The Vranjska Series

Земли за Стеной простирались гораздо дальше замерзших пустошей, которые Джон представлял до того, как покинул Черный Замок. Теперь же он признавал леденящую температуру, при которой необходим только самый теплый мех, чтобы предотвратить обморожение; он признавал исконные слои снега и льда, формирующие и изменяющие ландшафт; и он признавал тепло солнца, сияющего над ним, и последующую снежную слепоту. Ничто в мире не является единообразным, как и замерзшие земли. С вершины Стены он мог видеть только далекие горы, лес, который скрывал гораздо больше, чем показывал, и полосу бесплодной земли у подножия Стены. За этим лесом Джон обнаружил гораздо больше. Здесь были каньоны, настолько же глубокие, насколько горы были высокими, через которые протекали секретные источники, разрушая скалы и лед. За собой пороги оставляли грубые повреждения, а затем исчезали под землей и за много миль появлялись вновь в виде ручьев, которые позже втекали в замерзшие озера, впадающие в Студеное море, по которому они плывут сегодня. Между пустынями замерзшей тундры, Джон обнаружил горные вершины, целиком покрытые льдом. Он нашел не один оазис, где горячая вода била ключом из-под земли, иногда скрываясь в пещерах, а иногда скрываясь в горных склонах, где жара источников оттаивала почву. Это была единственная зелень, которую Джон видел за многие мили. Леса, через которые они шли, были темно-зелеными, почти черными, скрывая животных и людей, которые охотились на тех животных. Снег смягчил неровные края ландшафта, но на самом же деле утесов было куда больше, оврагов, скал и озер было больше, чем он когда-либо видел, живя в Винтерфелле. Казалось, они тянулись вечно, тянулись дальше на север, будто бы они уже не были на вершине карты за изведанными краями. Джон скучал по этому, даже если его сердце разрывалось от тоски по Черному Замку, стремясь увидеть своих братьев и вернуться в Дозор. Он думал, что это его дом. Теперь же, когда он смотрит на обледеневшие холмы вдалеке и простор темного океана впереди, как ветер стихает и стелется по воле ясного дня, как снова падают на него солнечные лучи, Джон счастлив, что он вернулся. Влюбленность в нечто подобное, в великие просторы природы — это освобождение. Даже несмотря на обстоятельства, которые привели его к этому. Тормунд, не находящийся под стражей и допущенный свободно передвигаться по всему кораблю — несмотря на недовольство людей Станниса и братьев Дозора — сидит рядом с ним на мотках веревки, похожий на большого медведя, загорающего на солнце. Его лицо обращено к солнцу, и чем дольше он сидит так, тем быстрее цвет возвращается к его лицу, борода и волосы будто бы загораются и пылают поразительным красным. Когда они впервые встретились, Джон подумал, что Тормунд неукротимый, но красивый мужчина, и с тех пор мало что изменилось. Джон понимает, что откровенно пялится, только тогда, когда Тормунд открывает глаза и лениво переводит на него взгляд, застукав его на месте «преступления». Тормунд смотрит понимающе, но сохраняет молчание, тогда как остальные братья Дозора галдят позади них. Некоторые никогда не бывали на корабле. Как и Джон, но Тормунд выглядит практически довольным той скоростью, с которой они плывут, и соленым бризом, бьющим в лицо. Джон все больше подозревает, что частичка дикой природы, часть, которую он считал мертвой, решила осесть между его легких и пустить в него свои корни. Он думал, что это произошло из-за Игритт, но даже в этом он ошибся. Эта часть проникла в него, спряталась в его теле, в его сознании, в то самое время, когда Джон играл по-умному и делал то же самое со Вольным Народом. Но Манс Налетчик умер, и у Джона была другая цель. Шел третий день их недельного путешествия в Суровый дом, и Джона немного беспокоила та легкость, с которой он возвращался в эти земли. Он снова смотрит на Тормунда, а мужчина все еще смотрит в ответ. Когда-то это нервировало. Когда-то он бы задавался вопросом, что же скрывается за этим взглядом. Но после стольких лет он привык к Тормунду и Вольному Народу. Тормунд смотрит, потому что хочет что-то увидеть, а не потому, что затевает что-то. Джону жаль, что раньше он не находил это таким освобождающим, как сейчас. Наконец, Тормунд поднимает брови и говорит заговорщицким тоном: - В тебе есть частичка этого, не так ли, Сноу? Нельзя вырезать, нельзя вылечить. Это в твоей крови. Он говорит на языке Вольного Народа, который Джон слышал каждый день, когда был с ними. Лишь немногие из них говорили и на общем, и на нем. Джон хмурится, слыша скрежет гласных другого языка, и от того факта, что Тормунду удалось так легко прочесть его. Вместо ответа он поворачивается и садится рядом. Тормунд сейчас легкая и простая компания, когда все братья — и даже Эдд — хотят поговорить лишь о том, что ждет их впереди. Последние три дня Тормунд приводил его в бешенство, но, по крайней мере, он подталкивал Джона к различным темам. Каким-то образом между ними что-то изменилось. Он перестал быть мальчишкой и маленькой вороной, и стал Джоном Сноу. Джон думает, что это произошло, когда Тормунд встал, чтобы посмотреть ему прямо в глаза, а Джон снял с него кандалы. Во взгляде Тормунда таится какое-то понимание, но он, похоже, вполне доволен тем, что держит это при себе. - Здесь холодно, - замечает Джон. Ветра, которые поднимают паруса, придавая им необходимую скорость, чтобы добраться до Сурового дома, не слишком добры к остальной части корабля и его команде. - Не будь неженкой, - говорит Тормунд, переводя взгляд обратно на небо. Это так знакомо и непринужденно, несмотря на их ситуацию, что Джон смеется. Он пытается скрыть это за рукой в перчатке, но Тормунд замечает и ухмыляется в ответ. Джон понимает, как Тормунд счастлив вернуться в свои замерзшие земли, но по какой-то причине он так же счастлив вернуться туда с Джоном. В этом мало смысла. На самом деле, в этом нет никакого смысла. Он умел понимать Игритт. Он думал, что смог бы понять и других людей Вольного Народа, но Тормунд — это нечто другое. Сумасшедший, быть