Третий вариант

Питер был в машине, когда все случилось. Но потом он совершенно ничего не вспомнит. Ремень безопасности — скажут врачи, когда будут уверены, что ребенок уснул — сломал мальчику несколько ребер, ушиб грудину и выбил из легких воздух с такой силой, что, вероятно, Питер также потерял сознание в ту секунду, когда автомобиль столкнулся с фурой. Хотя никаких травм головы. Ему действительно повезло, учитывая состояние машины и двух других ее пассажиров. Чудо, если так подумать. Ни сотрясения, ни повреждения мозга. Потеря памяти — результат затемнения, которое произошло из-за внезапного опустошения легких. Внезапное, насильственное исчезновение воспоминаний. Питер, может, и не вспомнит аварии, но он будет помнить эту фразу еще очень долго. Дядя Бен приходит через минуту и видит, что Питер проснулся. Он застывает в дверном проеме, представляясь мальчику размытым пятном, достаточно далеким, чтобы Питер мог только представить, каким измученным должно быть лицо мужчины. Чувство печали ощутимо острее реальности, вызывая ощущение, будто Питер глотает битое стекло — и тогда Бен делает шаг к нему. И реальность становится хуже. Конечно. Именно так работает боль. — Привет, Питер, — произносит дядя. Его голос хриплый. Глаза красные. Но он не плачет, присаживаясь на край кровати. — Ты должен спать, приятель. — Где мои очки? Это не то, что Питер хочет спросить. У него в голове без устали вертится: «Где мои родители?», но его рот, похоже, не подчиняется ему сегодня. Бен на минуту прикрывает глаза, а после медленно, со вздохом отвечает: — Думаю, мне… придется купить тебе новые. — Ты купишь? «Почему мой папа не сможет этого сделать?» Дядя Бен тяжело сглатывает. — Да, Пит. Я. — Значит, я поеду с тобой. «Значит, они мертвы». Дядя Бен кивает. Питер начинает плакать. Впервые, это именно то, что он хочет сделать.

