Родительское собрание

       Из окон квартиры Соболевых можно было увидеть Московский государственный университет – то самое учебное заведение, в котором Максим теперь преподавал, а Маша училась на первом курсе. Было уже одиннадцать часов, но Москва продолжала жить и дышать, не останавливаясь в своем бешеном ритме ни на секунду. Рита отошла от окна и неожиданно для самой себя поняла, как скучала по этому величественному городу, как не хватало ей этого тяжелого и загазованного воздуха, которым была пропитана каждая улочка.        – Сложно перестать скучать по месту, в котором прожил восемнадцать лет, да? – спросила Маша, будто прочитав мысли бывшей учительницы. – У меня также с Новосибирском. И пусть счастлива я там была только последние полгода, но все равно иногда тянет.        – Ты нашла там любовь, – кивнула Рита, садясь рядом с девушкой на диван. – А я – здесь. Мы привязываемся к тому или иному месту благодаря воспоминаниям, с которыми оно связано.        – Да, это точно, – Маша обеспокоенно взглянула на нее. – Но ведь и в Новосибирске ты… счастлива?        Этот вопрос прозвучал неуверенно, и Рита тут же поняла, что спрашивала Соболева не из праздного интереса, а потому что знала, как и Максим, какие отношения связывают их с Артемом. Маша беспокоилась одновременно и о своей подруге и о лучшем друге мужа. И пусть с Артемом у них отношения толком и не ладились, она не могла поступить иначе.        – Я люблю его, Маш, – призналась Рита, склонив голову набок. – Не думала, что смогу полюбить кого-то после Игоря, но все же смогла.        – Артем знает?        – Пока нет, – Рита откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. – Нужно так много ему рассказать! О моей прошлой жизни, об Игоре, о том, что тогда произошло. Почему я носила парик и линзы. О многом.        – Ты, кстати, сейчас без них, – заметила Маша, коснувшись кончиками пальцев белокурых волос. – Почему?        – Человек, к которому я приехала, знал меня голубоглазой блондинкой, – ответила Рита. – Да и на работе, если честно, я перестала их носить. На все вопросы отвечала, что решила перекрасить волосы, а линзы использую из-за плохого зрения. Цветные – потому что так интереснее. И к новому цвету волос подходит.        Маша улыбнулась. Рита и прежде казалась ей красивой женщиной, но в своем истинном облике она была по-настоящему великолепной. И живой – это было самым важным.        – Я много лет носила парик и линзы, Маша, – тихо произнесла Рита. – И просто устала прятаться.        – Прятаться? – раздался мужской баритон со стороны коридора. – От кого это вы собираетесь прятаться, дамы?        Максим с широкой улыбкой на уставшем лице оперся о дверной косяк и улыбнулся девушкам.