может даже безумный сукин сын, но никто никогда не утверждал, что безумные сукины дети не умны. Остальные, особенно Эдд, пока не доверяют Тормунду. Единственная причина, по которой они спокойно ложатся спать, заключается в том, что Джон поручился за него. Даже в этом случае, это нелегко. Тем не менее, не Тормунд должен доказывать, что заслуживает доверия. Когда Джон преждевременно раскрыл свои карты, и Тормунд приказал другим убить его, он схватил Игритт, пытаясь успокоить ее, спас ей жизнь, тогда как Джон мог только сбежать. Он заботится о своем народе. Это говорит о нем, как о человеке, гораздо больше любых красочных слов, которые Джон может использовать, чтобы защитить его. По-своему он заботился и о Джоне, когда думал, что Джон был одним из них. Советов было предостаточно, даже если о них никто не просил, начиная с любых тем, которые возникали в его голове в тот или иной день. Это заставляло Джона чувствовать себя более принятым, чем когда-либо в обеденном зале Винтерфелла. У любого человека из Вольного Народа сложно завоевать доверие. В конце концов, только Игритт и Тормунд доверяли ему, а он предал их доверие. Джон смотрит на стальные горы слева от себя, на башню за пляжами. Корабли Станниса разумно тянулись вдоль берега. Никому не помогло, если бы они потерялись в открытой воде. Студеное море черное и ужасающее. Джон чувствует, что стоит ему опустить в него руку, как вода высосет из него все силы и саму жизнь. - Ты тихий, как замороженная курица, - слышит он рядом с собой. Тормунд сдвигается и выпрямляется, тогда как до это он сидел ссутулившись. Когда Джон не отвечает, он продолжает. - Знаешь, теперь ты можешь не стесняться говорить. Они тебя не услышат. Он указал на почти пустую палубу корабля. Все, кто был здесь раньше, занимаясь утренней работой, вернулись обратно в относительно теплый трюм. - Я не стесняюсь, - слишком быстро отвечает Джон. Уголок губ Тормунда приподнимается в победоносной ухмылку, когда он ближе придвигается к Джону. Ухмылка ему к лицу, хотя и раздражает Джона. Между ними как минимум дюжина слоев одежды, и все же Джон все еще может ощущать тепло, исходящее от тела Тормунда, как будто в его венах течет более горячая кровь, чем у всех остальных. Это напоминает Джону о Призраке, который сворачивался в его ногах в Черном Замке. - Их лидер использует ужасную речь одичалых? Я знаю достаточно о том, как это работает в вашей партии. Они подумают, что ты тоже одичал, - отвечает Тормунд. - Только я знаю, что так и есть. Джон устало вздохнул: - Чего ты хочешь? Их взгляды встречаются, задерживаюсь друг на друге в течение нескольких ударов сердца, во время которых Тормунд становится серьезным, а его голубые глаза — сосредоточенными и ясными. Затем он издает какой-то звук и машет рукой. Напряжение, которое он почувствовал, исчезает так же быстро, как и появилось. - Не так-то просто вывести тебя из себя, как раньше. Это больше похоже на комментарий, чем на что-то другое, и все же Джон не может не испытывать немного гордости за себя. - А я уж подумал, что ты мне все уши прожужжишь о Станнисе или даже насчет одежды. Джон настоял на том, чтобы надеть черное, как и все остальные, хотя куда практичнее было бы надеть меха. Тормунд делает пренебрежительный жест, мол, его это никак не заботит. Этот жест говорит «Если тебя из-за этого убьют, то не по моей вине». - Ты единственный из всех них, - он машет рукой, указывая на весь корабль. - Кто видит в нас, Вольном Народе, людей. - И? - Нужно быть кем-то, чтобы понять это, - отвечает Тормунд с нахальной улыбкой, как будто это очевидно. Бесящий ублюдок. - Я думал, мы выяснили, что я Ворона, - упрямо отвечает Джон. Когда он впервые пришел к Вольному Народу, когда он еще не понимал их языка, его называли Вороной куда чаще, чем по имени. «Джон» звучало уныло, а Сноу — для них — глупо. Им нравились громкие имена, которые как-то описывали человека, как, например, Великанья Смерть. «Ворона» стала ярлыком для него: говорила другим остерегаться, быть настороже. В конце концов, прозвище приелось, потому что вызывало у него реакцию. Он доказал Тормунду, что он и есть Ворона. Он предал его доверие, убил его людей, заключил его под стражу. Он доказал, что был тем, кем его все и ожидали его увидеть; тем, кем, как они и боялись, он будет. Тем не менее, в глазах Тормунда нет злости, но есть задумчивость, словно Джон сказал что-то особенно интересное. - Последней, от кого я слышал это, была Игритт, - говорит Тормунд хрипловатым от эмоций голосом. Возможно, не с сожалением, но, безусловно, с эмоциями, которые Джон не может распознать. Он недостаточно хорошо знает Тормунда. Боль вспыхивает в груди Джона при упоминании о ней, и он ждет, когда боль утихнет, чтобы снова заговорить. - Спасибо. За то, что сказал мне вернуть ее на север. Тормунд тихо и недолго посмеивается. Он бьет плечом по плечу Джона в таком легком товарищеском жесте, привилегию в котором Джон потерял давно. - Это правильно, - он пожимает плечами. - Но похороны не для мертвых. Джон хмурится. - Что это значит? - Вся твоя любовь к ней, все горе? У этого не было выхода. Это отравило бы тебя. Похороны похожи на кровопускание. Когда худшее вытекает, ты можешь исцелиться. Шрам останется, конечно, и ты будешь носить его всю жизнь, но тогда у тебя снова появится место для чего-то другого. Джон никогда не думал об этом. Он смотрит в сторону, на ужасно холодное море. Он обдумывает слова, и каждый раз, повторяя их в уме, чувствует, как внутри него что-то ослабевает. Когда он оглядывается, Тормунд выглядит уставшим. - Давай спустимся вниз за вином, - предлагает Джон, поднимаясь. Он протягивает руку Тормунду, чтобы помочь ему встать, хотя Тормунд с легкостью может утянуть его вниз. Он на голову выше и, как минимум, тяжелее на несколько дюжин фунтов. Впрочем, Тормунд только ворчит, принимая руку Джона, и говорит: - Пф, твоя виноградная вода такая же крепкая, как моя моча. Позабавленный, Джон поворачивается к палубе. На мгновение он замечает Олли, но потом мальчик исчезает.

