Правда

Геральт кидает взгляд через плечо. Столик человека, заказавшего ему выпивку, казалось бы, окутан мраком и сигаретным дымом, но Геральт отчетливо видит взгляд карих глаз, направленный на него. Этот взгляд пронзает легкую мутную завесу и полутьму бара. Внимательный, серьезный, но в то же время расслабленный. Геральт поднимается, берет стакан с виски и идет к столику. Незнакомец великодушно указывает на место на диванчике напротив, и Геральт принимает его предложение. — Меня не интересуют мужчины, — говорит Геральт. Следит за реакцией, но незнакомец лишь посмеивается и мотает головой. — Просто не хотелось пить в одиночестве. Гюнтер о’Дим. — Геральт. Геральт пожимает протянутую руку. Ладонь грубая, как у человека, которому много приходится работать руками, но хватка — обманчиво легкая, будто ускользающая. — Просто Геральт? — переспрашивает Гюнтер с улыбкой. Он делает глоток из непрозрачного стакана. Геральт затрудняется с определением напитка, цвет жидкости искажается матовым черным стеклом. — Просто Геральт. Играет музыка, но голос его собеседника звучит отчетливо. Геральт смотрит в сторону, щурится от неонового света ламп. Делает глоток виски. — Ты устал от жизни, и это тебе к лицу. Когда Геральт поворачивается обратно к Гюнтеру, его улыбка невольно вызывает чувство дискомфорта где-то между лопаток. Зачем он вообще к нему подсел? Стоило отказаться, а не заводить сомнительные знакомства. Геральт предпочитает не отвечать на странный комплимент. — Жизнь въелась в тебя, как въедается пятно крови из разбитого носа в любимую рубашку, — продолжает о’Дим, отводя взгляд, чтобы достать из кармана пачку, а из пачки сигарету, и протягивает ее Геральту. — Но я могу помочь тебе. — Там что-то подмешано? — Конечно. Стал бы я иначе предлагать? Геральт берет из чужих пальцев сигарету. О’Дим бесцеремонно берет свечу с краю стола. Воск капает на его пальцы, но он, кажется, этого даже не замечает. Смотрит Геральту в глаза, пока тот прикуривает. Ставит свечу на место. Завораживающими движениями пальцев убирает с руки белые застывшие линии и капли. — И чем ты мне поможешь? Отстираешь мою рубашку? — хмыкает Геральт. С опаской затягивается, все еще сомневаясь в правильности своих решений. Дым не крепкий, приятный, мягкий, как взбитые сливки, но терпкий. Он чувствует почему-то нотки вишни, кофе. И еще какой-то привкус, который толком не может разобрать. — Что-то вроде того. О’Дим вновь делает глоток из своего стакана. Облизывает губы. Щурится, когда Геральт, не отворачиваясь, выдыхает. — Кругом такая грязь, — продолжает он, и Геральту слышится в его голосе какие-то странные, почти уговаривающие нотки. — Так сложно найти в этой грязи хоть что-то чистое, блестящее, прозрачное. Ты порядочный человек, Геральт? — Нет, — отвечает Геральт, делая глоток виски. Через дно граненного стакана ему видятся красные, горящие адским пламенем глаза и ветвистые рога, стремящиеся вверх из угольно-черной кожи. Нет. Всего лишь кажется. Перед ним все еще сидит Гюнтер о'Дим, улыбается, смотрит на него с интересом. Огонек свечи отражается в его черных глазах. — Вот оно. Правда. Россыпь стеклянных осколков, обнаженных дождем. Но и этого недостаточно. Осколки — это всего лишь осколки. Осколки — это знак, что что-то разбилось. — Ничего не понимаю, — вздыхает Геральт. С удивлением замечает, что его стакан пуст. Гюнтер заботливо подвигает свой. — Ты говоришь так много, но из твоего молчания я бы узнал больше, чем из этих речей. Здравый смысл сдается. Черное стекло холодное, ледяное, хоть Геральт и не видит в стакане льда, не слышит его звонкого постукивания. Помедлив, он делает глоток. Напиток прошибает насквозь, от головы до кончиков пальцев — странным, внезапным, до болезненности острым чувством. Приятным, но пугающим. — Что это? — спрашивает Геральт. В черном омуте чужих глаз видит отражение горящей свечи. — Правда, Геральт. Всего лишь правда. О’Дим забирает стакан из рук Геральта. Пальцы, задевшие его ладонь, обжигающе