***

После того, как бинты снимают, и боль от переломов более или менее проходит, наступает этап принятия. Этап, когда слезы (такое долгожданное облегчение в тот первый день в больнице — доказательство того, что он все еще контролирует свое тело) становятся чем-то ужасным, непредсказуемым, появляясь так внезапно и часто, что Питер начинает чувствовать, что печаль контролирует его, а не наоборот. Питер плачет, когда Бен показывает ему новую комнату (на самом деле не новую, потому, что Питер останавливался здесь, когда его родители были в командировках, но теперь это не гостевая комната. Это его комната). Он плачет, когда Бен ставит перед ним тарелку с переваренными спагетти в самую первую ночь у дяди. Он плачет перед всеми в первый же день пятого класса, потому, что, по-видимому, никто не сказал учителю, почему Питер перевелся. И первое, что она делает, представляя мальчика — просит рассказать остальным детям, чем занимаются его родители. (Ребенок по имени Флэш смеется над ним на перемене. Другой ребенок, Нед, говорит, что Флэш — придурок. И это единственная хорошая вещь за тот день). Но иногда, все бывает совершенно по-другому. Иногда бывает, что Питер не думает о своих родителях или вообще о чем-либо, и вдруг по его щекам текут горячие слезы. Это происходит, когда он делает свою домашнюю работу — тогда слезы превращают текст в размытые голубые пятна. Это происходит, когда он смотрит «Спанч Боба» по утрам в субботу. Он пытается скрыть это от Бена. Не все — это было бы невозможно. Но необъяснимые слезы он пытается скрыть. По крайней мере, он старается, бросаясь в ванную или отворачиваясь, пока это не прекращается. Питер не хочет, чтобы Бен спрашивал, почему он плачет. Ведь Питер и сам не знает, и он боится, что если не сможет объяснить, Бен подумает, что он сломлен. Питер боится, что сломается. И кроме того, он знает, что Бен не просил об этом. О нем. О ребенке. Питер всегда очень любил дядю. Всякий раз, когда он приезжал сюда, они с женой Бена — Мэй — смотрели старые черно-белые фильмы ужасов, или Бен брал его с собой на Кони-Айленд, или они вместе чинили вещи в старом проржавевшем подвале, который Бен арендовал в Джерси… Но даже в десять лет Питер знает, что есть разница между выходными и тем, чтобы жить с ребенком двадцать четыре на семь. Всякий раз, когда эти необъяснимые слезы появляются, Питер вспоминает то, что Бен говорил, когда он возвращал его родителям в конце одного из подобных выходных: — Я бы действительно хотел знать, как вы справляетесь с этим маленьким чертенком. Слава богу, я могу его вам вернуть. Бен говорил это так, словно это была шутка. Его родители смеялись. Питер смеялся. Он так думал, по крайне мере. Но сейчас, оглядываясь назад, он не может точно вспомнить интонацию, и когда он пытается вспомнить выражение лица Бена, с которым тот говорил, глаза дяди становится черными, как у одного из монстров из тех старых фильмов ужасов. Что, если Бен все еще хочет вернуть его? Так что Питер скрывает эту, может быть, разбитость. Он прячет ее в затуманенных зеркалах ванной комнаты, прижимая рукава ко рту и прикрывая глаза, когда дядя не смотрит. Он хорошо это скрывает, по крайней мере, он так думает. Пока однажды он не сможет. Они идут по мужскому отделу Росс. Бен оглядывается вокруг, как будто бы впервые оказался в подобном магазине, а Питер идет за ним, проводя руками по рубашкам, которые ему слишком велики, потому рассчитаны на возраст 10-12 лет, в то время, как Питер все еще носит 7-9, хотя ему уже стукнуло одиннадцать пару месяцев назад. Это первый раз, когда им пришлось покупать одежду после аварии. И это хорошо. Это, ведь, просто одежда. Питеру и раньше приходилось покупать тонны одежды, и в будущем ему придется покупать тонны одежды. Ему не нравилось ходить по магазинам, когда он делал это с мамой. На самом деле, он ненавидел это. И еще это дурацкое чувство, которое он испытывает прямо сейчас. Как будто он станет чужим, если ему придется отказаться от своих старых футболок. Как будто родители не узнают его в новых футболках. Но все это не имеет смысла, потому что его родители мертвы. Все это не имеет никакого смысла, так же, как и тот факт, что, когда Бен поворачивается, чтобы изучить бирку на рубашке с зеленым супергероем, Питер начинает рыдать. — Извини, — выпаливает Питер, когда Бен опускается перед ним на одно колено, хватая его за плечи и глядя ему прямо в глаза, словно ожидая, что мальчик внезапно исчезнет. — Мне очень жаль. — Пит, — отвечает Бен, — Питер, приятель, что происходит? Ты поранился? Питер качает головой. Слез на его щеках так много, что они летят во все стороны. — Я просто… я просто… я не знаю, — искренне признается мальчик. — Понятия не имею. Я не знаю, — он закрывает глаза ладошками, скидывая очки. Питер слышит, как оправа стучит по линолеуму, но никто не поднимает ее. — Пожалуйста, не злись. — С ума сошел? Питер, дорогой, с чего бы мне злиться? Бен никогда раньше не называл его так. Он называл его только «приятель» или просто «Пит» до сегодняшнего дня. Странная нежность заставляет Питера поднять глаза. Бен не выглядит злым. Он выглядит… Испуганным. Уставшим. Но не злым. — Мне жаль, что тебе приходится это делать, — наконец шепчет мальчик. — Мне жаль, что тебе приходится заботиться обо мне. Глаза Бена стремительно намокают. Питеру становится страшно, и он перестает плакать. — Милый, — говорит Бен. — Нет. Дядя крепче сжимает плечи Питера. Он смотрит в пол, только на секунду, чтобы успокоиться, и его слеза капает рядом со слезами Питера. Но когда мужчина поднимает глаза, выражение его лица кажется свирепым. — Питер, — говорит он, — то, что случилось с твоими родителями… Это было худшее, что когда-либо случалось со мной. — Питер вздрагивает. — А ты? Ты — самое лучшее. Величайший подарок, который я когда-либо получал. Я всегда, всегда буду хотеть заботиться о тебе. Понимаешь? После этого все становится лучше.