***

Тормунд продолжал докучать и жаловаться до тех пор, пока они не приблизились к Суровому дому. При виде него он умолкает и становится серьезным, из-за этого ситуация, в которой они находятся, кажется Джону все более дерьмовой. Его обеспокоенность растет, когда они пришвартовываются, и Джон видит Суровый дом изнутри. То, что распутывалось и расслаблялось в нем при виде вечной зимы, застывает, когда недоверчивые глаза обращаются к нему. - Ты мне доверяешь? - спрашивает его Тормунд на общем языке. Важно, чтобы и другие братья Дозора слышали его. - Это делает меня дураком? - отвечает Джон, когда они идут вглубь лагеря, любопытствующий народ скапливаются вокруг них. - Теперь мы оба дураки, - утверждает Тормунд, как раз перед тем, как свист рассекает воздух, и к ним неуклюже приближается Повелитель костей вместе со свитой. Джон помнит его. Чего он не помнит, так это диалекта, на котором он переговаривается с Тормундом. Да это и неважно: мужчина говорит что-то не то, что выводит Тормунда из себя. Это не гнев, не совсем. Тормунд слишком умен для гнева. Это не в его характере — действовать так за пределами настоящей битвы, и даже тогда он обычно сохраняет хладнокровие. Это тактика. Это работает, даже если им приходится обойти изувеченное тело Повелителя костей. Джон хотел поговорить со старейшинами, не прибегая к чьему-то убийству, но, похоже, независимо от этого у них появилась аудитория. Хотелось бы Джону удивиться этому, но Вольный Народ всегда решает разногласия силой. Он поворачивается к своим братьям, дает им предупреждение держаться вместе, а затем догоняет Тормунда. У него есть преимущество в понимании культуры Вольного Народа и знании одного из их языков. И все же он чувствует, что если он сделает что-то помимо того, ради чего он пришел сюда — то есть просить Вольный Народ уйти до появления угрозы — он расколется на части. И все швы добропорядочности, которые ему удалось заменить с момента восхождения на Стену, лопнут, и он станет тем, кого нашел за ее пределами. Джон, который ушел, и Джон, который вернулся в Черный Замок — теперь два человека. Смерть Манса Налетчика укрепила это. Теперь он всего лишь самозванец в своих собственных ботинках. Единственное, что он чувствует искренне — это забота о людях. И их так много, думает Джон, когда они идут сквозь лагерь. Он слышит отрывки разных языков, может видеть различные кланы и братства с их отличительными знаками. Лагерь Манса Налетчика простирается на лиги, и в нем присутствуют все. Все сплотились под его началом. А теперь он мертв, осталась лишь горстка пепла. Тормунд останавливается, вместе с ним останавливается и Джон. - Мы идем в большой дом, - говорит он, кивая в сторону круглого дома, построенного чуть выше и дальше от остальных. - Никакой охраны. Он оставляет своих братьев с лодками и предупреждением не делать глупостей. Если он сдается на милость людей, которые ненавидели его род на протяжении поколений, это не значит, что они не смогут сбежать. Старейшины представляют собой лидеров кланов, но собираются и другие: советники, свидетели и те, кто заинтересован происходящим. Вольный Народ таков: их лидеры не принимают решения за них без их присутствия. Джон, благодаря абсолютной случайности, получает несколько ценных союзников, и ночь наступает слишком быстро, чтобы продолжать. Ему нужно послать весть на корабли Станниса, подготовить их ко встрече с лодками, он займется этим сразу же с утра. Сейчас они уже ничего не могут сделать. - Карси говорит, что твои люди могут переночевать в ее части лагеря, - говорит Тормунд, когда присоединяется к ним через какое-то время. Должно быть, он себе задницу надрывал, чтобы провернуть нечто подобное. - Спасибо. Тормунд проворчал что-то в знак согласия, а затем сел вместе с ними у костра, чтобы поужинать. Джон не замечает взгляд Эдда, потому что хотя бы Эдд освоил тонкости, но остальные еще не научились смотреть, не глядя. Он не знает, что привлекло их внимание. Он и Тормунд говорят на общем, чтобы они могли их понять. Когда они заканчивают с пищей, Тормунд встает: - Пойдемте, ребятки, - он ведет их к палатке, в которой им предстоит спать, но когда Джон собирается войти, он останавливает его. - Не ты. Нас ждет прием. - Прием… у кого? - скептически спрашивает Джон. - У Карси, у кого же еще? Как, по-твоему, я получил это? - спрашивает он, указывая на палатку. Джону хватает времени, чтобы сообщить остальным, что он уходит, прежде чем его тащат в другую, намного более оснащенную палатку, в которой могут разместиться более восьми путешественников. Он помнит, какими лагеря были прежде и каким был шатер Манса Налетчика. Палатка вождя достаточно высокая, чтобы развести в ней огонь, и широкая, чтобы в нее могло войти больше дюжины человек. В каждом углу сидят группы, переговариваются, пьют, а во главе сидит Карси. Она видит их и подзывает приветствующим криком, на который точно так же отвечает Тормунд, приветствуя ее должным образом, прежде чем усесться на меха, брошенные на утоптанную грязь. Вольный Народ не мог похвастаться большим уровнем комфорта, но у вождей всегда было больше возможностей — а у старейшин еще больше — и, к тому же, если они что и предпочитали — так это ложится головой на что-то более мягкое, чем лед. Так что, если им суждено было пасть перед зимним холодом и никогда более не очнуться, то их последние минуты могут пройти в покое. Тормунд и сам вождь, и он вписывается в людей Карси так, как будто был одним из них. Джона же никогда не приглашали разделить выпивку с вождями. У него нет историй, которые можно рассказать. По крайней мере, ничего такого, что бы могло заинтересовать кого-то вроде Карси. Джон садится рядом с Тормундом, так что его лицо обращено к нему. У него красивый профиль, думает Джон, чувствуя себя в большем комфорте, чем когда он был в Винтерфелле, где он явно не мог сидеть за высоким столом. Его слуху не привычен акцент, с которым говорит Карси, и ему требуется несколько минут, чтобы понять, что она говорит. Она спрашивает Тормунда о путешествии сюда, о погодных знаках и о некоторых других вещах «для вождей», о который Джон мало что знает. Разговор перетекает в какую-то историю, и есть еще много всего, о чем Тормунду нужно поведать Карси. Однако, как только они заканчивают, Карси поворачивается к нему и говорит: - Ты молод, чтобы быть Лордом Командующим. Я думала, что толстые старики всегда охраняют большие старые замки, - по крайней мере, она выглядит довольной им. - Да, обычно так и бывает, - соглашается Джон. Тормунд кажется удивленным, услышав, как он говорит на их языке, наконец соблюдая первостепенную волю вежливости. - Так чей же большой замок ты собираешься защищать после того, как мы отправимся на юг? - спрашивает она. На мгновение Джон смотрит на Тормунда, но в его взгляде нет предупреждения. Он уже знает, что Джон скажет правду. Но политику никогда нельзя было изложить в нескольких словах. - Ничей. Я буду защищать саму жизнь. Карси смотрит на него, и момент растягивается, когда огонь танцует в ее бледно-голубых глазах. Тишина продолжается, и Джон, озадаченный, не может отвести взгляд. Он может слышать далекий лай собак, а мысленно — тихие шаги Призрака по снегу. И за всем этим — завывание ветров Студеного моря. Он видит, как уголки губ Карси приподнимаются, и выражение ее лица меняется. Она начинается смеяться, Тормунд присоединяется к ней со всей искренностью. Джону хотелось бы сердиться на них, но он не может. Такое веселье заразительно, вызывает улыбку на его лице и жар на щеках. - Саму жизнь, - повторяет Карси. - Ты такой серьезный, Ворона. Она поворачивается к своим людям и кричит, чтобы кто-нибудь принес им еще выпить. - Я же тебе говорил, - тихо говорит Тормунд Карси. Джон не знает, когда он успел посплетничать о нем, и не знает, радоваться этому или нет. Первый глоток делает Карси, следующий — Тормунд. Когда они передают бурдюк Джону, он думает, не будет ли слишком грубо отказаться. Дело