***

       Следственный эксперимент был провален. Потому что Кирилл не убивал Андрея и не знал, как показать то, чего не делал. Он держал бутафорский нож обеими руками под прицелом видеокамеры и тяжелым цепким взглядом недовольного следователя. Шел дождь вперемешку со снегом, и никому из присутствующих не хотелось стоять на месте убийства Димитрова, не получая никакого результата.        – Ты все равно сядешь, – выплюнул Кириллу в лицо следователь, зажимая под мышкой папку с бумагами. – Сегодняшний следственный эксперимент ничего не доказывает.        – Отлично, – язвительно проговорил Земцов. – Тогда зачем было нужно его проводить? Чтобы поставить галочку?        – Паршивец, – прошипел мужчина, склонившись над ним. – Ты даже не представляешь, что с тобой сделают, когда ты получишь свои пятнадцать лет.        – Отлично представляю, – не унимался Кирилл. – Мой папа часто смотрел канал НТВ. Это ведь там, кажется, показывают сериалы о таких служителях добра, как вы?        Он ждал, что следователь ударит его – размашисто, больно и при всех. Но мужчина, только сжал губы, превратив их в одну белую полосу на своем лице, а потом что-то коротко бросил конвойному на счет карцера. Кирилл, осознав, где продолжит свой день и проведет ближайшую ночь, только глубоко вдохнул. Его, кажется, уже было невозможно хоть чем-нибудь напугать.        Оказавшись в карцере спустя жалких полчаса, Кирилл сел прямо на пол, оперевшись о стену спиной, кожу которой колол старый свитер. В изоляторе он впервые почувствовал, что иногда двадцать четыре часа – это колоссальное количество времени, в которое можно сделать так много, если ты находишься на свободе. Он научился считать секунды, которые мог потом складывать в минуты, которые в итоге превращались в часы. В долгие часы ожидания непонятно чего.        К Кириллу не пускали посетителей. При прошлом следователе он смог встретиться два раза с отцом и один – с мамой, которая позже слегла в больницу, потому что ее сердце не смогло нормально выдержать эту беду. Еще к нему сумел попасть Дамир и предложить ту идиотскую сделку, на которую он по своей глупости умудрился согласиться, но позже все-таки одумался.        Сейчас же Кирилл видел только следователя и адвоката. Первый обещал ему долгие годы тюремного заключения, а второй – скорейшего освобождения. И Земцов, пусть и не был пессимистом, все-таки больше верил в плохой исход и был готов уже ко всему. На все заверения адвоката он только кивал и, не переставая, думал о Лейле.        Кирилл не доверял Дамиру. Старший брат девушки, которую он полюбил, казался ему по-настоящему плохим человеком, в шкафу которого не было ничего, кроме скелетов, которые, кажется, лежали там штабелями. Дамир умел управлять людьми, добивался своих целей и, словно паук, затягивал всех неугодных в свою липкую паутину.        Иногда Кириллу начинало казаться, что его тюремного заключения добивался именно брат Лейлы только потому, что он нарушил сделку и не отступился от девушки. Дамир работал в органах, занимал не самый маленький пост и был способен, вероятно, на многое. Однажды он смог сделать так, что Кирилла выпустили из изолятора. Никто не мешал Дамиру сейчас поступить с точностью до наоборот.        Кирилл закрыл глаза, представив Лейлу. Ее большие карие глаза и длинные, струящиеся вдоль спины волосы, которые всегда немного вились и источали тонкий аромат шампуня. Ее мягкий, тихий голос, который сорвался на крик лишь однажды. Ее смуглую, золотистую кожу, которая иногда будто бы искрилась мириадами крошечных звездочек.        Лейла Алиева заслуживала всего на свете. Семьи, в которой ее бы по-настоящему любили. Друзей, которые могли бы уберечь ее от беды. И человека, который отдал бы ей свое сердце, не разбив при этом ее собственное.        И Андрей Димитров на эту роль совсем не подходил. Он был настоящим чудовищем, способным на поступки, которые у любого другого человека никак бы не смогли уложиться в голове. А Андрей так поступал – снова и снова, причиняя Лейле боль, которая с каждым разом становилась все невыносимее. Но при всем этом Димитров не заслуживал смерти, потому что для него это было слишком легким наказанием.        Кирилл был бы счастлив, если бы однажды Андрей оказался на скамье подсудимых и ответил за все свои поступки. По одной только этой причине он никогда бы его не стал убивать.        И не убивал.        Но людей, которые верили в это, было слишком мало.