***

Оказывается, Бен знал о «скрытых» слезах. Почти все. Он просто не знал, как лучше об этом сказать. Предпочел оставить Питера в покое, но после инцидента в Россе, Бен меняет тактику. — У тебя грустный вид, — говорит он всякий раз, когда на лице Питера появляется отстраненное выражение, говорящее о приближающемся эпизоде неконтролируемых слез. — Хочешь поговорить об этом? Бен не давит, но и не дает мальчику спрятаться. Когда слезы стихают, они сидят вместе и смотрят телевизор, ожидая, когда приступ окончательно пройдет. А когда они не сидят так, Бен обнимает его и заставляет замолчать, и Питер даже не возражает. Это заставляет его чувствовать себя маленьким ребенком, потому, что именно так он себя чувствует, когда это происходит. Когда он чувствует, что все, что он действительно хочет — объятий. Родители никогда не обнимали его. Разве что, кроме быстрого объятия перед сном или после школьной игры. Питер никогда не обижался и даже не думал об этом, но он рад, что дядя Бен другой. Кажется, ему нравится обнимать Питера. Иногда, дядя просит об этом, даже когда Питер не плачет, и через некоторое время Питер перестает чувствовать себя виноватым, когда он просит объятий в ответ. — Ты счастлив, Питер? — Бен спрашивает его однажды, пока они сидят на диване. Телевизор выключен. Они оба читают одинаковые экземпляры «Там, где растет красный папоротник», хотя Бен явно устал после двойной смены. Но ему надо читать эту книгу. В этом месяце Бен занимается с читательским кружком в школе. — Не совсем, — отвечает Питер, хмурясь в текст. — Это очень удручающая история, дядя Бен. Бен улыбается, и усталость медленно пропадает с его лица. — Подожди до следующего месяца, тебя заставят читать «мост в Терабитию», — он закрывает свой экземпляр и кладет его на кофейный столик. — Но я говорил не о книге. Я имею в виду… В общем, наверное. Ты счастлив? Питер хмурится еще сильнее. Бен никогда не спрашивал его раньше об этом. Он иногда спрашивает, почему мальчик грустит, но только когда начинается слезный эпизод. — Э-э, да, — нервничая, отвечает Питер. — Я имею в виду, конечно. — Нет, я не об этом, — продолжает Бен. — Я не ищу конкретного ответа, Пит. Я действительно хочу знать. Я имею в виду правду. Ты счастлив? У Питера появляется это чувство в горле, то самое, которое обычно означает, что слезы уже в пути. Он смотрит в книгу, пожимая плечами. Делает вид, что читает, надеясь, что Бен закончит на этом. Бен не заканчивает. Он кладет руку на книгу Питера и ждет, пока тот посмотрит на него в ответ. — Пит, — говорит он. — Знаешь, у боли нет срока годности. Тебе позволено грустить столько, сколько нужно. — Но я хочу быть счастливым, — сглотнув, отвечает Питер. — Я имею в виду, мне не нравится так жить. Это просто… — Это просто не дом твоих родителей. Питер кивает. — Я хочу, чтобы ты знал, — вздохнув, продолжает Бен, — все в порядке. И если тебе грустно, ты можешь сказать мне… Ты можешь сказать мне, пока все не стало плохо. Мне не будет больно. На самом деле, я был бы счастлив узнать, что ты можешь мне доверять. Понимаешь? Питер делает вид, что обдумывает вопрос, но на самом деле он просто выжидает, пока ощущение битого стекла в его горле не пройдет, и он сможет улыбнуться, но только слегка. — Ты странный парень, дядя Бен. Бен обнимает Питера. — Конечно, приятель.