не в том, что он пьет со Вольным Народом, а в том, что он действительно не может усвоить сброженное козье молоко. - Ты выглядишь не очень, Ворона. Никогда раньше не доводилось пробовать ркхья? - О, нет , Сноу пробовал, - смеется Тормунд. Конечно, он знает. В первый раз, когда Джон попробовал это, его стошнило десять минут спустя. В то время Тормунд сочувственно посмеивался над ним, говоря «Вот так, парень. Мы еще слепим из тебя что-нибудь». Сейчас же Тормунд насмехается над ним из-за этого. С каждым следующим разом становится легче. Джон вздыхает, делает глоток, стараясь не распробовать, и притворяется, что это просто худший эль, который он когда-либо пробовал. Тормунд всегда знает, как вывести его из себя и заставить делать то, о чем он будет жалеть. Он передает бурдюк Карси, в глазах которой стоит смех, раз уж она не делает этого вслух. - Итак, Сноу, - говорит она. - Ты слышал историю о голове Маламука? Вот чего боялся Джон — истории. Он понял, что для Вольного Народа важно, чтобы их рассказы о великанах-убийцах и ледяных пауках слушали. Их истории передаются со времен Первых Людей, и живут среди них так же, как Новые Боги живут в южных землях. У Джона были наставники, которые учили его писать и читать, у него был учитель по охоте и целый замок, который говорил ему, что правильно, а что нет. Все уроки, в которых Вольный Народ нуждается на протяжении жизни, содержатся в их историях, рассказанных детям еще до того, как они откроют глаза. Он знает, что если один рассказывает, то историей должен поделиться и другой, а Джон никогда не был особо хорошо в словах, в отличие от его сестер и братьев. И все же, он должен признать, что нет, он не слышал историю о голове Маламука, и Карси слишком радостная, когда начинает рассказ. В истинном обычае Вольного Народа — история и ужасна, и забавна. Если бы это было сказано где-нибудь в пределах стен замка, это встревожило бы цивилизованных людей, сидящих в нем. Тормунд довольно передает между ними бурдюк, выпивая, пока Карси рассказывает свою историю. Когда она заканчивает, наступает очередь Тормунда, и его уже никто не превзойдет. - Сноу, кажется, я никогда не говорил тебе, почему я получил имя Великанья Смерть, - говорит Тормунд, ухмыляясь. Его энтузиазм заразителен, хотя Джон уже чувствует, как его щеки пылают. На середине рассказа Карси больше не может сохранять серьезное выражение и заливается смехом, в то время как голова Джона становится будто ватой набита, и он начинает пьяно покачиваться. - Нет, - говорит он, звуча ужасно даже для самого себя, - Этого не… Тормунд. - И потом я лег в кровать к его жене, и она вскармливала меня великаньим молоком в течение трех месяцев. Думала, что я ее ребенок. Вот почему я вырос таким сильным, - заканчивает Тормунд, но и он не может оставаться серьезным, и все трое смеются. - Как насчет тебя? - спрашивает Карси, держа в руках бурдюк. Он пытался что-нибудь придумать, но все истории Старой Нэн оказались правдой. Все, что осталось — воспоминания о старых легендах, рассказанных как история их королевства. И он начинает: - В стране под названием Старая Валирия водились драконы. Он рассказывает им о трех наездниках на драконах, брате и сестрах, рассказывает им о магии и о том, как они сражались, чтобы править южными землями, за исключением Дорна, в котором копья умели бросать лучше, чем где бы то ни было. Под конец его речь становится невнятной, и он едва держится на ногах. К счастью, он рядом с Тормундом. Когда он кренится в сторону, Тормунд ловит его, смеется и говорит: - Довольно длинная история. И не очень-то веселая. - Говорят, что каждый раз, когда рождается Таргариен, боги подбрасывают монету. И весь мир следит, какой стороной она ляжет. Хорошей или ужасной. Как Безумный Король Эйрис. Он сжигал людей заживо. Он хотел сжечь весь мир. - И вы позволяете таким людям править собой? - говорит Карси немного разочарованным голосом. - Было восстание, - объясняет Джон. - Здравомыслие, наконец-то, - резко говорит Карси. Она говорит что-то еще, но все, что слышит Джон — это гул в ушах. Он моргает, пытаясь стряхнуть с себя опьянение, но у ничего из этого не выходит. - Что с ним? - раздается расплывчатый голос Карси. - Пьян? Двадцать лет… достаточно взрослый. А ты, старик… Он слышит громкий голос Тормунда. - Эй! Мне только тридцать чет… А потом, гораздо позже. Он снова слышит грубоватый голос, который говорит ему: - Просто спи, враньска. Завтра ты понадобишься нам отдохнувшим, а? Джон спит.

***

Смерть следует за каждым полем битвы. С тех пор, как люди научились откалывать камни, затачивать их, стрелять из лука, они знали, как убивать. Железный Трон основан на костях побежденных и мертвых и на покорении менее сильных. Королевством правит страх. Кто посмеет пойти против правления законного короля, спасшего их от безумия тирана? Именно страх перед такой же расправой объединяет большинство мужчин. Страх смерти — это все, что ждет тех, кто не благороден. Смерть должна быть знакома Джону. Но это не так. Он никогда не ожидал, что смерть будет смотреть на него кристально голубыми глазами. Он никогда не ожидал, что это вызовет в нем такой страх, что все, что он сможет сделать — это сбежать. Теперь, когда они плывут обратно в Черный Замок, он не может думать ни о чем другом. Он знал, что подобное произойдет, но знание недостаточно подготовило его. Они оставили слишком многих. Только половина Вольного Народа добралась до кораблей. Остальные убиты. Теперь они служат Королю Ночи. - Все, что мы можем сделать, это радоваться, что мы выжили, - говорит ему Тормунд, более тихий, чем обычно, сгорбившись на стуле в каюте Джона. На животе у него лежит бурдюк с вином, но он перестал пытаться напиться им. Ничто так не заставляет тебя осознать, что ты ценишь больше всего, как близкая смерть. Джон рад, что Тормунд не умер. Однако, об этом трудно сказать. Но он подозревает, что Тормунда здесь бы не было, если бы он не чувствовал того же. Тяжесть потерянных жизней бременем ложится на плечи Джона, но он признает точку зрения Тормунда. Если бы они никогда сюда не приплывали, они не спасли бы и этих. Им придется сражаться с меньшим количеством мертвецом, когда придет время. - Я знаю, мы сделали все, что могли, но… - Джон вздыхает и смотрит на Тормунда, который, к счастью, кивает. Он понимает. Это был его народ, и теперь две дюжины кораблей плывут наполовину пустыми. - Ты и без того почти всегда угрюмый ублюдок, - говорит ему Тормунд. - Нет смысла становиться сейчас еще более мрачным. - Не только я здесь загоняюсь, - возражает Джон. - Загоняться, - повторяет Тормунд. Это новое слово для него. - Я думал, это для скота. Неожиданно для себя, Джон рассмеялся и сказал: - Ты пьян. - Нет, но мне бы очень хотелось. Джон смотрит на стол, на котором стоит его наполовину пустой бокал, и разделяет это желание. Но Джон редко бывал человеком, который находил решение в вине. Он видел слишком много «хороших» людей, извращенных этим, и он боится того, что может выйти на свет, если он потворствует этому. Смущение от пробуждение в шатре Карси все еще преследует его. Он знал, что подумали братья. Реальность была совсем иной. Когда он проснулся, вся палатка была превращена в спальню, и если бы Джон немного вытянулся, он с легкостью мог бы коснуться чье-то головы. Лежащий рядом Тормунд проснулся через минуту, тихо рассмеялся и сказал «Пойдем приведем себя в порядок». - Тебе стоит прилечь, - говорит Джон Тормунду. В его каюте есть кровать, и Джон знает, что сегодняшней ночью он ей не воспользуется. - Знаешь, когда я думал, что о вторжении в кровать южанина, я никогда не думал, что это окажется твоя кровать. Джон тихо усмехается. - Это не вторжение, если я предлагаю. Это было задумано, как шутка. Братьям Дозора позволено не так уж много, и еще меньшее не поддавалось осуждению. Джон думал, что ему хорошо удавалось держать свои мысли при себе, чтобы не доставлять никому неудобств и не дестабилизировать