***

       – А ты не изменилась, – удивленно произнес Оболенский, отодвигая для Риты стул. – Разве что выглядишь куда более счастливой, чем в последнюю нашу встречу.        – Спасибо, Федор Михайлович, – поблагодарила она, оглядываясь вокруг. – Красивый ресторан.        – Решил, что в неформальной обстановке будет куда проще все обсудить, – объяснил мужчина. – Я взял на себя смелость заказать тебе кофе, салат и горячее. Надеюсь, ты не будешь против.        – Спасибо, я только рада, – ответила Рита. – Я читала о вас в газетах, Федор Михайлович. Теперь вы – большой человек в Следственном комитете.        Мужчина улыбнулся, но все же кивнул. О нем теперь действительно много писали в прессе, да и в новостях периодически можно было наткнуться на его выступления по тому или иному делу. Оболенский не обманул Риту – он действительно пошел на повышение после того, как ее отец сел в тюрьму за убийство Игоря Одинцова.        – Ты тогда быстро исчезла, – неожиданно произнес Федор Михайлович, вынырнув из океана собственных мыслей, – и пропустила все дальнейшие скандалы по поводу этого дела. Оно стало резонансным. И принесло много проблем отделу полиции, в котором работал твоей отец. Твоей матери. Егору Соколову, который в тот год так и не получил аттестат и не стал никуда поступать. Москва умолкла только через пару месяцев.        – Мне очень жаль, если при этом пострадали невиновные люди, – призналась Рита. – Но моя мать и Егор…        – Да, они заслуживали того, что получили, – согласился Оболенский. – Почти шесть лет прошло, Рита, а я так часто вспоминаю это дело. И твою смелость. Не каждая девочка сможет подвести отца под заключение.        – Он сломал мою жизнь.        – Ты знаешь, существует такое выражение: «Есть семья, и нет закона», – мужчина сделал глоток кофе. – И все судьи, прокуроры и адвокаты помнят о нем. Иногда эти пять слов склоняют чашу весов в одну сторону.        – По вашей логике, в отношении моего отца данный постулат не сработал.        – Зато сработал в отношении тебя.        Рита удивленно вскинула голову, и Оболенский кивнул, не произнося ни слова.        – Это дело было не так просто выиграть, но у меня получилось, и я рад, что справедливость восторжествовала, – проговорил Федор Михайлович, будто ставя черту под этим разговором. – А теперь давай-ка поговорим о проблеме, которая привела тебя ко мне. Снова.        Рита, комкая плотную салфетку, рассказала о том, как после смерти Игоря и суда Екатерина Олеговна забрала ее в Новосибирск. О пятилетней Ире, которая уже в следующем учебном году станет первоклассницей. О своей преподавательской карьере. И о Лейле Алиевой, которая так сильно нуждалась в чьей-нибудь помощи.        – Пустяковое дело, – вынес вердикт Оболенский. – Не вижу никаких проблем для этого парня.        – А их полно, – покачала головой Рита. – Я только вчера вечером снова говорила с Лейлой. Следователя по этому делу неожиданно сняли и перевели на другой участок. С каждым днем все идет к тому, чтобы Кирилл Земцов был осужден и отправился отбывать наказание. Кому-то это на руку, понимаете?        – Рита, он – всего лишь студент.        – Я тоже когда-то была всего лишь школьницей, а Игорь – всего лишь учителем, – напомнила она. – У этой девочки нет надежды ни на кого, и она пошла просить по учителям.        – Ты упоминала ее брата…        – Дамир, да. Он работает в ОМОНе. Но Лейла не верит ему и не может на него положиться, - ответила Рита. – Я не знаю, можно ли хоть что-то со всем этим сделать. Но если есть хоть один шанс, его следует использовать.        Оболенский кивнул и вдруг вспомнил о директоре школы, в которой девушка когда-то училась. Мужчина выступал на суде так яро, защищая честь и учителя, и ученицы. Он не боялся проблем для себя и того учреждения, которое возглавлял. Он боялся лишь того, что обвинение не добьется справедливости.        И сейчас того же самого так боялась Рита.        – Просить за себя – это всегда легко, – сказал Оболенский, глядя ей в глаза. – Но просить за других – это чаще всего настоящий подвиг.        – Мне не нужны лавры героини, – покачала головой девушка. – Мне нужно, чтобы судьба моей ученицы не была искалечена, как моя собственная. Не хочу, чтобы Лейла потратила шесть лет на то, чтобы собрать саму себя из осколков. Время слишком бесценно. Пусть у нее его будет чуть больше.        – Я позвоню в Новосибирск и сделаю так, чтобы это дело было на контроле у Следственного комитета, – объявил Федор Михайлович. – И буду следить за ходом следствия до тех пор, пока не выяснится правда.        Рита, наконец, смогла улыбнуться. Оболенский в ободряющем жесте сжал ее руку, во второй раз в жизни девушки вселяя в нее надежду.

***

       Молодая женщина то и дело разглядывала широкий ободок из белого золота с сияющим бриллиантом на своем пальце, будто до конца не верила в происходящее. Ее спутник, ковыряясь вилкой в тарелке, смотрел куда-то по сторонам, словно пытался кого-то найти.        – Что-то не так, дорогой? – пропела женщина, не переставая любоваться его подарком. – Ты кажешься взволнованным.        – Все в порядке, крошка, – отмахнулся от нее мужчина, уставившись в одну точку.        Проследив за его взглядом, женщина к своему полнейшему неудовольствию увидела, что он смотрел в спину какой-то миниатюрной блондинки, сидящей напротив статного, взрослого мужчины.        – Знаешь, ты мог бы и…        – Тише, – приказал он, прислушиваясь.        Обрывки разговора с соседнего столика, за которым сидела та самая блондинка и ее мужчина, донеслись до женщины и ее спутника:        – … чтобы судьба моей ученицы не была искалечена, как моя собственная…        Женщина, вздохнув, не стала больше подслушивать, а вот ее спутник, наоборот, даже слегка наклонился вперед, не желая пропустить ни единого слова. Чем больше он слушал, тем сильнее менялось выражение его лица.        Остаток ужина он просидел, продолжая смотреть в спину блондинке, которая уже говорила на более жизнерадостные темы. Его лицо исказила гримаса злобы и какого-то неверия, которое сменилось странной смесью шока и торжества, когда девушка поднялась из-за стола, взяла свою сумочку и на секунду обернулась через плечо.        Этого хватило для того, чтобы ненависть в сердце Егора Соколова разгорелась с новой силой.