Хотелось

      Дазай Осаму был даже слишком красив. Аккуратные черты лица, абсолютно бессовестный взгляд и наигранная деликатность в каждом движении. И понимаешь ведь, что всё это фальшивое, но не попасть на его удочку не можешь.       Куникида попался. Наверное, ещё в тот день, когда приставил дуло пистолета к его лбу. Попался, а слезть с крючка не смог, и этот крючок превратился для него в иглу. Каждый следующий взгляд задерживался на Дазае дольше предыдущего, а связанные с ним мысли заходили всё дальше, пока не стали совсем уж…       Но Дазая иногда было даже слишком много. Столько, что тошнило от одного только вида, но он ещё и голос подавал, и мельтешил перед глазами, как назойливый комар, пищал что-то… Куникиде хотелось ударить его не только корешком блокнота по макушке.       С Дазаем хотелось сделать что-нибудь варварское, порочное и запретное. Хотелось видеть его смятение, его негодование, хотелось выбить наконец его из равновесия и подчинить своим не просьбам — приказам.       Хотелось надеть на его забинтованное горло тугой ошейник и тянуть за толстую цепь, чтобы бежал следом, как верная псина, и не смел поднимать голову.       Хотелось посадить его в самый тёмный карцер и закрыть на пару дней, оставив без еды и света. А после выпустить и любоваться тем, как он в благоговении будет пресмыкаться, лишь бы не угодить в этот ад снова.       Хотелось оставить пару синяков и ссадин на его худом теле. Ударить так, чтобы вскрикнул и съёжился, чтобы в его глазах плескался первобытный страх, чтобы был готов на любую мерзость в обмен на хоть крупицу ласки.       Хотелось убивать всех тех, кто смотрит на него чуть искоса. Дазая убийством не напугаешь, но Куникида попробовал бы, вырывая сердце из груди, допустим, Акико. Перегрыз бы зубами артерии, а само сердце швырнул к его ногам, утирая кровь с лица.       Хотелось после грязными руками касаться его. Гладить по щекам, ерошить спутанные волосы и оставлять багровые следы на бледной коже. Чтобы знали, насколько опасно Дазая трогать, и чтобы сам Дазай знал, насколько опасно подчиняться кому-либо ещё.       И хотелось уронить его на холодный пол, в лужу тёплой ещё крови, чтобы его локти и колени проскользнули по ней, а сам он смотрел снизу-вверх со страхом и ужасом. Поймать за ноги или руки, сжать запястья или лодыжки до синяков, а после вгрызться в омерзительно прекрасные губы.       Хотелось ласкать его несдержанно и страстно, чтобы дрожал и он сам, и его голос, до одури прекрасный голос, который хотелось сорвать на громкие стоны. И чтобы он почти нараспев выстанывал имя того, кому подчиняется и всецело принадлежит. Имя Куникиды Доппо.       Дазай тянул к себе, как магнит, и этим раздражал до скрежета зубов. Он в целом раздражал, по сути и естеству своему, но когда натягивались тончайшие его путы, сплетённые, казалось, из чистых нервов, одно его присутствие рядом значило отсутствие всего сущего.       Куникида в принципе своём рядом с Дазаем находиться долго не мог, ибо держать в себе все по его поводу эмоции было просто невозможно — они неудержимой лавиной спускались вниз и разрушительным землетрясением тянули где-то в паху.       Но Дазай, как назло, был везде и всюду, в каждой бочке затычкой, ни одно дело без его нагло всунутого носа не обходилось. А в его собственных делах никто, кроме него самого, не ведал и не разбирался, да и не желал никто.       С Дазая хотелось сорвать эту завесу тайн, как срывали с наложниц дорогие шелка. Но сделать это хотелось одному, чтобы никто другой не знал и трети правды. А чтобы Дазай молчал, запереть его в каменном доме с тяжёлыми дубовыми дверьми и посадить у растопленного камина.       Хотелось обнажить его, увидеть каждый клочок его истерзанного тела и каждый угол его избитой души. Провести по ноющим по-прежнему ранам и давно зажившим шрамам, что из-под бинтов не видно. А бинты эти оставить где-то за порогом или под ногами у постели.       Хотелось его раскрыть, чтобы не боялся идти в руки и рукам этим подставляться. Чтобы взгляд приковывал один-единственный и взгляду этому радовался, как ребёнок радуется конфете. Чтобы ждал и дожидался, чтобы верил и доверял, чтобы не дрожал под руками, как осиновый лист.       Хотелось его всего обласкать, приучить к рукам и к прикосновениям, в его глазах увидеть хоть что-то, кроме звенящей пустоты. Обнять, укрыть и защитить, дать его ранам затянуться, а боли уйти. Выбить эту боль из мыслей, желательно самим собой.       Хотелось видеть его ёрзающим на мягких простынях, слышать его сбивчивый шёпот и чувствовать мелкую дрожь в его теле. Давать его рукам тянуться к себе, позволять им держаться крепко, чтобы знал — ему не будет холодно и обидно.       Хотелось пользоваться его безграничным (а именно таким располагать) доверием и владеть им так же безгранично. Чтобы принимал полностью и без остатка — так, как приняли его самого и все заляпанные и перечерченные страницы биографии.       И хотелось стать с ним одним целым. Расплавить его и расплавиться самому; размазать и размазаться по коже, впитать в себя и впитаться в него, чтобы ни одна граница не мешала и не стояла монолитом. Ближе, крепче и теплее — и только так.       И, глядя в его заволоченные туманом глаза, хотелось врать — так, как не врал никому и никогда. Наврать, что дышишь и живёшь одним им. Наврать, что он и солнце, и луна, и звёзды. Наврать, что его одного по-настоящему…       Куникида глотает ядрёный сигаретный дым, а хочется ему, чтобы на уровне пояса брюк глотал сейчас Дазай. В плотном мареве никак не растворится и не потеряется его лицо, а скребущая в горле горечь никак не вытравит (якобы почувствованный) его вкус.       Мысли путаются и тяжёлым комком тянут внизу живота. Это всё длится столько, что даже к самым болезненным ощущениям Куникида уже привык. Не привык только к тому, что бороться с этим он, кажется, теперь не в силах.       Как и любой другой наркотик, Дазай Осаму убивает. Но убивает в лишь ему свойственной манере, да так красиво и искусно; пропитывает собой каждый клочок сознания, а после заставляет молча гнить. И как иронично: Дазаем Осаму хотелось жить, а получается у Куникиды только умирать.