свое положение Лорда Командующего. Не говоря уже о том, что никогда не было ни времени, ни места, ни шанса. Но Джон родился с двумя здоровыми глазами. Все, что он может — это смотреть. Хотя в этот момент он чувствует, что сам нажил себе неприятности. Густые рыжие брови Тормунда поднимаются. - Как дерзко. Не боишься за свое целомудрие? Тормунд встает и оставляет бурдюк на столе. Вместо того, чтобы воспользоваться предложенной кроватью, он обходит стол и прислоняется к нему. Он уверенно удерживает взгляд Джона, и в его глазах тепло, которого раньше Джон не знал. - Мы спали в одном лагере много раз. Это опасно, думает Джон, хотя его сердце начинает биться быстрее. Он ерзает на своем стуле, и Тормунд воспринимает это как своего рода приглашение. Мужчина улыбается, медленно и тепло, подняв брови. - Ты считаешь меня привлекательным, Джон Сноу? Джон не может солгать ему. Тогда он узнает, что именно так Джон и думает, и что пытается скрыть это. - Я считаю тебя очень смелым, мой друг. А так же очень раздражающим, - говорит он вместо этого. - Это не «нет», - замечает Тормунд. - Как и не «да». Недовольная ухмылка появляется на его лице, прежде чем Тормунд усмехается. - Ты знаешь, тут нечего стыдиться. Я правда довольно привлекательный. Джон вздыхает, потирая лоб. Он не мог отрицать этого, и — хотя Джон никогда не признает этого вслух — эта самоуверенность была тем, что привлекало его внимание большую часть времени. Тормунд весел, наслаждается жизнью, когда может, серьезен, когда должен. И у него есть две огромные руки, о которых Джон думал больше, чем нужно, и взгляд, который заставлял Джона делать разные глупости. К их обоюдному сожалению, сейчас Джон не мог позволить себе быть глупым. - Я знаю, у вас вещи воспринимаются иначе, но здесь двое мужчин… не считаются чем-то естественным. Тормунд вздыхает и выпрямляется. - Так тебе противно или ты боишься, что тебя поймают? Их взгляды встречаются. Тормунд бросает ему вызов. Джон встает со стула, раздражение подстегивает его. Затем его руки в перчатках впиваются в одежду Тормунда, тянут его на себя, и их губы соприкасаются. Зубы Джона болезненно клацают о зубы Тормунда, пока тот не вспоминает, что нужно ответить. Но когда он это делает, Джон забывает обо всем. Поцелуй слишком поспешный, слишком сильный, и все же, когда они расстаются, Тормунд запрокидывает голову Джона и наклоняется для большего. Руки Джона скользят по его щекам, обхватывают шею, а Тормунд делает шаг вперед и обнимают его за талию, чтобы притянуть ближе. Это лучше, это хорошо. Губы у Тормунда теплые, и целуется он яростно, пока им обоим не перестает хватать дыхания. Это легко, легче, чем должно быть. Немного отчаянно, но Джон крадет этот момент, хотя знает, что не может себе этого позволить. Джон почти что стонет, а когда отталкивает Тормунда, то чувствует, как кожу немного покалывает из-за его бороды. Мужчина смотрит на него таким поглощающим взглядом, как будто кто-то разжег в нем огонь и позволил ему охватить весь дом. Джон хочет его, и его пугает, насколько его это не беспокоит. У него нет указаний, нет опыта, у него есть обеты, и он знает, каким безрассудным может быть, когда кровь стучит в ушах. Он громко втягивает воздух, когда рука Тормунда крепче сжимает его талию. Это посылает волну возбуждения по его позвоночнику, и он чувствует напряжение в штанах. Джон кладет руку ему на грудь, но Тормунд накрывает ее своей, и он наклоняется, чтобы они дышали одним воздухом. Джон не должен, действительно не должен, но он закрывает глаза и позволяет Тормунду снова поцеловать себя. Поцелуй медленный и осторожный. Джон чувствует, как он зажигает внутри него что-то, и это воспламеняется. Если бы он был кем-то другим и где-то в ином месте, он бы мог позволить этому продолжиться. А сейчас, прерывая поцелуй, он испытывает сожаление, прежде чем первое место занимает долг. - Тормунд, просто… лучше не надо, - говорит он. Его руки лежат на груди Тормунда, создавая расстояние между ними. - Мне очень жаль. Разочарование кажется ощутимым в последующем молчании. - Ну, если ты передумаешь, ты знаешь, где я, - говорит Тормунд и отходит. Удивление Джона, вероятно, отразилось на его лице, но Тормунд ничего не говорит на этот счет. Он делает шаг назад, а затем снова оказывается по другую сторону стола. - Но я все еще претендую на твою кровать. Джон невольно улыбается, когда Тормунд заваливается на кровать, которая скрипит и трещит, пока мужчина устраивается на ней. Вскоре раздается громкий храп. Некоторые вещи, думает Джон, не должны меняться.

***

От Сурового дома до Восточного Дозора сто пятьдесят миль по морю, и благодаря хорошей погоде, они преодолевают это расстояние за два дня. Отряду Джона потребовалось восемь дней, чтобы верхом добраться до восточного замка. С пятью тысячами людей, которые идут с ними, ни один коневод в мире не смог бы снабдить их лошадьми, чтобы они могли вернуться так же быстро. Им предстоит возвращаться в Черный Замок пешком. Если повезет, они дойдут хотя бы за месяц. Вот почему Джон отсылает Эдда и остальных верхом вперед орды. - Я послал ворона с корабля, сообщил, что мы добились успеха, но вы должны подготовиться к нашему прибытию, - говорит он Эдду, который выглядит более мрачно, чем раньше. - Ты должен пойти с нами. Ты Лорд Командующий, - отвечает Эдд, когда садится на лошадь. - Я не могу. Они увидят, что я ухожу, и это вызовет сомнения. Я буду с ними до тех пор, пока они не получат обещанные земли, - говорит Джон, протягивая Эдду поводья. Эдд оглядывает весь внутренний двор Восточного Дозора и выглядит так, будто ему есть, что сказать, но, что бы это ни было, он оставляет это при себе. Он просто кивает и говорит: - Мы будем ждать вас. Джон смотрит, как он, Пип, Йорен, Олли и остальные уезжают. Все они неуверенно смотрят на него, словно хотят сказать ему, что он глуп, но что они все равно следуют его приказам, потому что не хотят даже думать о худшем. Джон ценит это, но от Вольного Народа нечего бояться. Не с тех пор, как Тормунд с ним, к тому же все кланы по отдельности согласились пойти за Джоном. Возможно, когда-то он предал их доверие, но больше этого не случится. Он отдает лошадь, на которой ехал в Восточный Дозор, для помощи в передвижении стариков и раненых. Ее белая грива исчезает в море серых мехов, которые вливаются в расщелину между древним лесом и Стеной, как река, пробивающаяся через плотину. Джон никогда раньше не проходил столько. Он еще не знал такой усталости, когда ноги так болят и опухают. Он даже не сразу замечает боль, потому что всегда есть чем заняться, даже если они продолжают двигаться. Застрявшая телега или сбежавший в лес ребенок, или кому-то становилось плохо. Иногда при разногласиях Джон благоразумно оставляет их на Тормунда, и незадолго до наступления ночи поток останавливается, стонет, как медведь, и располагается на ночь. С Вольным Народом Джон видит, что никто никогда не бывает по-настоящему одинок. Поначалу только Тормунд разделял с ним костер на привале, и никогда не оставался надолго. Затем приходит один глава клана, на другой день — еще один. Джону хотелось, чтобы среди них была и Карси, но она умерла. Ее сестра заботится о ее двух детях, которые едва старше чем был Рикон, когда Джон покинул Винтерфелл. Они разговаривают или молчат, но вскоре они удовлетворяют свое любопытство и оставляют его в покое, расходясь по своим семьям. Проходит еще одна ночь, и великан решает разыскать их. С ним приходят дети, которые выглядят заинтересованными. Сначала Джон едва замечает их, и то только потому, что всегда осматривается, ища что-то, обычно Тормунда. Леса древние, и нет никаких сомнений в том, что медведь или волк может быть приманен запахом пищи, или ребенок может забрести туда и заблудиться. Уже на следующую ночь дети наконец решают, что прятаться скучно, или, возможно, они просто проголодались. Тормунд подзывает их, наливает каждому по миске рагу и раздает по куску хлеба, которым