Вампир с белым глазами.

Над головой звенел дождь, разбиваясь об крыши домов, пока Аня, совершенно обездвиженная, лежала на талом снегу. Смотря куда-то вверх, неопределенно наблюдая за малейшим изменением в цвете серого неба, она медленно и тяжело дышала. Периодически ее тело сводила судорога. Как-то совершенно безвольно она принимала удары судьбы, что сейчас отражались в каплях, что бились о ее лицо. Руки коченели от холода, но краснели едва ли. Казалось, по сосудам бежала жидкость, не темнее молока. Больно. Это слово слабо трепыхалось в сознании. Болело все, от головы, что словно разрушалась под набатом капель, до пят, что практически не ощущались, а сами были холодны, как стекло. Хрупкость тела, что ощущалась, была сравнима с хрусталем, только в сто крат уродливее. Вся та красота, что присуща вампирам, вся их чарующая, незабываемая, та самая красота, что была воспеваема многими, была изуродована, искажена, в этом бледном и худом теле. В Петербурге февраль. Промозглый ветер гонял птиц по небу, сгоняя их с привычных балконов, дождь, больше похожий на мокрый град, образовывал слякоть и жуткие лужи. Все дворы были в огромных пластах множество раз таявшего, но снова замерзавшего, снега. Они были холодными и мокрыми. Аня это чувствовала сквозь вымокшую серую толстовку. Глаза ее были стеклянно-белого цвета, в них отражался весь холод питерских улиц, вся серость погоды и все отчаяние умирающего вампира. В очередной раз по телу прошлась дрожь, а затем сильнейшая судорога, заставившая девушку вымученно захрипеть и свернуться в комок. Жажда изнывала изнутри десен, клыки сводило от желания крови. Шел третий месяц. Анемия выела ее тело. Оно пожрало, по кускам разорвало каждую крупицу, молекулу, атом в ней. Голод, ни с чем несравнимый. Она чувствовала себя одержимой, но, что смешно, так же держала себя в руках. Не сорваться, не напасть, не укусить. Умереть в муках, но не сдать свои принципы на переработку. Не пустить себя в пустое и холодное выживание. Аня сжала, из последних сил, что в ней оставались, кулаки. Она еще может встать, она все еще слышит недалекие шаги человека. Чувствует запах его крови. Вторая группа, резус положительный. Женщина. Лет пятнадцати. Здорова. В голове, в ее мутном сознании, что заполонил собой голод, билась последняя ясная мысль: "Не поддавайся.". И она не поддавалась. Она не пыталась встать, что бы насытить бесконечную жажду, не пыталась позвать на помощь, в надежде на доброго человека, что любезно предоставит свою руку... или вампира. На губах всплыла усмешка совершенного больного человека. Добрый вампир? Как же... Вампиры горделивые существа и никому не дадут свою кровь. Старый шрам на шее заныл, с иронией вспоминая, как сама Аня бесчисленное количество раз отдавала свою кровь другим, пускай и насильно. Горькая усмешка вновь осветило ее лицо. Последняя крупица эмоций оживляла , но с каждой минутой апатия наступала с новой силой. Она накатывала, чередуясь с отчаянием. Последние часы жизни. На холодном снегу, когда никто не знает твоего имени, когда тебя потеряли и так и не нашли, когда ты мокрая и обездвиженная, когда ты бесконечно голодная и слабая. Что за жалкое существование, что за жалкая жизнь... Горечь подступила к горлу. Жалость накрыла ее с головой. Как огромная волна, как цунами, все ее мысли были смыты этой водой. Глухо и пусто, сердце практически не колотится. Дом, что всплывал в ее голове, вызывал слезы. Родные улицы, забор школы напротив многоэтажки, соседские псы и бездомная кошка в полоску серого цвета. Она ее звала Мурзилка. В глазах солоно и горько, сами слезы как линза, что показывает прошлое. В голове Ани все еще та самая родная Казань, чистый берег Волги... и даже старое надгробие бабушки на Ново-Татарском кладбище в ее голове. Ее мелкая жизнь, вся она, перед глазами. Завтра ей семнадцать лет. Видимо, это то время, когда суждено последний раз окинуть взглядом мир и на век закоченеть в надежде, что у вампиров все же есть душа. Что-то внутри ломается, скрипит, хрустит и трескается, как снег под ногами человека. Последний вздох, последняя горькая слеза и мир, что так долго был для нее всем, разрушается.