка могла остаться вместе с родоначальником советского пьянства?       Алексей тихо засмеялся, укрываясь брошенным ранее одеялом вместе с Бухариным.

***

      Вместе они и терпеливо сидели в здании Верховного суда СССР, пялясь то друг на друга, то на Вышинского с трибуны зала.        — Состав Военной коллегии Верховного суда СССР приговаривает обвиняющихся по статье 58 пункт 13 УК РСФСР, на основании наложенного и руководствуясь статьей 319 и статьей 320 УПК РСФСР, Бухарина Николая Ивановича и Рыкова Алексея Ивановича к высшей мере наказания — расстрелу, с конфискацией всего принадлежащего им личного имущества. Приговор обжалованию не подлежит.       На скрытой полупрозрачной ширмой балконе за всем действом наблюдал Сталин.