Вечность в твоих глазах

      Я стоял на пороге дома на площади Гриммо и прощался. День отъезда наконец-то настал. Я ждал этого так долго, что было ощущение вечности. Вторая Магическая война отгремела полгода назад. Она закончилась как-то вдруг, спустя год лишений и скитаний, шесть бесконечно долгих часов адской мясорубки и мучительных месяцев восстановления после третьей в моей жизни смерти.       Мы выжили. Это была победа со слезами на глазах, потому что первым кордоном защиты стали дети. Нам бы сдавать экзамены, учиться, влюбляться, но мы умирали. Снова и снова. Режим тирании убил слишком многих, чтобы эту потерю можно было восполнить, но не тех, кого стоило бы уничтожить. Нас, детей, которых бросили в эпицентр войны, волновало не то, что будет после. Каждый из нас просто хотел жить. Смеяться и веселиться, читать дурацкие журналы, смотреть порнушку и понимать, что все закончилось. Мы так радовались, что все закончилось, что и не подозревали о том, что это только начало другой битвы.       Гремели похороны, звучали поминальные речи, а я словно застыл вне времени и пространства. Тот последний год в палатке, мы четко знали, что делать и куда идти. У нас была цель, а теперь я не знал, как быть и куда себя деть. На промозглой земле в лесах все казалось таким простым и понятным, но на поверку оказалось миражом. Вот стоит «Золотое Трио», но все, что мы чувствуем, это бесконечную усталость. Никто не говорил, что после войны мира еще долго не будет. Никто не предупреждал, что после фронта начинаются кошмары реальной жизни, а наша неприспособленность к ней сделала каждого, попавшего в жернова судьбы, легкой мишенью для безумия. Война сломала нас, но в те первые часы я еще этого не понимал.       Сначала я отправился вместе со всеми в «Нору». Казалось, что все хорошо. Шумная семья, которая пыталась делать вид, что ничего не произошло. Они смеялись, ругались и очень любили друг друга. Мы все пытались жить дальше. В таком немного безумном ритме прошла всего одна неделя, спокойная, как мы и мечтали. Спустя три дня Гермиона отбыла в Австралию на поиски своих родителей. Мы разговаривали с ней по зеркалу пару раз в день, но успехов пока не было. Первым звоночком к резким переменам стал разговор с Джинни.       Она была бледна и грустна, но пыталась держаться. Мы отошли к небольшому озеру недалеко от дома. Именно там она призналась мне, что после битвы в ней что-то перегорело, словно сломалось. Мы проговорили несколько часов, решив остаться друзьями, и это принесло мне невероятное облегчение, потому что я сам чувствовал себя так же. Мы смеялись, что приняли нашу влюбленность, благодарность и желание иметь что-то только свое, за любовь, которую ни один из нас не понимал. На озеро пришли два несчастных человека, а уходили с него хорошие друзья, с чьих плеч упала тяжелая гора.       Тем же вечером, Джин рассказала родителям, что ее пригласили в команду «Холихедские гарпии» на позицию ловца, и она уже подписала с ними контракт, так что завтра она собирает вещи и уезжает строить свое будущее. Ее родители пытались остановить своевольную дочь, но были сбиты с ног неожиданным отпором девушки, которая, сама того не ожидая, получила мою безоговорочную поддержку. Молли долго плакала, Артур пытался давить на жалость, братья пытались замедлить сборы, но, чувствуя рядом мое плечо, милая малышка Джинни не сдалась и вечером следующего дня отбыла навстречу своему новому будущему. Я был рад за нее. Хоть один из нас нашел свой путь.       В тот же день, после ее отъезда я попытался поговорить с мистером и миссис Уизли, но меня никто не стал слушать, только обвинили в ее побеге и в науськивании «запутавшейся девочки» против семьи. Разразился безобразный скандал, в котором все дети приняли сторону родителей, кроме Чарли и Билла, которые жили отдельно и о происходящем не знали. А вот Рон меня неприятно удивил. У него хватило наглости набрасываться на меня с кулаками и обвинять в том, что я не пытался задержать «маленькую дрянь». Финальной точкой этого вечера стал мой уход, после выкрикнутой Джорджем фразы о том, что каждая смерть в этой войне только моя вина.       В тот момент меня словно ударили под дых. Эта семья непримиримо смотрела в мои глаза, а я пытался понять, просто увидеть, что сказано было на эмоциях, просто в порыве гнева. Я искал в их глазах, что на самом деле они так не думают, но не находил и поэтому спокойно поднялся наверх, взял собранный по военной привычке рюкзак, в котором было только самое необходимое, и ушел камином в «Дырявый котел». Было больно. Очень больно. Словно вырезали сердце. Сидя в грязном баре со стаканом дешевого огневиски я осознал, что это конец. Больше нет «Золотого трио», потому что даже если мы помиримся, сказанные слова всегда незримо будут стоять между нами. Тем же вечером, уже находясь в развороченном доме на площади Гриммо, я написал Джинни и посоветовал ей пока не возвращаться домой. А в голове набатом звучал голос Джорджа: ты виноват. Виноват!       