Джон запасся для обратной дороги. Дети слушают его, сидят и едят. Только закончив с пищей, они начинают ерзать на местах и задавать вопросы или приставать к ним от любопытства. Тормунд дает краткие ответы, но никогда не игнорирует их и не отчитывает за заданные вопросы, как когда-то наказывали Джона, если он говорил вне очереди. Тормунд хорош в этом. - Тебе обязательно носить этот плащ? - спрашивает его девочка, ей не больше шести, дергая его за мех, защищающий его шею от холода. - Почему он должен быть черным? - спрашивает сидящая рядом с ним девчушка, ее карие глаза широко раскрыты, а на носу россыпь веснушек. Девочка немного старше этих двоих, которая сидит рядом с Тормундом и ест рагу из кролика, говорит: - Потому что он Ворона. Тормунд тихо усмехается. Он говорит что-то, чего Джон не понимает. То ли «врана», то ли «враньска». Это определенно что-то знакомое Джону, но он так и не догадывается, что. Что бы это ни означало, дети начинают смеяться. Мимо нее проносится мальчуган, почти сбивая ее с ног, и Тормунд вздыхает, поднимая его, как щенка, и укладывает перед костром. Он проделывает это с такой легкостью, что Джон не знает — впечатляет это его или он просто находит это раздражающе привлекательным. Джон никогда не был особо хорош с детьми. Мальчишка не воспринимает это с обидой. Он лежит там, пока ему не становится скучно, тогда он садится и возглашает: - Как вы находите так много черных волков, чтобы снять с них шкуру? Джон смотрит на слегка удивленного Тормунда. Он смотрит в ответ и заговорщицки двигает бровями. - Он носит это, потому что цвет подходит его волосам. Девчушка рядом с Джоном перестает дергать его мех и кивает, как будто это справедливое замечание. Она поворачивается к Тормунду и говорит: - Разве тогда ты не должен носить красное? Тормунд смеется. - Я ведь не могу украсть цвет у огня, не так ли? - Так что насчет волков? -кричит мальчик, оставшись без внимания. - Мы используем порошки для окрашивания одежды, - объясняет Джон. - Все Вороны носят такую одежду, потому что… - Джон останавливается, забыв слово. Он не так бегло говорит на их языке, как хотелось бы. - Чтобы выглядеть по-другому. Это как отметены Теннов. Дальше на юге люди показывают их принадлежность по цвету одежды. - Это глупо, - говорит девочка, сидящая рядом с Тормундом. - Что, если ты захочешь носить то же, что и кто-то другой? - Джон не может, - говорит Тормунд. - Он предводитель Ворон. Девочка осматривает Джона с ног до головы. - Выглядит не очень-то впечатляюще. - Ты слышал это, Джон? Ты не очень впечатляющий, - Тормунд смеется и хлопает его по колену. - Слышал вещи и похуже, - отвечает Джон, пожимая плечами. - Не волнуйся, - говорит Тормунд, переходя на общий язык. Дети не должны знать его достаточно хорошо, чтобы понять. - Для меня ты очень впечатляющий. Джон чувствует, что он краснеет, и хотя ему хочется поехидничать, он находит ситуацию слишком легкой для этого. Они с Тормундом всегда обменивались колкостями и глумливыми комплиментами, вот только теперь Джон знает, что Тормунд подразумевает под ними то, чего хотелось бы Джону. И Тормунд делает этого только потому, что хочет, не ожидая ничего в ответ. - Я не буду разбираться с четырьмя детьми в одиночку, - парирует Джон. - Ты запомнишь некоторые приемы после того, как у тебя появится парочка своих, - признается Тормунд. Джон сразу же вспоминает, что Тормунд действительно говорил ему, что у него две дочери. Джон забыл об этом, сосредоточившись на том, чтобы заставить Вольный Народ доверять ему и пойти за ним. Теперь Джон задаётся вопросом, насколько Тормунд старше его, есть ли у него жена, был ли он женат все это время. Джон поцеловал его. - Они… Я имею в виду, они здесь? - в конце концов, это более важный вопрос. Он не может представить, что кто-то вроде Тормунда, кто очевидно любит детей, не проводит время со своими. - Они были первыми, кого я отправил на корабли, - признается Тормунд. - У их матери были другие идеи. Думаю, они где-то в середине орды вместе с ней. Джон кивает. - Насколько они взрослые? - Дрис десять. Тихая, как мышка, будет хорошей охотницей. Мунде тринадцать. Уже готовится стать копейщицей, как и ее мать, - Тормунд гордо улыбается. - Ты ведь тоже должен быть женат, Ворона, разве нет? - спрашивает девочка рядом с Тормундом. У нее сильный акцент, но Джон легко понимает ее общий язык. - Вороны не могут жениться. Мы даем обет, который запрещает это. Если мы его нарушим, мы будем наказаны, - Джон качает головой. Девочка хмурится и смотрит на Тормунда, словно говоря «этого не может быть», но Тормунд слишком занят, смеясь. - Тогда хорошо, что ты больше не женат. Джон смеется вместе с ним только из-за того, что смех Тормунда очень заразителен, и только потом до него доходит смысл сказанного. - Подожди, я никогда не был женат. Тормунд, нахмурившись, поворачивается к нему. - Нет, ты был. На Игритт. Ты похитил ее. И она тебя не убила. Что тебя смущает в этом? Похоже, он не шутит. Их глаза встречаются над огнем, и выражение его лица меняется. - Да ты ведь не знал. Она не говорила тебе. - Нет, не говорила, - произносит Джон, звуча пораженно даже для самого себя. Тормунд замолкает. Затем, через мгновение, говорит: - Ну, если тебе станет от этого легче, то раз у вас не было ребенка, это все равно не считалось. - Брак это не совсем… это ведь не сводится просто к тому, чтобы иметь детей, правда? - С этим видом брака так и происходит. - Какой еще есть вид брака? - говорит Джон, подавляя чувство разочарования, которое он испытывает. - У вас, вероятно, тоже есть такой: когда любишь кого-то, когда хочешь увидеть, как он стареет, такой вид брака — веза. Другой, когда ты ищешь кого-то, чтобы завести детей — однос. Почти все выбирают его. Джон моргает, затем вздыхает и говорит: - Я не улавливаю. Тормунд смеется. - Почему, по-твоему, Джон, мы так многочисленны? Когда мы достигаем совершеннолетия, мы ищем жену. Но мы должны быть хорошей партией. Нашим женщинам не нужны слабаки, тогда малыши, - говорит он, щекоча маленького мальчика, пришедшего сесть рядом с ним. - Тоже будут слабыми. - Если она убьет тебя, то ты просто недостаточно хорош для нее. Если ты сможешь не дать ей перерезать свою глотку, то вы заслужите уважение друг друга. Вы выполните свой долг перед народом, а потом двигаетесь дальше. - Продолжай, - повторяет Джон. - Ты хочешь сказать, вы не остаетесь вместе? - Некоторые остаются. У меня было три младших сестры. А некоторые ищут других жен, чтобы завести еще детей. Но большинство из нас хочет, чтобы кто-то ухаживал за нашей бородой, когда мы состаримся. Джон смеется. Он может представить Тормунда с побелевшей от возраста бородой по пояс. Затем до него доходит. - Значит, ты был… женат? - спрашивает Джон. - Я выполнил свой долг, Джон. У меня есть дети, - Тормунд смотрит на него так, что это заставляет Джона чувствовать себя непристойно. - Ну, если только ты не прячешь в своих штанах что-то помимо чле… - Я, - обрывает его Джон, глядя на детей вокруг. - Совершенно уверен, что я все еще мужчина. Тормунд выглядит очарованным. - Никто никогда не говорил, что тебе нужен член, чтобы быть мужчиной. Джон кивает, проводя рукой по волосам. Это не тот разговор, которого он ожидал. - Не знаю, почему вы не делаете это по-нашему, так было бы проще для всех, - комментирует Тормунд. Дети, играющие между собой, которые, видимо, были знакомы с этой темой, поворачиваются и кивают. Джон молча соглашается. - Мы слишком зациклены на наследии и фамильных именах. На законности. Я знаю, кем был мой отец, но я все еще бастард, потому что моя мать не была его женой. - Ах, видишь, в этом-то и проблема. Как ты собираешься заводить детей, если выйдешь за кого-то, у кого есть член? - У нас так не принято, - говорит Джон. - Мы обычно порицаем мужчин, имеющих физическую близость. Тормунд издает звук отвращения и качает головой. - Вот почему, на мой взгляд, у вас все через жопу. Джон не может не согласиться.