***

Питер ожидает, что Бен успокоится после их разговора, но оказывается, что дядя только начал. — Ты счастлив? — спрашивает он, когда Питер заканчивает работу над проектом научной ярмарки. — Ты счастлив? — спрашивает он, когда Питер выходит с красными глазами из особенно продолжительного душа. — Ты счастлив? — спрашивает он почти каждый день, когда приходит домой с работы. Сначала Питер просто пожимает плечами. Бен никогда не давит. Но вопрос всегда возвращается, и через некоторое время, не задумываясь, Питер начинает честно отвечать. — Я не знаю, — говорит он за ужином, потому что не знает, почему запах макарон и сыра заставляет его бежать в свою комнату (позже он поймет, что это потому, что его мама делала макароны с сыром, когда он болел). — Не сегодня, — говорит он в тот день, когда Флэш запихал его в шкафчик возле спортзала, хотя Нед спас его почти мгновенно. — Нет, — говорит он в первую годовщину смерти родителей. Он много говорил об этом в то время. Но годовщина проходит. Время все расставляет на свои места. Питер вырастает из всей своей старой одежды, но он обнаруживает, что ему действительно нравится то, что Бен покупает в качестве замены. Ему нравятся странные футболки и кофты с яркими принтами и научными каламбурами. Флэш продолжает мучить его — после школьного дня, посвященного здоровью человека, он называет его «пенис Паркер». И, к сожалению, эта кличка прилипает. Но, в то же время, он и Нед становятся ближе. Достаточно ближе для того, чтобы ребята могли проводить целые дни у Паркера дома. Бен уже гораздо лучше готовит спагетти, гамбургеры и даже, в конце концов, может сварганить слегка пригоревшую курицу в духовке. — Я довольно неплох, — говорит Питер, когда Бен спрашивает, получил ли он награду за эссе о «мост в Терабитию». — Думаю, да, — говорит он в первый день учебы в шестом классе и пытается сделать вид, что не замечает старания дяди контролировать свою мимику, когда мальчик машет на прощание. На зимних каникулах в этом году Бен берет его в Рокфеллеровский центр, чтобы посмотреть на рождественскую елку и покататься на коньках. Питер никогда не был тут — когда он был маленьким, он заболевал каждый раз, когда оставался на улице зимой больше пятнадцати минут. Но за последний год он сильно вырос (хотя все еще был самым маленьким в классе), и с лета у него было всего несколько простуд, да и за последние шесть месяцев ему почти не приходилось пользоваться ингалятором. Именно поэтому Бен решается рискнуть. Питер… Не великий конькобежец. Бен, который играл в хоккей в колледже, изо всех сил пытается помочь, держа мальчика за руки и таща его вверх каждый раз, когда он спотыкается, но, неудивительно, что общая грациозность, с которой Питер живет всю жизнь, распространяется и на коньки. И к тому времени, когда они решают сделать перерыв, мальчик покрыт симфонией маленьких синяков, несмотря на пятнадцать слоев одежды. — Мы можем пойти домой, — предлагает Бен, подходя к Питеру, ожидающему на скамейке, и протягивает ему какао и хот-дог. — Я обещаю, что не обижусь, если ты не станешь олимпийским фигуристом. Питер смотрит на дерево высотой в пять этажей, покрытое золотой и серебряной мишурой, блестящее, хотя и не освещенное. Его взгляд переходит на семью на льду, когда он берет еду. Папа катится, волоча сына за собой, а его мама и сестра подбадривают со стороны. «Мы с Беном так выглядели», — думает Питер, хотя с ними и нет мамы с сестрою, чтобы аплодировать успехам. Но мальчику не хочется плакать. На самом деле, эта мысль заставляет его улыбнуться. Он смотрит на дядю, когда тот садится рядом с ним, и обнимает его. — Эй, Бен! — Да, приятель? — Я действительно счастлив. Он не возражает, когда Бен отворачивается и ворчливо кашляет. Он знает, наконец, что слезы не всегда бывают плохими.