Так я остался наедине с самим собой и персональными демонами. Сначала, пока я занимался восстановлением дома, они приходили во снах. Каждую ночь. Снова и снова. Мертвецы, что длинной вереницей кружили вокруг меня, говоря на все лады о том, что я виноват. Я пытался отрешиться от них. Изматывал себя работой по дому, но ничего не помогало. Все это время я не выходил на связь с внешним миром, хотя время от времени кто-то пытался пробить щиты дома.       Это продолжалось пару недель, а потом я увидел кошмар вне сна. Передо мной стоял окровавленный Добби и укоряюще смотрел своими огромными глазами. Эта галлюцинация была настолько реалистичной, что в моей груди очень быстро разрослась паника, и я бросился бежать сломя голову, пытаясь добраться до выхода, но снова и снова натыкаясь на мертвецов, пока они не загнали меня в угол. Страх достиг своего апогея, и я дико закричал, схватившись за голову, пытаясь заставить их уйти. Последнее, что я запомнил, была магия, которая ринулась из меня, уничтожая все на своем пути. Затем я потерял сознание.       Очнувшись, я не обнаружил рядом никого, однако сам дом был очень сильно поврежден. Стихийная магия, подпитываемая моим желанием стереть призраков прошлого с лица земли уничтожила почти все, до чего смогла дотянуться. Разбитая в щепки мебель, дыры в стенах и портрет Вальбурги, как символ неизменности. Она смотрела на меня и молчала, только в глазах ее читалась жалость. С трудом передвигая ослабленными ногами, я пошел в сторону гостиной, но вызвать помощь так и не смог. Отрубился тут же, на полу, не дойдя до камина несколько шагов.       Утром я проснулся полный решимости остановить этот кошмар, но вместо того, чтобы отправиться в больницу, решил, что трудотерапия идеальное решение и снова принялся за восстановление дома. На какое-то время это помогло, и самым страшным оставались лишь сны, но однажды это повторилось. Тогда неимоверным усилием воли я успел добраться до ритуального зала, где и произошел следующий приступ, напитавший своей мощью родовые щиты дома.       Второй приступ стал спусковым механизмом, и это стало происходить все чаще и чаще. С каждым всплеском я становился все слабее и слабее, и вскоре я стал замечать, что закрываюсь от мира. Не прошло и месяца с моего ухода из «Норы» как мое лицо стало словно восковым, скованным. Мышцы не отзывались, словно застряв в одном положении. Все чаще я впадал в прострацию, бессильный даже пошевелиться и тогда приходили мои мертвецы. Мое персональное кладбище. В середине июня случилось то, чего я так сильно боялся. После очередного приступа, встать оказалось непосильной задачей. Я лежал в центре начертанной предками пентаграммы сломанной куклой и осознавал, что скоро умру.       Страха не было. Не было и отчаяния, и желания это изменить. Я ждал прихода смерти, как величайшего блага. Больше всего на свете мне хотелось не рождаться, ну или просто умереть здесь и сейчас. Мой взгляд остановился на светящейся точке на потолке и замер там, словно приклеенный. Я то впадал в забытье, то всплывал на поверхность. Мутное состояние не проходило, пока я не услышал крики и шум. Они приближались, и меня охватывало абсолютное равнодушие. Я ждал их, ощущая, как сердце делает последние судорожные биения и замирает.       Очнулся я уже в больнице, с обычной маггловской капельницей в правой руке. Попытки пошевелиться не увенчались успехом. На стуле рядом со мной сидела Джинни. Она плакала, но улыбалась, шептала слова, которые никак не хотели доходить до израненного сознания.       Прошла пара дней, прежде чем ко мне вернулась небольшая подвижность, буквально для одних пальцев. Все это время меня держали на маггловских транквилизаторах и успокоительных. Джинни приходила либо рано утром, либо поздно вечером. Она много говорила, но я все еще не понимал большую часть ее слов, будто язык был мне незнаком. Но однажды она пропала на несколько дней, а когда появилась, была очень бледной, с красными от недосыпа и слез глазами, завернутая как фарфоровая кукла в черный футляр платья, которое ей удивительно не шло.       Я с огромным трудом сфокусировал на ней взгляд и пытался, если не услышать, то прочесть по губам то, что она говорила, однако ни один из звуков так и не достиг моих ушей. Звенящая тишина была нарушена началом нового приступа. Прямо за спиной Джинни появилась ее семья. Мертвые глаза, с укоризной смотрящие прямо в душу и обгоревшие тела. Пояснения о том, что случилось, стали уже не нужны, потому что понимание больно било по покореженному разуму. Я не мог закричать, ведь те, кого я любил, те, кого был готов простить, несмотря ни на что, стали частью моего кошмара. Наверное, подруга поняла мое состояние, потому что, увидев расширяющиеся в панике зрачки, она сразу нажала на какую-то кнопку. Ворвавшиеся санитары вкололи мне еще одну дозу транквилизатора, спасая от начинающегося кошмара.       