***

Палатки, в которых они спят, сделаны так, чтобы противостоять сильным ветрам и обильному снегопаду. Они сохраняют тепло и, как Джон узнает, достаточно приглушают звук, чтобы создать ощущение уединения. Это утешительно, учитывая, что в середине орды людей палатки растягиваются друг за другом, когда на самом деле их разделяет всего несколько футов. Это иллюзия позволяет Джону расслабиться и сбросить плащ Лорда Командующего. У Тормунда есть специальные шкуры для сна, которыми они укрываются, но даже одетыми и рядом друг с другом, он использует плащ для небольшого дополнительного тепла. После долго пребывания на севере, Джон понял, что холод никогда по-настоящему не покидает тебя. Все, что ты можешь сделать, это держать его на расстоянии вытянутой руки, чтобы не обморозить пальцы рук и ног. Больше всего на свете Джон хочет принять ванну. В Черном Замке имеются комнаты с четырьмя стенами и камином, где можно нагревать воду, где можно воспользоваться уединением и мылом. С тех пор, как он обнаружил, что Тормунд ворочается во сне, пока не оказывается лежащим наполовину на Джоне, прижимаясь к нему, он нуждается в этом уединении с возрастающей потребностью. Однако, ранним утром хуже всего. Когда все спят — особенно, если идет снег — и Джон слышит только дыхание Тормунда и свое собственное. Все, что он может чувствовать, как борода Тормунда щекочет его шею, а он согревает ее своим дыханием. Он забывается, наполовину сонный, но даже когда приходит в себя, он все равно крадет этот момент, притворяясь, что находится где-то еще. Джон знает, что он может повернуться и поцеловать Тормунда, и тот будет не против. Возможно, начнет ворчать по поводу того, что его разбудили, или из-за утреннего дыхания — каждое утро Тормунд был одержим чисткой рта — но он не оттолкнет Джона, и рядом не будет братьев Дозора, которые могли бы осудить, и стен замка, через которые можно услышать. Ничего, кроме лагеря Вольного Народа, заполненного людьми, которым нет дела ни до чего, кроме спокойного сна. Он садится до того, как успевает сделать что-то, о чем будет сожалеть. Лоб Тормунда ударяется о его бедро, но он остается неподвижен, грудь поднимается и опускается в размеренном, медленном ритме. Волосы Тормунда становятся длинными, а борода непослушной. Он займется этим, как только проснется. Джон узнал о том, что Тормунд гордится этим, сразу же, как только они разделили палатку. Джону нравится его борода. Она всегда производила на него впечатление, и в последнее время у Джона появляется желание прикоснуться к ней. Его лицо блестит от чего-то вроде припарки, которую Вольный Народ использует для борьбы с потрескавшейся от холода кожей. Джон ценит его сильный нос, но именно его глаза всегда нравились Джону. Тормунд не лжет. Его глаза всегда ясные. Они теплые или холодные, светятся юмором или оценивают. Они показывают, насколько на самом деле умным является Тормунд. Джон не может перестать смотреть на него. Если бы у него была возможность, Джон не думает, что смог бы когда-либо отвести взгляд. Джон вздыхает. Он не может продолжать этого. Когда они доберутся до Черного Замка, он поможет людям обосноваться на их землях, и будет надеяться, что оставит их на всю жизнь. У Тормунда своя жизнь. Если не жена, то в его жизни есть две дочери. Он вождь. Он нужен своим людям. Джон понимает, что в их палатке стало тихо, и всего через мгновение Тормунд моргает и открывает глаза. Они широко открыты — Джон думает, что от смущения у него горят щеки и шея — ни намека на сонливость. Тормунд уже давно проснулся. Хуже, понимает Джон. Он знает. Тормунд смотрит на него, понимающе и мягко. Во взгляде слишком много тепла, чтобы Джон мог справиться с этим. - Нравится то, что ты видишь? - тихо спрашивает Тормунд, в его голосе есть намек на юмор. Джон не осознает, что сжимает в руках шкуры, пока Тормунд не вынимает их с его пальцев, чтобы поднести их к лицу. Костяшки его пальцев касаются бороды Тормунда, его губ. - Я из плоти и крови, как и ты, - говорит Тормунд. - Можешь прикоснуться, если хочешь. - Я знаю, - говорит Джон, едва дыша. Джон чувствует, как невидимые крючки тянут его вперед, тянут к Тормунду. Он хочет поцеловать его. Проблема остается. Джон никогда не знал, что нельзя прыгать во что-то ногами вперед. После долгих колебаний Джона Тормунд вздыхает. Его пальцы теплые, когда он втирает круги в ладонь Джона. Он сдвигается, чтобы полностью перевернуться на спину. - Ты такой идиот, - говорит ему Тормунд. Джон смеется. Так и есть. Он действительно идиот. Он расслабляется, зная, что теперь от него ничего не ждут, и понимая, что Тормунд не сделает ничего, кроме этих нежных прикосновений. Призыв к пробуждению достаточно громкий, чтобы сотрясти землю под ними, но Джон просто продолжает смотреть на Тормунда, который, нахмурившись, понимает, насколько спуталась его борода.