горячие. — Но все, конечно, хорошо в меру. Теперь Гюнтер сам делает глоток. Геральт тушит сигарету в пепельнице, выкурив не больше двух третей. Тем не менее, дым, кажется, проникает в каждую клеточку его тела, мягкими, парализующими волнами расходится вместе с теплом опьянения. — Здесь становится довольно людно. Может, найдем более тихое место? Просто откажись. Это ни к чему хорошему не приведет. Геральт медленно встает, смотрит на о’Дима и глухо говорит, почти шепчет: — Пойдем. Его голос, кажется, тонет в музыке, но Гюнтер понимает, слышит. Читает по губам и мыслям. Холодный сырой воздух ночных улиц впивается в легкие. Горячая рука дотрагивается до его лопаток, проскальзывает на плечо, а с плеча — на локоть. Геральт едва дергает рукой, и прикосновение тает — будто призрак. Было оно или его не было — этого Геральт понять не может. Ключи послушно залезают в замок, квартира встречает удушливым сигаретно-пыльным запахом. Тишиной. Никакой сирени с крыжовником. И черт с ними. Черт с ними. — Черт, — шепчет Геральт себе под нос. Едва не роняет на пол ключи, но о’Дим заботливо направляет его руку к крючку. Почему-то идут они не на кухню, а в спальню. — Ничего не будет, — говорит Геральт, садясь на край кровати. О’Дим смотрит на него почти с сочувствием. — Конечно. Как иначе? Он садится рядом. Его плечо касается плеча Геральта, и Геральту начинает казаться, что они слипаются, слепляются, становятся нераздельной, слитной гранью. Он чувствует горячее прикосновение к своей ноге, но ладони о’Дима покорно скрещены пальцами у него на коленях. Геральт встречается с ним взглядом. Кажется, кружится голова. Теперь горят щеки. Шея. Грудь. Геральт прерывисто выдыхает, прикрыв глаза. — Тебе не хорошо? — притворное беспокойство. — Прекрати. Что ты мне дал? — Только то, чего ты сам хотел. Гюнтер протягивает руку, и его рука проходит сквозь грудную клетку, куда-то вглубь. Пальцы сжимаются. Геральт почти беспомощно цепляется за его плечо. Теперь они так близко, что он чувствует дыхание Гюнтера на своем лице, дыхание, такое же горячее, как прикосновение. Жар — полная противоположность ледяного холода правды. Пальцы гладят что-то внутри, что-то очень чувствительное и беззащитное, затем сжимают так, что Геральт против воли вскрикивает. В глазах мутнеет, реальность плывет, будто его самого зажали в тиски. О’Дим медленно, будто неохотно ослабляет хватку. — Это на самом деле происходит? — спрашивает Геральт отчего-то осевшим голосом. О’Дим многозначительно улыбается. — Тебе решать. Кончики пальцев вонзаются в эту нежную сердцевину. О’Дим погружает руку по локоть, с наслаждением ловит выдох, сорвавшийся с губ Геральта. Проводит по ним раздвоенным, змеиным языком. Геральт снова видит красные горящие глаза, угольно-черную кожу, ветвистые, пронзающие реальность рога. Пальцы тянут так, будто стремятся отхватить кусок, и боль сливается с наслаждением, режет изнутри разбитым осколком ледяного стекла. Рука выскальзывает из него с той же легкостью, с какой и вошла, и Геральт не сопротивляется, когда руки заботливо укладывают его на постель. Нет сил пошевелить даже пальцем. Рука снова проникает в его грудную клетку. Водит изнутри, дразня близостью острых ощущений легкой щекоткой. — Когда-нибудь, возможно, ты поймешь, Геральт, — шепчет о’Дим ему на ухо, и голос его странным эхом разносится по глубинам сознания. — Правд много. Только истина всегда одна. Драгоценный камень, затерянный в грязи среди блестящих осколков. Горячая ладонь гладит его по щеке. О’Дим смотрит на него с жалостью, но за этой жалостью скрывается ледяное равнодушие. Теперь Геральт отчетливо видит это. Отчетливо видит все. Но прежде, чем его взгляд проникает в самую глубину, дым, рассеянный по его сознанию, внезапно смыкается в плотную, непроходимую завесу. Когда он, одетый, просыпается утром на кровати в своей квартире, воспоминания бегут от него, как капли — по окну разогнавшейся машины. Только след остается. Въевшееся пятно крови на любимой рубашке.