На следующий день, после пробуждения ко мне начал возвращаться слух. Я понял это, когда два врача, стоящих рядом с кроватью, обсуждали мою болезнь. Посттравматическое стрессовое расстройство, с их слов штука на диво неприятная и практически не поддающаяся лечению. Сейчас врачи готовились к тому, что нужно усилить наблюдение, из-за того что стадия психического шока может в любой момент перейти в острую кризисную реакцию, что сделает всех людей в округе невольными жертвами моего состояния. Кажется, я не пропустил слово: посмертно.       Надо сказать именно это отрезвило меня, и все время до прихода Джинни я потратил на попытки пошевелить разными частями тела, что получалось с попеременным успехом. Паралич отступал неохотно, не желая выпускать податливую жертву из своих объятий. Подруга появилась только вечером, когда моему телу удалось вернуть только контроль над руками, пришла она в компании осунувшейся и спавшей с лица Гермионой. Увидев, что я смотрю на них, а не «на две тысячи ярдов», обе девушки бросились к моей постели. Они плакали и наперебой пытались рассказать о событиях, которые произошли со дня моего ухода, а я, с трудом двигая непослушными конечностями, гладил обеих по головам, пытаясь успокоить.       История оказалась очень ироничной, на мой взгляд. После того, как я удалился, до семьи Уизли потихоньку стало доходить, КОМУ и ЧТО они наговорили. Дальше события покатились как снежный ком с горы. Они пытались пробиться ко мне, чтобы поговорить, но я упорно не отвечал ни на вызовы, ни на письма. Гермионе не стали ничего рассказывать, только сообщили, что я решил немного побыть затворником и не желаю никого видеть. Время от времени они пытались пробиться в дом в компании авроров или членов «Ордена Феникса», но все попытки были провальными, а дом все больше и больше напоминал классический особняк с привидениями. Через месяц чета Уизли связались с дочерью и подругой, описав ситуацию полностью и без прикрас.       Джинни прибыла в тот же день, и застала дома очень странную картину, в виде людей, которые просто делали вид, что все чудесно. Родители, пытающиеся объяснить свое поведение, вызывали лишь гнев и отвращение, а на мальчишек и вовсе смотреть не хотелось. В тот день все семейство вспомнило, почему женщины их рода настолько пугающие в своей необузданной ярости. На следующий день вернулась Гермиона. Услышав все события, она впала в ярость и, влепив Рону серьезную пощечину, решила остаться не в «Норе», а у подруги. Обе не хотели общаться с остальными и связались со старшими братьями рыжей, которые тоже не были в курсе ситуации. 17 июня приехали Чарли, Флер и Билл со своей командой, которую с трудом смог набрать из друзей. К тому моменту обе девушки убедились, что со мной явно не все в порядке, однако все попытки пробиться сквозь купол были тщетными. На взлом дома с удивительно мощной защитой ушло около двух дней непрерывной работы.       Войдя внутрь, они сразу наткнулись на портрет леди Блек, которая с тревогой в глазах сообщила, что дело очень плохо, и она не видела меня уже несколько дней, потому что после последнего приступа я не поднимался. Именно она сказала ребятам, как обойти защиту родового зала и отдала приказ дому пропустить группу спасения. В подвале они обнаружили меня с уже небьющимся сердцем и сразу отправили в Мунго. Там им и рассказали, что еще несколько минут промедления и спасти меня не удалось бы. Пока врачи пытались удержать меня на этом свете, Билл и Джинни в компании остальных магов, штурмующих дом, крепко разругались с семьей, которую прямым текстом обвинили в происходящем, потому что штатному менталисту удалось найти причину начавшегося кризиса. Два слова, которые спустили пусковой механизм саморазрушения: ты виноват.       После этого семья Уизли пыталась прийти в мою палату, чтобы хоть как-то загладить свою вину, но их не пустили. До моего прихода в относительно нормальное состояние им запрещено было пытаться как-то до меня добраться. Менталист, которого вызвали ко мне, хоть и был откровенно слабеньким, оглядев семью, потребовал оставить Джорджа в соседней палате. Он тщетно пытался убедить рыжих, что его состояние не менее опасно, чем мое. Что именно с таких симптомов начался и мой кризис, но, увы. Уизли оказались глухи к доводам разума, а сам парень на все вопросы отвечал, что все нормально.       Нежелание семьи героев видеть проблему привело ко второй трагедии. Несколько дней назад Джордж, которому и до этого, видимо, снились кошмары, проснулся посреди ночи. Спустившись вниз, он увидел своего потерянного близнеца, что и стало последней каплей. Выброс стихийной магии убил его, не приспособленного к таким потокам в отсутствие брата, и поджег дом. Дело было глубокой ночью, поэтому ни один житель «Норы» уже не проснулся. Первым пожар заметил одинокий Ксено Лавгуд, чья дочь находилась в доме своего жениха, однако авроры прибыли слишком поздно. Спасать было некого. Все, что оставалось служителям правопорядка – это восстановить хронологию событий и убедиться, что трагедия, всего лишь результат родительской безответственности и несчастного случая.