***

Когда-то дядя Бен был женат. Питер с теплотой вспоминает жену Бена, которая некоторое время была его тетей. Он помнит, как она ходила с ними на все карнавалы и в кино. Как все они смеялись, когда она или Бен пытались приготовить ужин, потому, что они оба были отвратными поварами. Он помнит, что Бен много улыбался, когда она была рядом. Больше, чем сейчас, хотя через какое-то время после аварии все стало легче. Питеру она тоже очень нравилась, но она ушла еще до того, как он переехал к Бену. — Развод, — объяснила ему мама. — Такое иногда случается. Никто не виноват. Она имела в виду это, как утешение, но для Питера это имело обратный эффект: он задался вопросом, могут ли его родители развестись так же просто, если никто не виноват? Развод. Большое неоново-красное слово, написанное на гильотине, в воображении Питера. Долгое время ему казалось, что это худшее, что может случиться в жизни. Теперь ему так не кажется. И все же, Питеру стукнуло двенадцать, когда он, наконец, решился спросить. И даже сейчас, это оказалось не столько мужество, сколько его неспособность молчать, становившаяся все более серьезной проблемой по мере взросления Питера. — Почему вы расстались с Мэй? — однажды за ужином он выпаливает что-то невнятное, а потом краснеет, как помидоры черри в его увядшем салате, которые мальчик стал тут же пристально разглядывать. Бен откладывает вилку. Удивление, как и многие другие выражения лица Бена, появляется мягко. Он задумчиво смотрит на Питера. — Так ты знаешь, что мы с ней иногда болтаем? — спрашивает он. Уши Питера горят. Он медленно помешивает салат. — Да. Я имею в виду, типа того. Думаю, у тебя такое выражение лица. И ты ведешь себя тихо и все такое, — Питер пожимает плечами. — Извини. Нам не обязательно говорить об этом. Но когда мальчик смотрит на лицо Бена, он не видит злобы. — Знаешь, — отвечает дядя, — многие по-настоящему умные дети довольно глупы, когда дело доходит до понимания чужих эмоций. Почему ты не можешь быть одним из тех детей? Питер улыбается. — Прости, дядя Бен. Думаю, я… Попытаюсь быть глупее? Бен качает головой и улыбается в ответ: — Нет, мне слишком нравится хвастаться тобой, — говорит он. Улыбка испаряется. — Именно об этом мы с Мэй и говорили. Я рассказывал ей о твоих успехах в математике. — Вы говорите обо мне? Бен кивает. Он наблюдает за лицом Питера, как будто чего-то ждет, но Питер не уверен, что именно. Мальчик слишком удивлен, чтобы думать об этом. — Она меня помнит? — удивляется Питер. — Кто смог бы забыть такую уродливую моську? — Ха-ха, — Питер закатывает глаза, хмуря брови. — Если вы разговариваете, почему развелись? Разве разговоры не означают, что она тебе все еще нравится? — Она мне все еще нравится, — подтверждает Бен. — Она особенная женщина. — Так почему бы тебе не жениться на ней еще раз? Питер сразу понимает, что сказал что-то не то. Выражение лица Бена меняется, становится неподвижным и задумчивым. Питер сглатывает, и заставляет себя не оглядываться на тарелку, пока дядя Бен размышляет над ответом. — Иногда, — медленно начинает он, — оставаться вместе — это не просто вопрос любви. Иногда, два человека могут очень сильно любить друг друга, но у них это просто… Не получается. Не получается делать все так, как нужно. Понимаешь? Питер больше не чувствует голода. Он кладет вилку и отодвигается от стола. — Питер, — резко говорит Бен. — Я говорю не о нас, приятель. Романтическая любовь отличается от того, что есть у нас с тобой. Мы семья. — Когда женишься, становишься семьей. Бен так долго молчит, что Питер в конце концов пытается украдкой взглянуть на него из-под опущенных бровей, и тогда мужчина поднимает взгляд. — Тебя беспокоит, что здесь только мы? — наконец, спрашивает Бен. — Нет, — Питер выпрямляется на стуле. — Нет, я… Это здорово. Я не пытаюсь жаловаться на свою жизнь или что-то в этом роде. Просто так, — он жует губу. — Окей. Ты все время спрашиваешь, счастлив ли я? Это, знаешь, немного раздражает. — Эй, я просто пытаюсь… — Знаю, знаю. Ты хочешь убедиться, что я в порядке. Все нормально, дядя Бен. Но… Ты счастлив? Я знаю, что делаю тебя счастливым. Не волнуйся. Но ты счастлив? Счастлив? — он снова пожимает плечами. — Думаю, это все, что меня интересует. Бен больше ничего не говорит, но между глазами у него появляется морщинка, и Питер знает, что это происходит только тогда, когда дядя напряженно думает.