***

Тормунд обладает особенно замечательным качеством: когда он видит проблему — он действует. Он никогда не сидит сложа руки, не затягивает с размышлениями. Когда Джон сталкивается с опасностью, он знает, что временами впадает в ступор. У Тормунда такого не бывает. Он сражается. Джон услышал медведя слишком поздно, и когда он бежит навстречу шуму и рычанию, то видит лежащего в снегу молодого человека, и нависшего над ним медведя, и Тормунда, поднимающего свой топор, чтобы опустить его промеж глаз зверя. Медведь падает, и Тормунд хмыкает, вырывая топор из его черепа. Он поворачивается и смотрит на Джона, прежде чем перевести взгляд на молодого человека. Он что-то говорит ему. Когда Джон разворачивается, он видит других охотников, тихо замерших позади него. Вскоре медведя свежуют и разделывают, кости оставляют в лесу. Затем они уходят. Той ночью они едят медвежатину. Спустя две ночи после инцидента Тормунд возвращается в палатку со свертком новых шкур. Он передает их Джону. - Ты же знаешь, я не могу их носить, - говорит Джон. - Ты должен отдать их кому-то, кто в них нуждается. - Оставь их, - отвечает Тормунд. - Я убил медведя, я могу делать со шкурой все, что захочу. Джон знает, что это еще не все, но принимает подарок таким, какой он есть. По ночам занятий не так уж много, если не считать разговоры, и они с Тормундом много разговаривают. Он благодарит его, и они переходят к другим темам. Охота, разведка, пока это не побуждает Джона задать вопрос, о котором он хотел спросить со времен шатра Карси. - Так как же ты получил имя Великанья Смерть? Тормунд ухмыляется. - Когда мне было десять… - Я помню историю, - перебивает Джон. - Я имею в виду, правду. Тормунд смеется и ерзает, пока не садится, завалившись на бедро. - Когда я был моложе и гораздо менее мудр, я решил отправиться на охоту на великанов. Я убил одну, а затем началась снежная буря. Мне пришлось вскрыть ее живот и спать в нем, пока буря не закончится. - Это… - Джон моргает. Великан. Тормунд действительно убил одного. - Впечатляет? - подсказывает Тормунд, улыбаясь. - Почему бы тогда не рассказывать эту историю? - спрашивает Джон. - Потому что люди запомнят тебя по твоим рассказам. Через сто лет они будут говорить о сумасшедшем, которого вскормила великанша после убийства ее мужа. Никто не будет говорить о глупце, который убил великана и застрял в буре.

***

Существует определенный этик, касающийся совместного с проживания в палатке с кем-то. Возможно, на юге это работает несколько иначе, но обычно, когда вы ложитесь спать, вы стараетесь сделать это быстро, не беспокоить человека рядом с собой и держать свои руки при себе. Рассвет еще не наступил. Джон устал, как и обычно, но все же не мог уснуть. Он плохо спал с тех пор, как покинул Винтерфелл. Мир вокруг него окрашен в серый цвет, но его глаза давно привыкли к темноте. Некоторое время он смотрит на верх палатки, а когда больше не может лежать на спине, он поворачивается, чтобы смотреть на Тормунда. Он знал, что Тормунд спит очень чутко. Каждое движение и шум будят его, но засыпает он так же быстро. Сейчас он может видеть, как его глаза двигаются под закрытыми веками. - Спи, - хрипло приказывает он, по дыханию Джона определяя, что тот не спит. - Не могу, - тихо признается Джон. - Если ты не устал от дневного перехода, то мы делаем это неправильно, - он звучит рассерженно. Лениво моргая, он открывает глаза и говорит. - Мне стоит тебя трахнуть, чтобы ты уснул, Джон? Жар поднимается по позвоночнику Джона, дыхание сбивается. Глаза Тормунда сужаются, он усмехается. Сдвигается, прижимаясь достаточно близко, чтобы их колени соприкасались. Джон чувствует, насколько близко к его бедру находится чужая рука. - Тебе бы хотелось, разве нет? Тебе интересно, каково это? Интересно, каково это со мной? Джон хочет ответить, хочет отрицать это, но все, что он может — это вдохнуть и выдохнуть. Тяжело отрицать то, чего он хочет. Он солгал бы и себе, и человеку, который придвинулся настолько близко, что они прижимались животом к животу, и приподнялся на локте, чтобы посмотреть на Джона сверху вниз. - Ворона склевала твой язык? - спрашивает Тормунд, ленивая усмешка растекается по его лицу. Джон думает оттолкнуть его. Его пальцы касаются его бороды, задерживаются на мгновение, затем мягко пробегают по его лицу к челюсти. - Просто замолчи уже, - бормочет Джон. Он приподнимается, чтобы поцеловать его. Поражение еще никогда не было таким освобождающим. Тормунд движется в поцелуй всем телом. Джон не может думать. Тут не о чем думать. Все, что он может - чувствовать, как бешено бьется сердце в его груди, как губы Тормунда прижимаются к его собственным, как рука скользит ниже, чтобы коснуться его члена. - Черт, - выдыхает Джон, член напряженно дергается в штанах. Губы Тормунда прижимаются к его шее, челюсти, а когда он отстраняется, Джон задирает подбородок, и Тормунд целует его так, будто он ждал этого все время. Он ждал, понимает Джон. Ждал, пока Джон сам попросит его об этом. Джон хватает его за плечо, а затем за челюсть. Тормунд нависает над ним, накрывая Джона своим телом. Их дыхание смешивается, жар поднимается под кожей Джона, и теперь, когда он начал целовать Тормунда, он не может остановиться. Он чувствует, как одна ладонь касается его щеки, нежно, так нежно, будто Тормунд думает, что Джон может сломаться, но другая рука скользит вниз по его ноге, сжимая бедро Джона. Джон закидывает ногу на бедро Тормунда, и тот наклоняется, довольно заворчав. В какой-то момент Джон даже не может думать — и не хочет — и в следующий миг он чувствует пальцы Тормунда в своих штанах, а затем вокруг своего члена. Джон задыхается сквозь поцелуй, разрывая его, крепче сжимая руками Тормунда, который хмыкает, целуя его в шею везде, куда только может дотянуться. Движения его руки грубые и быстрые, но Джон нуждается в этом. Тормунд снова целует его, прежде чем он успевает громко застонать и выругаться, и Джон забывает сделать это, как только мужчина наваливается на него всем весом. - Мы могли бы, - говорит Тормунд между выдохами. - Заниматься этим несколько дней. Джон невольно смеется, но это быстро перерастает в стон. Жар слишком силен. Ему душно. Он потеет, и есть что-то первобытное в том, как узел скручивается в его животе, когда он понимает, что стонет прямо в чужие губы. Его трясет под Тормундом, он жадно хватает ртом воздух, в то время как Тормунд убирает волосы с его лица и целует его. Продолжает целовать до тех пор, пока его дыхание не выравнивается. - А как же ты? - спрашивает Джон. - Ты сделаешь это для меня. Позже. - уголки его губ приподнимается. Утром никто не смотрит на них, никто не задает вопросов. В течение дня нет ничего, кроме угрюмых лиц, а вечером — расслабленных. Джон выполняет свое обещание. Хотя он и не может предложить ничего, кроме своей руки, и между ними слишком много одежды и меха, но каким-то образом им это не мешает, и когда они заканчивают, они целуются, как будто нет ничего лучше этого. На самом деле, так и есть, когда всего несколько часов отделяют их от перехода, длинною в день. В скором времени показывается Черный Замок, и оттуда выезжают братья, чтобы наконец поприветствовать шествующих впереди орды.