***

Однажды в мае приезжает Мэй. Она остается всего на неделю, но они вместе ходят на пляж, смотрят пьесу и даже гуляют по Таймс-Сквер, несмотря на толпы туристов, потому, что Мэй постоянно говорит, как сильно скучает по Нью-Йорку. Глостер, где живет ее семья, уже не тот. — Омаров больше, чем людей, — восклицает она. — Все, что мне нужно, — это нью-йоркский хот-дог, и клянусь, все, что я могу найти там — это роллы с лобстером. Она смеется, когда дядя Бен покупает ей на обед ролл из омаров, смеется еще сильнее, когда он достает хот-дог, который все время прятал за спиной. — Мы просто друзья, — говорит Бен после отъезда Мэй. — Угу, — отвечает Питер и делает вид, что не замечает, как Бен расплывается в улыбке еще несколько недель спустя. Даже когда он думает, что Питер не видит. В то лето снова наступает «май». И дважды осенью. Бен много улыбается в это время. «Хорошо, когда они оба счастливы», — думает Питер.

***

Но через некоторое время Мэй перестает их навещать.

***

— Питер, — огрызается Бен, когда мальчик спрашивает, «почему» в тысячный раз. — Не всегда есть явная причина, ясно? Иногда все не может быть просто черно-белым. — Это глупо, — говорит Питер. — Это жизнь, приятель. Питер хлопает дверью, закрываясь в своей комнате. Он ожидает, что дядя придет за ним, как обычно. Но этого не случается.

***

Ранней весной дядя Бен теряет работу. Он находит еще две на замену, но зарплата все еще слишком мала по сравнению с предыдущей, так что Бен все меньше и меньше появляется дома. После ухода Неда, Питер делает уроки в одиночестве, и иногда он слишком устает ждать дядю. Ждать, когда услышит щелчок входной двери, означающий, что Бен дома. Как и после смерти родителей, Питер начинает чувствовать себя отвратительно, не понимая почему. Но это не то чувство, как тогда. Это не слезы. Не боль. Это ощущение жара в груди, липкость в горле, которая не проходит, пока он не закричит. И иногда Питер кричит. Он кричит, когда дядя Бен отчитывает его за немытую посуду. Кричит, потому, что не понимает, что с ним происходит. Когда он не кричит, он молчит. Как и Бен.

***

Однажды ночью Питер просто лежит в постели, смотрит, как время на его электронных часах подходит все ближе к полуночи и прислушивается к двери, как в его голове неожиданно появляется мысль: «Мне не обязательно здесь оставаться». Поэтому он надевает кроссовки, натягивает куртку, выскальзывает из окна и спускается по пожарной лестнице, не зная, куда идет, пока не оказывается в круглосуточном магазине за углом. Он покупает на карманные деньги Кока-Колу и пачку мармеладных червей, чувствуя себя немного взволнованным, ведь парень за прилавком даже не смотрит на него, когда проталкивает сдачу через пуленепробиваемое стекло. Питер забирает свою добычу домой и съедает ее на пожарной лестнице, а, когда входная дверь, наконец, открывается около часа ночи, он залезает обратно в окно и ложится в постель. Но Бен идет прямо в свою комнату, не проверяя Питера, и через секунду мальчик слышит, как скрипят пружины матраса, пока дядя укладывается спать.

***

На этот раз приятно не думать о том, почему он делает то, что делает. Приятно не думать о том, что он чувствует. Питер просто уходит.

***

Через несколько месяцев Бен оказывается тем, кто просто уходит.

***

Питер соскальзывает с потрепанного старого стула рядом со столом помощника шерифа, где он сидит последние три часа. Помощник шерифа исчез час назад. В середине ночи остальная часть участка практически пуста. Питер на цыпочках проходит мимо единственного человека в комнате: спящего за столом детектива, что привел его сюда. Мальчик осторожно открывает входную дверь, чтобы только проскользнуть на улицу, и сразу же направляется к таксофону, который видел там раньше, вытаскивая из заднего кармана джинс пару-тройку четвертаков. Питер ушел в галерею игровых автоматов. Четвертаки проваливаются в щель таксофона с таким звоном, будто молоток стучит по наковальне. Бен работал в ночную смену. Питер, каждой ночью все смелее выходивший из дома на свои прогулки, в тот день сел на автобус до аркадных автоматов, совершенно забыв, что галерея работает до полуночи. Палец, которым Питер набирает номер, все еще покрыт коркой крови. Он как мог вытерся полотенцем, которое дал ему помощник шерифа, но она у него под ногтями. Руки дрожат, когда он нажимает на древние кнопки. Питер помнит наизусть только два номера, первый — Бена. Он набирает второй. Он решил дойти до дома пешком. Во всяком случае, Бен не проверял его по ночам. Он сможет добраться до дома до трех утра, если пойдет достаточно быстро. Но не успел он пройти и двух кварталов, как зазвонил сотовый. — Алло? — отзывается женский голос на другом конце. Питер не может говорить. Он рассказывал полицейским, что произошло уже несколько раз, но теперь, когда это действительно важно, он не может сказать ни слова. На этот раз на лице Бена не было привычной мягкости. — Алло? — повторяет голос. — Не знаю, слышите ли Вы меня, но я Вас не слышу. — Господи Иисусе, — выдохнул Бен, заметив мальчика. — Господи Иисусе, Питер, ты как будто совершенно ничего не боишься. Ты хоть представляешь, насколько опасным может быть этот город поздно ночью? — Это я, — шепчет Питер. — Ты ведешь себя так, будто со мной случилось что-то ужасное, — сказал Питер, стыдясь, но скрывая раздражение. — Тебе не нужно было проделывать весь этот путь. Я бы и сам дошел до дома. Пауза. — Простите, повторите еще раз? — Черта с два ты мог бы. Тебе тринадцать лет! Уже давно стемнело! Ты умный малый, малыш, но, черт возьми, иногда ведешь себя слишком тупо. — Это я, — чуть громче, — Питер. — Питер? Дорогой, что случилось? Сейчас середина ночи. Откуда ты звонишь? Питер сглатывает. — Ты можешь приехать за мной? — Мне казалось, ты говорил, что я всегда умен. — Да, — Бен шел быстро, не пытаясь скрыть раздражения. — И ты ведешь себя так, будто это значит, что ты можешь делать все, что захочешь. Интеллект — это не просто бесплатный пропуск, который позволяет тебе делать все что захочешь, манипулировать мной и убегать из дома. Интеллект — это дар, Питер, но любой дар — это ответственность. — Что случилось, Питер? У нее встревоженный голос. Паника нарастает. — Может быть, я не хочу быть ответственным все время. Может быть, мне не нравится быть школьной белой вороной, дядя Бен, ты думал об этом? Может быть, иногда я просто хочу повеселиться. — Бен мертв, — говорит он. Бен строго посмотрел на Питера, оказавшись повернутым спиной к темному переулку. — Ответственность, — сказал он, — это не выбор. — Его подстрелили. Долгое, долгое молчание. — Питер. Я приду за тобой, хорошо? Я иду за тобой. Большая, грубая рука падает мальчику на плечо как раз в тот момент, когда время разговора истекает. Телефон лязгает, пока Питер сбрасывает вызов. Он поворачивается к суровому, но сочувствующему офицеру. — Твои опекуны здесь, сынок, — говорит мужчина. Мэй никогда не появится.